III

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 

Отвергнув приведенные определения, приступим сами  непосредственно к решению этой проблемы.

Отметим прежде всего, что во всех приведенных формулах стремятся прямо выразить природу религии в  целом. Действуют так, как если бы религия составляла  нечто вроде неделимой сущности, тогда как в действительности она есть целое, состоящее из частей это более или менее сложная система мифов, догм, обрядов, церемоний. Но целое можно определить только по отношению  к образующим его частям. Поэтому более методичным  будет охарактеризовать элементарные явления, из которых всякая религия происходит и которые предшествуют возникновению системы, произведенной их соединением. Этот метод тем более необходим, что существуют  религиозные явления, которые не относятся ни к какой  определенной религии. Таковы явления, образующим содержание фольклора. В целом это осколки исчезнувших  религий, неорганизованные пережитки, но есть среди  них также и такие, которые образовались самопроизвольно под влиянием локальных причин. В наших европейских странах христианство постаралось поглотить и ассимилировать их, оно придало им христианский оттенок. Тем не менее, многие из них сохранились до недавнего времени или продолжают еще сохранять относительно самостоятельное существование: праздники майского дерева, летнего солнцестояния, карнавалы, разнообразные верования, относящиеся к местным духам,  демонам и т. п. Хотя религиозный характер этих фактов  постепенно ослабевает, их религиозное значение все же  таково, что оно позволило Маннхардту и его школе  обновить науку о религиях. Определение, которое бы их  не учитывало, включало бы поэтому не все, что религиозно.

Религиозные явления совершенно естественным образом разделяются на две основные категории: верования  и обряды. Первые – это состояния сознания, они состоят  в представлениях; вторые – это определенные способы

действия. Между этими двумя классами фактов существует такое же существенное различие, какое отделяет  мышление от движения.

Обряды могут быть определены и отделены от других человеческих действий, особенно от нравственных, только специфической природой их объекта. В самом деле, – нравственное правило предписывает нам, точно так же, как и обряд, некие способы действия, но обращенные к объектам иного рода. Стало быть, нужно охарактеризовать объект обряда, чтобы иметь возможность охарактеризовать сам обряд. А специфическая природа этого объекта выражена в веровании. Поэтому определить  обряд можно только после того, как определено верование.

Все известные религиозные верования, будь они простые или сложные, содержат одну и ту же общую черту:  они предполагают классификацию реальных или идеальных явлений, которые представляют себе люди, на два класса, два противоположных рода, обозначаемых –  обычно двумя различными терминами и достаточно хорошо выражаемых словами: светское и священное. Разделение мира на две области, из которых одна включает  в себя все, что священно, другая – все, что является светским,– такова отличительная черта религиозного  мышления. Верования, мифы, догмы, легенды – это или  представления или системы представлений, выражающие природу священных явлений, свойства и способности, которые им приписываются, их историю, их отношения между собой и со светскими явлениями. Но под   священными явлениями не следует понимать только те личные существа, которые называют богами или духами;  утес, дерево, родник, камень, кусок дерева, дом, словом,  любая вещь может быть священной. Обряд может иметь, эту особенность; не существует даже обряда, которому  бы она в какой-то степени не была присуща. Существуют слова, выражения, формулы, которые могут исходить только из уст посвященных персонажей; существуют  жесты, движения, которые не могут выполняться всеми.

Если ведическое жертвоприношение было таким действенным, если даже, согласно мифологии, оно порождало богов, а не было всего лишь средством завоевания их  расположения, то потому, что оно обладало силой, подобной силе наиболее священных существ. Стало быть  круг священных объектов не может быть определен раз  навсегда; их распространенность бесконечно меняется  вместе с религиями. Вот как буддизм оказывается религией; дело в том, что, за отсутствием богов, он предполагает существование священных явлений, а именно, четырех благородных истин и проистекающих из них действий.

Но до сих пор мы ограничились перечислением некоторых священных явлений, взятых в качестве примеров; теперь нам нужно указать, какими общими признаками  они отличаются от явлений светских.

Можно было бы прежде всего попытаться определить  их по тому месту, которое обычно приписывается им в  иерархии существ. Их часто рассматривают как более  высокие в достоинстве и могуществе по сравнению со  светскими явлениями и особенно с человеком, когда он  только человек и сам по себе не содержит ничего священного. В самом деле, его представляют себе как занимающего по отношению к ним низшее и зависимое положение; и это представление, безусловно, небеспочвенно.  Только в этом нет ничего, что было бы действительно характерно для священного. Подчиненности одного явления другому недостаточно для того, чтобы последнее  было священным по отношению к первому. Рабы зависят  от своих хозяев, подданные – от своего короля, солдаты – от своих командиров, низшие классы – от правящих, скупой – от своего золота, честолюбивый – от  власти и от тех, в чьих она руках. Но если иногда и  говорят о человеке, что его религия – это существа или  явления, за которыми он признает таким образом высшую ценность и своего рода превосходство по отношению к себе,– то ясно, что во всех этих случаях слово  «религия» используется в метафорическом смысле и в  этих отношениях нет ничего собственно религиозного.

С другой стороны, не следует упускать из виду, что  существуют священные явления любой степени, и среди  них есть такие, в отношении которых человек чувствует

себя относительно свободно. Амулет носит священный  характер, однако внушаемое им уважение не содержит  ничего исключительного. Даже перед лицом своих богов  человек не всегда находится в столь явном состоянии  неполноценности, ибо весьма часто случается, что он  оказывает на них настоящее физическое принуждение,  чтобы добиться от них того, что он желает. Фетиш, которым недовольны, бьют, если только с ним не примиряются в случае, когда он в конце концов оказывается  более податливым в отношении желаний своего обожателя. Чтобы вызвать дождь, бросают камни в родник или  в священное озеро, где, как предполагается, обитает бог  дождя; этим способом рассчитывают обязать его выйти и  обнаружить себя. К тому же, если и верно, что человек зависит от своих богов, то зависимость эта взаимна. Боги также нуждаются в человеке; без даров и жертвоприношений они бы умерли. Нам представится случай показать, что эта зависимость богов от своих приверженцев  сохраняется вплоть до возникновения самых идеалистических религий.

Но если чисто иерархическое отличие – критерий  одновременно слишком широкий и слишком неточный,  то, для определения священного по отношению к светскому остается лишь их разнородность. Но эта разнородность оказывается достаточной для характеристики отмеченной классификации явлений и ее отличия от любой  другой благодаря одной своей важной особенности: она абсолютна. В истории человеческой мысли нет другого примера двух категорий вещей, столь глубоко дифференцированных, столь радикально противостоящих друг другу. Традиционная оппозиция добра и зла ничего не значит по сравнению с этой; ибо добро и зло суть два противоположных вида одного и того же рода, а именно, морали, так же как здоровье и болезнь суть лишь два  различных аспекта одной и той же категории фактов –  жизни, тогда как священное и светское всегда и везде  воспринимались человеческим умом как два отдельных  рода, как два мира, между которыми нет ничего общего.

Энергии, действующие в одном из них,– не просто те  же, что и в другом, но более высокой степени; они иные по своей природе. В разных религиях эта оппозиция  воспринималась по-разному. В одних, чтобы разделить  эти два рода явлений, казалось достаточным поместить  их в различные области физической Вселенной; в других, одни явления отбрасываются в идеальную и трансцендентную среду, тогда как материальный мир предоставлен остальным явлениям в полную собственность. Но  хотя формы контраста изменчивы, сам факт контраста  универсален.

Это, однако, не означает, что одно существо никогда  не может перейти из одного мира в другой, но способ  этого перехода, когда он происходит, делает очевидной  существенную двойственность этих двух сфер. В действительности он заключает в себе настоящую метаморфозу. Особенно убедительно это доказывают обряды инициации, в том виде, как они практикуются бесчисленным множеством народов. Инициация – это длинный ряд  церемоний, цель которых – ввести молодого человека в религиозную жизнь; он впервые выходит из сугубо светского мира, в котором протекала его раннее детство, с  тем, чтобы войти в круг священных явлений. И это изменение состояния рассматривается не как простое и  постепенное развитие предсуществующих зародышей,  но как трансформация totius substantiae. Утверждается,  что в этот момент молодой человек умирает, что определенная личность, которою он был, перестает существовать, а другая мгновенно заменяет предыдущую. Он возрождается в новой форме. Считается, что подобающие церемонии осуществляют эту смерть и это возрождение, понимаемые не просто в символическом смысле,  но буквально. Не есть ли это доказательство того, что

между светским существом, которым он был, и религиозным существом, которым он становится, существует качественное различие?

Разнородность эта такова, что часто вырождается в  настоящий антагонизм. Оба мира воспринимаются не  только как разделенные, но как враждебные и ревниво  соперничающие друг с другом. Поскольку принадлежать  целиком к одному из них можно только при условии  полного ухода из другого, человека призывают полностью  удалиться от светского, чтобы вести исключительно религиозную жизнь. Отсюда монашество, которое наряду с  естественной средой, в которой большинство людей живет мирской жизнью, искусственно организует другую  среду, закрытую для первой и стремящуюся стать почти  ее противоположностью. Отсюда мистический аскетизм, цель которого – искоренить в человеке все, что может в  нем оставаться от привязанности к светскому миру. Отсюда, наконец, все формы религиозного самоубийства, логически увенчивающего этот аскетизм, ибо единственный способ полностью избежать светской жизни – это в  конечном счете уйти из жизни вообще.

Оппозиция этих двух родов, к тому же, выражается  вовне посредством видимого признака, позволяющего  легко узнать эту весьма специфическую классификацию  везде, где она существует. Поскольку понятие священного в мышлении людей всегда и повсюду отделено от  понятия светского, поскольку мы усматриваем между  ними нечто вроде логической пустоты, ум испытывает  неодолимое отвращение к тому, чтобы соответствующие  явления смешивались или даже просто оказывались в  контакте. Ведь такое смешение или даже чрезмерно тесное соприкосновение слишком сильно противоречат  состоянию диссоциации, в котором эти понятия оказываются в сознаниях. Священная вещь – это главным образом та, которой непосвященный не должен, не может  безнаказанно касаться. Конечно, этот запрет не может доходить до того, чтобы сделать невозможной всякую  коммуникацию между обоими мирами, так как если бы

светское не могло вступать ни в какие отношения со священным, последнее было бы бесполезно. Но помимо  того, что вступление в эти отношения само по себе всегда  является тонкой процедурой, требующей определенных  предосторожностей и более или менее сложной инициации, оно невозможно даже без того, чтобы светское не  утратило своих специфических черт, без того, чтобы оно  само стало священным в какой-то мере, до какой-то  степени. Обе категории не могут сближаться между собой и в то же время сохранять свою собственную сущность.

На сей раз у нас есть первый критерий религиозных  верований. Несомненно, внутри этих двух основных родов, имеются вторичные виды, которые также в той или  иной мере несовместимы между собой. Но характерно  для религиозного явления именно то, что оно предполагает всегда двойственное разделение познанной и познаваемой Вселенной на два рода, охватывающих все  сущее, но радикально исключающих друг друга. Священные вещи – это те, которые защищены и отделены  запретами; светские вещи – те, к которым эти запреты  применяются и которые должны оставаться на расстоянии от первых. Религиозные верования – это представления, выражающие природу священных вещей и их  отношения либо между собой, либо со светскими вещами.  Наконец, обряды – это правила поведения, предписывающие, как человек должен вести себя со священными  вещами.

Когда известное число священных явлений поддерживает между собой отношения координации и субординации, так что они образуют более или менее единую  систему, не входящую, однако, ни в какую другую систему того же рода, тогда совокупность соответствующих  верований и обрядов составляет определенную религию. По этому определению видно, что религия не связана  непременно с одной и той же идеей, не сводится к  единственному принципу, который, дифференцируясь

соответственно обстоятельствам, к которым он применяется, был бы по своей сути повсюду самотождественным: это целое, образованное из разнообразных и относительно индивидуализированных частей. Каждая однородная группа священных вещей или даже каждая сколько-нибудь значительная священная вещь образуют организующий центр, к которому тяготеет какая-то группа  верований и обрядов, особый культ; и нет такой религии,  какой бы единообразной она ни была, которая бы не признавала множественность священных явлений. Даже  христианство, по крайней мере в его католической форме, допускает существование, помимо личности Божества (как тройственного, так и единого), Святой Девы, ангелов, святых, душ умерших и т. п. Поэтому религия,  обычно не сводится к единственному культу, но состоит  в системе культов, наделенных известной автономией. Эта автономия к тому же изменчива. Иногда они иерархизированы и подчинены какому-нибудь господствующему культу, которым они в конце концов даже поглощаются; случается также, что они просто соседствуют или образуют конфедерацию. Религия, которую мы изучим, представляет нам пример как раз последней организации.

Одновременно становится ясно, что могут существовать группы религиозных явлений, которые не принадлежат ни к одной из устоявшихся религий; дело в том,  что они еще не интегрированы или уже не интегрированы в какую-то религиозную систему. Если одному из культов, о которых только что шла речь, удается сохраниться в силу особых причин, тогда как целостность,  часть которой он составлял, исчезла, то и он выживет  лишь в состоянии дезинтеграции. Именно это произошло со множеством аграрных культов, переживших самих  себя в фольклоре. В некоторых случаях это даже не культ, а простая церемония, отдельный обряд, сохранивший свое существование в такой форме.

Хотя это лишь предварительное определение, оно  позволяет уже увидеть общие контуры того, как должна  ставиться проблема, необходимо господствующая в на уке о религиях. Когда думают, что священные существа

отличаются от других только большей интенсивностью  приписываемой им силы, вопрос о том, как у людей  могло возникнуть понятие о них, выглядит довольно  просто: достаточно исследовать, каковы те силы, которые своей исключительной энергией могли достаточно  сильно поразить человеческий ум, чтобы внушить религиозные чувства. Но если, как мы попытались установить, священные вещи по своей природе отличаются от  светских вещей, если сущность их иная, то проблема гораздо сложнее. Тогда следует задаться вопросом о том,  что могло заставить человека увидеть в мире два разнородных и несравнимых мира, в то время как ничто в  чувственном опыте, казалось бы, не должно было внушать ему идею столь радикальной двойственности.