I

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 

Одно из понятий, которые считаются обычно характерными для всего религиозного – это понятие сверхь-

естественного. Оно обычно применяется ко всякой категории явлений, выходящей за пределы нашего разума  сверхъестественное – это мир таинственного, непознаваемого, непостижимого. Религия, стало быть, представляет собой нечто вроде умозрительного размышления о всем том, что не поддается научному и, шире, строгому мышлению. «Религии,– говорит Спенсер,– диаметрально противоположные своими догмами, едины в молчаливом признании того, что мир со всем его содержимым и  окружением есть тайна, жаждущая объяснения»; поэтому он видит их сущность в «вере в вездесущность чего- то, что превосходит разум». Точно так же Макс Мюллер  видел во всякой религии «усилие к постижению непостижимого, к выражению невыразимого, устремление к бесконечному».

Несомненно, чувство таинственного играло важную  роль в некоторых религиях, особенно в христианстве.  Следует также добавить, что его значение удивительным  образом менялось в различные эпохи истории христианства. Были периоды, когда это понятие отходило на второй план и исчезало. Например, для людей XVII в. догма  не содержала в себе ничего смущающего разум; вера без  труда мирилась с наукой и философией, а мыслители вроде Паскаля, живо чувствовавшие то, что в вещах глубоко непонятно, настолько мало гармонировали со своей  эпохой, что оставались непонятыми своими современниками. Было бы поэтому несколько поспешно делать из  идеи, подверженной периодическим исчезновениям, основной элемент даже одной христианской религии.

Во всяком случае, несомненно, что она весьма поздно  появляется в истории религий; она совершенно чужда не  только народам, называемым первобытными, но также и  всем тем, которые не достигли известной степени интеллектуальной культуры. Конечно, когда мы видим, как они  приписывают ничтожным предметам необычайное могущество, населяют Вселенную странными принципами, сотканными из совершенно бессвязных элементов и наделенных какой-то трудно вообразимой вездесущностью, мы охотно обнаруживаем в этих концепциях атмосферу тайны. Нам кажется, что люди могли смириться со столь  смущающими современный разум понятиями только  вследствие неспособности найти такие, которые были бы  более рациональными. В действительности, однако, эти  удивляющие нас объяснения представляются первобытному человеку простейшими в мире. Он не видит в них  нечто вроде ultima ratio, которому ум подчиняется лишь  за неимением лучшего, но наиболее непосредственный  способ, которым он представляет себе и понимает то, что  наблюдает вокруг себя. Для него нет ничего странного в  том, что можно голосом или жестами управлять стихиями, останавливать или замедлять движение звезд, вызывать или прекращать дождь и т. д. Обряды, используемые им для обеспечения плодородия почвы или плодовитости животных, которыми он питается, не более иррациональны в его глазах, чем в наших глазах технические  приемы, используемые нашими агрономами для тех же  целей. Силы, которые он приводит в действие этими разнообразными средствами, ему представляются не содержащими ничего особенно таинственного. Это силы, которые несомненно отличаются от тех, которые изучает и  учит нас использовать современный ученый: они иначе  ведут себя и требуют иных способов воздействия. Но для  того, кто в них верит, они не менее понятны, чем сила  тяжести или электричество для нынешнего физика. К  тому же мы увидим далее в этой же работе, что понятие  естественных сил весьма вероятно произошло из понятия  сил религиозных; стало быть, между первыми и последними не может быть пропасти, отделяющей рациональное от иррационального. Даже тот факт, что религиозные  силы часто мыслятся в форме духовных сущностей, сознательных воль, отнюдь не есть доказательство их иррациональности. Разум на отвергает a priori предположение, что так называемые неодушевленные тела, подобно  телам человеческим, могут быть наделены умом, хотя  современная наука с трудом допускает эту гипотезу.  Когда Лейбниц предложил понимать внешний мир как

огромное сообщество умов, между которыми существуют,  и только и могут существовать, духовные отношения, он считал свою позицию рационалистической и не видел в  этом универсальном анимизме ничего, что могло бы задеть разум.

К тому же идея сверхъестественного в том виде, как  мы ее понимаем, возникла недавно; она предполагает в действительности противоположную идею, отрицанием  которой она является и которая не содержит в себе  ничего первобытного. Для того, чтобы о некоторых фактах можно было сказать, что они сверхъестественные,  нужно было уже обладать чувством, что существует естественный порядок вещей, т.е., что явления Вселенной связаны между собой необходимыми отношениями, называемыми законами. Когда этот принцип был  принят, все, что нарушает эти законы, с необходимостью  должно было представляться находящимся как бы вне  природы и, следовательно, вне разума; ибо все, что  естественно в этом смысле, также и рационально, а эти  необходимые отношения лишь выражают то, как явления логически следуют друг за другом. Но это понятие об  универсальном детерминизме – недавнего происхождения; даже величайшим мыслителям классической древности не удалось его осознать в полной мере. Это завоевание позитивных наук, это постулат, на котором они  основываются и который они обосновали своими успеха- ми. Но постольку, поскольку их не было или они не были  достаточно прочными, постольку самые чудесные события на могли иметь ничего такого, что не было бы вполне  постижимым. Поскольку не было известно, что в существующем порядке вещей устойчиво и незыблемо, поскольку в нем видели творение случайных волеизъявлений,  должны были находить естественным, чтобы эти воле- изъявления или другие могли произвольно изменять  сложившийся порядок. Вот почему чудесные вмешательства, которые древние приписывали своим богам, не  были в их глазах чудесами в современном смысле этого  слова. Это были для них прекрасные, редкостные или  страшные зрелища, предметы удивления или восхищения (θαύμαια,mirabilia, miracula), но они никоим образом не видели в них нечто вроде просветов в таинственном мире, куда разум не может проникнуть.

Мы можем лучше понять это мышление благодаря  тому, что оно не исчезло полностью из нашей жизни. Хотя принцип детерминизма теперь прочно утвердился в физических и естественных науках, он всего лишь  столетие назад начал внедряться в науках социальных, и его авторитет в них еще оспаривается. Лишь небольшое число умов по-настоящему прониклись идеей, что общества подчинены необходимым законам и образуют естественную сферу действительности. Отсюда следует, что  в них считают возможными подлинные чудеса. Допускают, например, что законодатель может создать институт  из ничего простым приказанием, выражающим его волю,  что он может превратить одну социальную систему в  другую, точно так же, как верующие многих религий  допускают, что божественная воля извлекла мир из небытия или может произвольно превращать одни существа в другие. В том, что касается социальных фактов, у  нас еще мышление первобытных людей. И тем не менее,  хотя в области социологии многие наши современники  по-прежнему придерживаются столь обветшалой концепции, это не значит, что социальная жизнь кажется им  загадочной и таинственной. Наоборот, если они так легко  довольствуются этими объяснениями, если они упорствуют в этих иллюзиях, постоянно опровергаемых опытом,  то потому, что социальные факты кажутся им яснейшей  вещью в мире; потому, что они не чувствуют их реальную загадочность; потому, что еще не признали необходимость опираться на трудоемкие средства естественных наук, чтобы постепенно рассеять эти сумерки. То же  умственное состояние обнаруживается в основе многих  религиозных верований, поражающих нас своим упрощенным пониманием вещей. Не религия, а наука объяснила людям, что вещи сложны и трудны для понимания.

Но,– отвечает Джевонс,– человеческий ум не нуждается в собственно научной подготовке, чтобы заметить, что между фактами существует определенная последовательность, постоянный порядок следования и, чтобы, с  другой стороны, увидеть, что этот порядок часто нарушается. Случается, что внезапно происходит затмение  солнца, что дождя нет в то время, когда он ожидается,  что луна после ее периодического исчезновения появляется с опозданием и т. п. Поскольку эти события выходят  за пределы обычного хода вещей, их связывают с необычными, исключительными причинами, т. е., в общем,  неестественными. Именно в этой форме идея сверхъестественного родилась в самом начале истории и именно  таким образом, начиная с этого времени, религиозное мышление приобрело свой собственный объект.

Но прежде всего сверхъестественное отнюдь не сводится к непредвиденному. Новое составляет часть природы точно так же, как и его противоположность. Хотя  мы и устанавливаем, что вообще явления следуют друг  за другом в определенном порядке, мы наблюдаем также, что порядок этот всегда лишь приблизительный, что он не тождественен самому себе от одного раза к другому, что он содержит всякого рода исключения. Даже при  незначительном жизненном опыте мы привыкаем к тому,  что наши ожидания нередко нас обманывают, и это  случается слишком часто, чтобы казаться нам необычным. Известная степень случайности – это данность  нашего опыта, точно так же, как и известное единообразие; у нас нет поэтому никакого основания связывать  первую с причинами и силами совершенно отличными от  тех, которыми вызывается второе. Таким образом, для  того, чтобы у нас была идея сверхъестественного, нам  недостаточно быть свидетелями неожиданных событий;  нужно еще, чтобы они воспринимались как невозможные, т. е. несовместимые с порядком, который, правильно или нет, представляется нам с необходимостью заключенным в природе вещей. Но это понятие необходимого  порядка было постепенно построено позитивными науками, и следовательно, противоположное понятие не могло  им предшествовать.

Более того, каким бы образом ни представляли себе  люди новшества и случайности, обнаруживаемые в опыте, в этих представлениях нет ничего, что могло бы послужить для характеристики религии. Ведь религиозные  концепции прежде всего имеют целью выразить и объяснить в вещах не исключительное и анормальное, а наоборот, постоянное и регулярное. Чаще всего боги гораздо

меньше служат объяснению отклонений, странностей и  аномалий, чем обычного хода Вселенной, движения звезд,  ритма времен года, ежегодного роста растений, непрерывности видового развития и т. д. Стало быть, понятие религиозного далеко не совпадает с понятиями необычного и непредвиденного. Джевонс отвечает, что это понимание религиозных сил не является первобытным. Вначале ими объясняли беспорядочное и случайное, и только  впоследствии их стали использовать для объяснения упорядоченных явлений природы. Но мы не видим, что могло заставить людей последовательно приписывать им  столь явно противоположные функции. Кроме того, гипотеза, согласно которой священные существа вначале специализируются в отрицательной роль нарушителей порядка, совершенно произвольна. В самом деле, мы увидим далее, что, начиная от самых простых известных нам  религий, их важнейшей задачей было позитивное поддержание нормального течения жизни.

Таким образом, идея таинственного не содержит в себе ничего исходного. Она не дана человеку изначально; это человек выковал ее своими собственными руками  одновременно с противоположной идеей. Вот почему она  занимает какое-то место лишь в небольшом числе развитых религий; Стало быть, из нее нельзя делать характеристику религиозного явления, не исключая из определения большинство фактов, которые надлежит определить.