ГЛАВА V

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 

СООБРАЖЕНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО АБСТРАКТНЫХ

И ОБЩИХ ИДЕЙ, ИЛИ КАКИМ ОБРАЗОМ

ИСКУССТВО РАССУЖДАТЬ СВОДИТСЯ

К ХОРОШО ПОСТРОЕННОМУ ЯЗЫКУ

Абстрактные

и общие идеи

суть не что иное,

как наименования

Общие идеи, образование которых мы объяснили, составляют часть полной идеи каждого из индивидов, которым они соответствуют, и на этом осно­вании их рассматривают как част­ные идеи. Например, идея человека составляет часть пол­ных идей Петра и Павла, поскольку равным образом мы находим ее и в Петре, и в Павле.

Нет человека вообще. Значит, эта частная идея совсем не имеет реальности вне нас, а имеет ее только в нашем уме, где существует отдельно от полных, или индивидуаль­ных, идей, часть которых она составляет.

Она имеет реальность в нашем уме лишь потому, что мы рассматриваем ее как обособленную от каждой инди­видуальной идеи; на этом основании мы называем ее абстрактной, ибо «абстрактный» означает не что иное, как «обособленный».

Следовательно, все общие идеи являются также абстрактными идеями, и вы видите, что мы образуем их, когда берем в каждой индивидуальной идее то, что присуще всем.

Но какова, в сущности, та реальность, которую имеет общая и абстрактная идея в нашем уме? Это идея есть лишь имя (nom) а если она представляет собой нечто иное, она с необходимостью перестает быть абстрактной и общей.

Например, когда я думаю о человеке, я могу усматри­вать в этом слове одно лишь общее наименование (denomi­nation); в этом случае совершенно очевидно, что моя идея, так сказать, вписана в это имя, что она нисколько не выходит за его пределы и что, следовательно, она является не чем иным, как самим этим именем.

Напротив, если, думая о человеке, я усматриваю в этом слове нечто другое, а не просто наименование, то я в самом деле представляю себе человека; и в этом случае человек в моем уме, как и в природе, не может быть абстрактным и общим.

Значит, абстрактные идеи — это лишь наименования. Если бы мы непременно хотели подразумевать под ними нечто другое, мы были бы похожи на художника, который упорно желает нарисовать человека вообще и тем не менее всегда рисует лишь индивида 18.

Следовательно,

искусство рассуждать

сводится к хорошо

построенному языку

Это соображение относительно абст­рактных и общих идей доказывает, что их ясность и точность зависят исключительно от порядка, в котором мы создали наименования классов, и что, следовательно, для определения этого вида идей есть только одно средство — хорошо построить язык.

Это соображение подтверждает то, что мы уже доказа­ли,— насколько необходимы для нас слова. Ибо если бы мы совсем не имели наименований, мы совсем не имели бы абстрактных идей; если бы мы совсем не имели абстракт­ных идей, мы не имели бы ни родов, ни видов; а если бы мы не имели ни родов, ни видов, мы не могли бы ни о чем рассуждать. Ведь если мы рассуждаем лишь с помощью этих наименований, то это новое доказательство того, что мы рассуждаем хорошо или плохо только с помощью этих наименований, а это — новое доказатель­ство того, что мы рассуждаем хорошо или плохо лишь потому, что наш язык хорошо или плохо построен. Значит, анализ научит нас рассуждать лишь постольку, поскольку, обучая нас определять абстрактные и общие идеи, он будет обучать нас хорошо строить наш язык; и все искусство рассуждать сводится к искусству хорошо говорить.

Следовательно, говорить, рассуждать, создавать себе общие, или абстрактные, идеи — это по существу одно и то же; и эта истина, будучи совершенно простой, могла бы сойти за открытие. Конечно, об этом не догадывались; это проявляется в манере говорить и рассуждать, в зло­употреблениях общими идеями, наконец, в трудностях, которые встречают в понимании абстрактных идей те, у кого их так мало.

Искусство рассуждать сводится к хорошо построенному языку лишь потому, что сам по себе порядок в наших идеях — это только субординация, существующая между, •названиями, данными родам и видам; и так как мы имеем новые идеи лишь потому, что образуем новые классы, очевидно, что определять идеи мы будем так же, как и сами классы. Тогда мы будем рассуждать хорошо, потому что аналогия будет руководить нами в наших суждениях, так же как и в понимании слов.

Эта хорошо известная истина предохранит нас

от многих заблуждений

Будучи убеждены в том, что клас­сы — это лишь наименования, мы и не подумаем, что в природе существу­ют роды и виды, и увидим в словах роды и виды лишь способ классифи­цировать вещи соответственно отношениям, в которых они находятся к нам или друг к другу. Мы признаем, что можем открыть только эти отношения, и не станем думать, будто можем сказать, каковы вещи сами по себе. Таким образом, мы избегнем множества заблуждений. Если мы заметим, что все эти классы необходимы нам только потому, что, для того чтобы составить себе отчетли­вые идеи, нам нужно расчленить предметы, которые мы хотим изучить, мы не только признаем ограниченность нашего ума, но увидим также, где проходят его границы, и не будем помышлять переступить их. Мы не будем погружаться в бесполезные вопросы. Вместо поисков того, чего мы не можем найти, мы будем искать то, что нам доступно. Для этого нужно будет лишь образовать точные

идеи, а это мы сумеем сделать, если сумеем пользоваться словами.

Ведь мы сумеем пользоваться словами, когда, вместо того чтобы искать в них сущности, которых мы не могли в них предполагать, будем искать в них только то, что мы в них предположили,— отношения, в которых вещи находят­ся к нам и друг к другу,

Мы сумеем ими пользоваться, когда, рассматривая их относительно границ нашего ума, будем считать их только средством, в котором мы нуждаемся, чтобы думать. Тогда мы почувствуем, что определять выбор слов должна самая большая аналогия, что она должна определять все их значения. И мы по необходимости ограничим количество слов настолько, насколько это потребуется. Мы не будем без конца блуждать среди пустых различений, разделений, подразделений и иностранных слов, которые становятся варварскими в нашем языке.

Наконец, мы сумеем пользоваться словами, когда ана­лиз привьет нам навык искать их первоначальное зна­чение в их первом употреблении, а все другие значения — в аналогии.

Именно анализ

создает язык

и порождает

искусства и науки

Только этому анализу мы обязаны способностью абстрагировать и обобщать. Значит, он создаст языки, он дает нам точные идеи всех видов. Одним словом, именно благодаря анализу мы способны создавать искусства и науки. Скажем лучше, именно он их создал. Он сделал все открытия, а мы лишь следовали за ним. Воображение, которому приписывают все таланты, было бы ничем без анализа. Оно было бы ничем! Я ошибаюсь: оно было бы источни­ком мнений, предрассудков и заблуждений; и у нас были бы лишь нелепые мечты, если бы иногда воображение не направлялось анализом. В самом деле, создают ли что-нибудь другое писатели, которые имеют только воображе­ние?

Путь, который указывает нам анализ, отмечен рядом хорошо сделанных наблюдений, и мы идем по нему уверен­ным шагом, потому что всегда знаем, где находимся, и всегда видим, куда идем. Кроме того, анализ дает нам все, что может нам как-то помочь. Наш ум, столь слабый сам по себе, находит в нем всевозможные рычаги и наблюдает явления природы с такой же легкостью, как если бы он сам их упорядочил.

Истину нужно искать,

следуя анализу, а не воображению

Но чтобы лучше судить о том, чем мы обязаны анализу, его нужно хоро­шо знать, иначе результат анализа покажется нам произведением во­ображения, потому что идеи, которые мы называем абстрактными, уже не относятся к чувствам и мы думаем, что они происходят не из чувств. И так как тогда мы не увидим, что у них общего с нашими ощущениями, мы вообразим, будто они суть что-то другое. Если нами завладеет это заблуждение, мы будем ослеплены относи­тельно их происхождения и формирования, мы не сможем увидеть, что они собой представляют, и тем не менее будем думать, что видим это; у нас будут лишь призраки. Идеи будут представляться нам сущностями, которые сами по себе имеют существование в душе, врожденными сущ­ностями, или сущностями, последовательно присоединен­ными к нашей сущности. В других случаях это будут сущности, которые существуют только в боге и которые мы видим только в нем 19. Подобные фантазии непременно уведут нас с дороги открытий, и мы пойдем от одного заблуждения к другому. Однако это системы, которые создает воображение; если однажды мы их примем, мы лишимся хорошо построенного языка и будем обречены рассуждать почти всегда плохо, потому что мы плохо рассуждаем о способностях нашего ума.

Как мы уже отметили, не так вели себя люди, вышед­шие из рук творца природы. Хотя тогда они искали, не зная, чего ищут, они искали хорошо и часто неосознанно находили то, что искали. Их потребности, которые дал им творец природы, и условия, в которые они были поставле­ны, вынуждали их наблюдать и часто предостерегали не давать воли своему воображению. Анализ, который созда­вал язык, создавал его хорошо, так как он всегда определял смысл слов. Язык, который не имел большого словаря, но был хорошо создан, вел к самым необходимым открытиям. К сожалению, люди не умели наблюдать, как они обучаются. Можно было бы сказать, что они способны делать хорошо только то, что они делают безотчетно; и философы, которые должны были бы прояснить этот вопрос, проявляя большую просвещенность, чем первые люди, часто искали, ничего не находя или впадая в заблуждение («Курс занятий», «Об искусстве мыслить», ч. II, гл. 5).