9

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

Говоря языком сражений, спор о женщинах сохранял оппозицию этому открытому, публичному презрению в течение четырехсот лет. <…>

К концу восемнадцатого века, однако, новое радикальное содержание стало преобразовывать тематические интересы старой дискуссии. Оправдание работающих женщин и проституток в призывах Мэри Рэдклиф, вера в равенство полов и равное гражданство  женщин и мужчин со стороны Мэри Хей и Мэри Уоллстоункрафт, положили начало обсуждению экономических, политических и сексуальных аспектов надвигающегося женского движения. Феминисты, которых взволновала Французская революция, хотя все еще противодействовали женоненавистничеству, почувствовали себя частью нового и обнадеживающего будущего для женщин. Они были воодушевлены идеей прогресса и сознательного изменения общества. Феминисты реагировали на изменения, которые, как им казалось, неконтролируемы, или на пуританскую революцию, которая служила главным образом для того, чтобы подтвердить их подчинение мужчинам. Поскольку отсутствовало видение социального движения, направленного на изменение событий, их интерес заключался в развитиии сознания. С помощью пера они могли, по крайней мере, противостоять психологическим следствиям того, что, как они чувствовали, было новым и устойчивым ухудшением положения женщин.

Сознание и культура

До наших дней любой феминист, последовавший за Кристиной Пизанской, должен был пройти через своеобразный кризис сознания, который она описала с такой же самоуверенностью, какую Петрарка привнес в его внутреннюю борьбу с пробуждающимся новым этосом. В отличие от ранних гуманистов Кристина, однако, не могла обратиться к классическому образованию, чтобы оно направило ее к ее новой интеллектуальной позиции. Она должна была противостоять тому, что казалось, и что все еще кажется авторитетным среди ученых по поводу подчиненности женщин.

Степень мужского презрения по отношению к женщине, проявлявшегося не только в отдельных произведениях, но находившего выход фактически в работах всех философов, поэтов, образованных людей в целом, казалась Кристине Пизанской настолько огромной, что поначалу она даже не пыталась усомниться в правоте мужчин. Действительно, разве можно было предположить, что “столько выдающихся мужчин… так часто лгали”? “Невозможно найти ни одну книгу по [моральной философии], где автор в той или иной главе не обвинял бы [женщин]”.

Взяв тему женоненавистничества, Кристина начала изучать женский опыт. “Я начала исследовать себя и свое положение как женщины”, - писала она. Она обращалась к другим женщинам, “к принцессам, великим дамам и к многочисленным благородным женщинам более низкого социального положения, все из них свободно говорили мне о частных и искренних мыслях, которые я могла знать сама, если свидетельства столь многих мужчин были правдой”. Но до того, как были предприняты эти первые усилия развить сознание, Кристина внутренне пережила пренебрежительное отношение к своему полу. “Я более полагалась на суждения других, нежели на то, что я чувствовала или думала сама”. Не имея связи с основанием истины, своим собственным опытом и опытом других женщин, она была охвачена мужским презрением к женщинам. На память приходило все больше и больше авторов, которые находили ее и всех женщин “отвратительной”, “сосудом, как говорят люди, зла и всех пороков”. Погруженная в печаль, это первая феминистка-теоретик нашла себя “презирающей себя и женственность”, обвиняющей создателя, поскольку она не была “рождена в этот мир мужчиной”.