15

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

В завершение сказанного я считаю необходимым заметить, что мне лично термин «прогресс» даже в тех узких границах, где его эмпирическое применение не вызывает сомнения, представляется неуместным. Одна­ко запретить кому бы то ни было пользоваться теми или иными терминами нельзя, а недоразумений можно в конечном счете избежать. Прежде чем мы закончим, следует остановиться еще на одной группе проблем — на значении рациональности в эмпирических науках.

В тех случаях, когда нечто нормативно значимое становится объектом эмпирического исследования, оно в качестве объекта лишается  своего нормативного ха­рактера и рассматривается как «сущее», а не как «зна­чимое». Так, например, если статистическая операция сводится к установлению «ошибок» в определенной сфе­ре профессионального исчисления — что может иметь вполне научное значение, — то правила таблицы умноже­ния будут для нее «значимы» в двояком совершенно различном смысле. В одном случае их нормативная значимость будет, конечно, безусловно предпосылкой ее собственных подсчетов. В другом случае — когда объек­том исследования будет степень правильного приме­нения таблицы умножения — этот вопрос в чисто логи­ческом аспекте примет иной характер. Тогда применение таблицы умножения теми лицами, чьи исчисления состав­ляют объект статистической проверки, рассматривается как фактическая, привитая им воспитанием и поэтому привычная максима поведения, действительное приме­нение которой устанавливается в зависимости от ее повторяемости, совершенно так же, как объектом стати­стических подсчетов могут быть определенные явления психического заболевания. Тот факт, что таблица умно­жения нормативно «значима», то есть «правильна», в том случае, когда «объектом» является ее применение, во-

обще не рассматривается как предмет исследования и логически совершенно безразличен. Проверяя статисти­ческие подсчеты, проведенные исследуемыми лицами, статистик вынужден, конечно, в свою очередь следовать той же условности, применению таблицы умножения. Однако ему совершенно так же пришлось бы применять «неправильные» с точки зрения нормативной оценки ме­тоды исчисления, если бы они считались «правильны­ми» в какой-либо группе людей и в его задачу входило бы статистически обследовать степень повторяемости их фактического, «правильного» с точки зрения этой груп­пы применения. Таким образом, для эмпирического, как социологического, так и исторического, рассмотре­ния наша таблица умножения, превращаясь в объект исследования, становится только конвенционально зна­чимой в определенном кругу людей максимой практиче­ского поведения, которую применяют с большей или меньшей степенью приближенности, и ничем иным. При объяснении пифагорейской теории музыки всегда при­ходится исходить из «ложного» (для нашего знания) определения, в соответствии с которым 12 квинт равны семи октавам. Совершенно так же и в истории логики необходимо принимать историческую данность проти­воречивых (с нашей точки зрения) логических построе-ний; по-человечески понятен гнев по поводу «абсурдных домыслов», которым разразился в этой связи один до­стойный всяческого уважения историк средневековой логики; однако к науке это уже не имеет отношения.

Подобная метаморфоза нормативно значимых истин в конвенционально значимые мнения, которой подвластны все духовные образования (включая логические и мате­матические идеи) с того момента, когда они становятся объектом рефлексии, рассматривающей их под углом зре­ния их эмпирического бытия, а не их (нормативно) пра­вильного смысла, существует совершенно независимо от того факта, что нормативная значимость логических и математических истин является вместе с тем безусловной априорной данностью всех эмпирических наук. Менее проста их логическая структура в той (уже затронутой нами выше) функции, которую они осуществляют при эмпирическом исследовании духовных связей, что следу­ет в свою очередь тщательно отделять от их положения в качестве объекта исследования и -от их положения в качестве a priori данных условий. Каждая наука, изу-

чающая духовные и социальные связи, всегда есть наука о человеческом поведении (под данное понятие подпадает также любой акт мышления и любой психический habitus*). Наука стремится «понять» это поведение и тем самым, «поясняя, интерпретировать» его процесс. Здесь мы не можем заниматься сложным понятием «понимание». В этой связи нас интересует только один его специфический аспект —«рациональное истолкова­ние». Мы «понимаем», конечно, без каких-либо объясне­ний, когда мыслитель «решает» определенную проблему таким способом, который мы сами считаем нормативно «правильным», когда, например, какой-либо человек «правильно» считает, что для задуманной им цели он применяет «правильные» (с нашей точки зрения) сред­ства. Наше понимание этих актов столь очевидно именно потому, что речь идет о реализации объективно «зна­чимого». Тем не менее не надо думать, что в этом случае нормативно правильное предстает—в логическом ас­пекте — в той же структуре, как в своем общем зна­чении в качестве априорного условия научного исследо­вания как такового. Напротив, его функция в качестве средства «понимания» ничем не отличается от той, ко­торая осуществляется при чисто психологическом «вчув-ствовании» в логически иррациональные связи эмоцио­нального и аффективного характера, когда задача сводится к их понимающему познанию. Средством понимающего объяснения является здесь не нормативная правильность, а, с одной стороны, конвенциональная привычка исследователя и педагога мыслить так, а не иначе: с другой — способность при необходимости, понимая, «вчувствоваться» в мышление, отклоняющееся от того, к которому он привык, и представляющееся ему поэтому нормативно «неправильным». Уже тот факт, что «неправильное» мышление, «заблуждение» в принципе столь же доступно нашему пониманию, как «правильное». доказывает ведь. что мышление, принимаемое нами в качестве нормативно «правильного», выступает здесь не как таковое, а только как наиболее понятный кон­венциональный тип. А это приводит нас к последнему выводу о роли нормативно правильного в социологи­ческом знании. Даже для того, чтобы «понять» «неверное» исчисление или «неправильный» логический вывод, чтобы уста­новить и показать их влияние и фактические следствия, необходимо не только произвести проверку (что само собой разумеется), совершив их «правильный» подсчет или логическое переосмысление, но и точно определить средствами «правильного» исчисления или «правильного» логического мышления именно ту точку, в которой ис­следуемые расчеты или логическое построение отклоня­ются от того, что проводящий проверку исследователь считает нормативно «правильным» со своей точки зрения. И совсем не только в педагогической практике, о чем говорит Виндельбанд во введении к своей «Истории философии» (образно называя это «предупредительными сигналами», предостерегающими от «тупиков»),—это не более чем положительный побочный результат работы историка. И не потому, что в каждой исторической проб­лематике, объектом которой служит какое-либо логи­ческое, математическое или иное научное знание, един­ственно возможной основой, определяющей выбор при отнесении к ценности, может быть только значимая для нас ценность «истины», а следовательно, и прогресс в направлении к ней. (Впрочем, даже здесь следует пом­нить об указании Виндельбанда, что «прогресс» в этом его смысле очень часто, минуя прямой путь, идет — по экономической терминологии —«выгодным для производ­ства обходным путем» через «заблуждения» и перепле­тение различных проблем.) Упомянутое требование не­обходимо потому, что те аспекты, в которых изучаемое в качестве объекта духовное образование отклоняется (или в той мере, в какой оно отклоняется) от «правиль­ного», с точки зрения исследователя, часто относятся, по его мнению, к наиболее специфически «характерным», то есть к таким, которые либо непосредственно соотне­сены с ценностью, либо являются в каузальном значении важными в связи с другими ценностно соотнесенными явлениями. Это, как правило, происходит тем чаще, чем в большей степени основополагающей ценностью исто­рического исследования является ценность истины опре­деленных мыслей, следовательно, прежде всего — в исто­рии какой-либо «науки» (например, философии или такой теоретической науки, как политическая экономия). Однако совсем не обязательно только здесь; подобное, близкое, во всяком случае, положение создается повсюду, где предметом изображения служит субъективное по своему намерению, рациональное поведение вообще, где, следовательно, ошибки «мышления» или «исчисления» могут образовать каузальные компоненты поведения. Так, например, для того чтобы «понять» ведение войны — пусть даже не обстоятельно или в деталях, — необхо­димо представить себе на той и другой стороне сражаю­щихся идеального полководца, которому совершенно ясна как общая ситуация, так и дислокация сторон, а также вытекающие из всего этого возможности достиг­нуть in concrete однозначной цели — уничтожения воен­ной мощи противника, — и который на основании такого знания действует безошибочно и логически «непогреши­мо». Ибо только в этом случае может быть однозначно установлено, как каузально повлияло на ход событий то обстоятельство, что реальные полководцы не обладали ни подобным знанием, ни подобной безошибочностью суждений и вообще не были просто рационально мысля­щими машинами. Значение рациональной конструкции состоит здесь, следовательно, в том, что она служит средством для правильного каузального «сведения». Совершенно таков же смысл тех утопических конструк­ций строго и безошибочно рациональных действий, кото­рые создаются «чистой» экономической теорией.

Для каузального сведения эмпирических процессов нам необходимы рациональные конструкции, будь то эмпирические, технические или логические, которые дадут ответ на вопрос: каковы были бы фактические обстоятельства, отражающие внешнюю связь событий или мыслительное образование (например, философскую систему), при абсолютной рациональной, эмпирической и логической «правильности» и «непротиворечивости». Логически конструкция подобной рационально «правиль­ной» утопии — лишь одно из множества возможных формирований «идеального типа», как я (ввиду отсутст­вия иного термина) определил подобные понятийные образования. Ведь можно, как уже было сказано, не только представить себе ситуацию, в которой характер­ные ложные выводы или определенное типическое, не соответствующее цели поведение могут быть полезнее правильной конструкции; но более того, существуют целые области поведения (сфера «иррационального»), где наилучшие результаты достигаются не с помощью наиболее логической рациональности, а посредством однозначности, полученной на основе изолирующей абстракции. Фактически, правда, исследователь чаще всего пользуется нормативно «правильно» сконструированными «идеальными типами». Однако при этом важно помнить, что с логической точки зрения нормативная «правиль­ность» последних не составляет наиболее существенного. Исследователь, характеризуя специфическое убеждение людей определенной эпохи, может сконструировать как тип убеждений, лично ему представляющийся этически нормативным и в этом смысле объективно «правильным», так и тип, с его точки зрения этически неприемлемый, а затем сравнить со своей конструкцией поведение изу­чаемых им людей; он может, наконец, сконструировать и такой тип убеждения, который лично ему вообще не представляется ни положительным, ни отрицательным. Следовательно, нормативно «правильное» не обладает монополией для данной цели. Какое бы содержание ни имел рационально созданный идеальный тип — будь то этическая, догматически-правовая, эстетическая, религи­озная норма или техническая, экономическая, политико-правовая, культурно-политическая максима или «оцен­ка», заключенная в наиболее рациональную форму лю­бого вида, — конструкция идеального типа в рамках эмпирического исследоваания всегда преследует только одну цель: служить «сравнению» с эмпирической дей­ствительностью, показать, чем они отличаются друг от друга, установить степень отклонения действительности от идеального типа или относительное сближение с ним, для того чтобы с помощью по возможности однозначно используемых понятий описать ее, понять ее путем кау­зального сведения и объяснить. Функции такого рода вы­полняет, например, рациональное образование догмати­ческих понятий для такой эмпирической науки, как исто­рия права (см. с. 337* ), а учение о рациональном кальку­лировании — для анализа реальных действий отдельных производственных единиц в предпринимательском хозяй­стве. Обе упомянутые догматические дисциплины в ка­честве «знания ремесла» ставят перед собой также важные нормативно-практические цели. Обе дисциплины в этом своем аспекте в качестве догматических наук столь же далеки от эмпирических дисциплин в трактуемом здесь смысле, как, скажем, математика, логика, нормативная

этика, эстетика, от которых они по другим причинам столь же отличаются, как, впрочем, отличаются друг от друга и сами эти науки.