7

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

Прежде всего необходимо отвергнуть отождествление в теории Шмоллера этических императивов с «культур­ными ценностями», в том числе с высочайшими. Можно представить себе точку зрения, которой «заданы» куль­турные ценности, пусть даже и находящиеся в непрео­долимом, неразрешимом конфликте с какой бы то ни было этикой. И наоборот, этика, которая отвергает все культурные ценности, может не быть внутренне проти­воречивой. Совершенно очевидно, во всяком случае, что обе эти сферы ценностей не идентичны. Столь же тяжким (и очень распространенным) заблуждением является мнение, будто в «формальных» положениях, например этики Канта, отсутствуют указания содержательного характера. Возможность нормативной этики не ставится под вопрос из-за того, что существуют практические проблемы, для решения которых она сама по себе не может дать однозначных указаний. (Сюда следует от­нести определенные специфические институциональные, то есть именно «сои.иально-политические» проблемы.) К тому же этика не единственная сфера, обладающая «значимостью», наряду с ней существуют и другие сферы ценностей, и эти ценности может подчас реализовать лишь тот, кто берет на себя «вину» в этическом смысле. Сюда прежде всего относится сфера политической дея­тельности. Мне представляется малодушием отрицать, что политические соображения часто противоречат тре­бованиям этики. Однако вопреки обычному противопо­ставлению «частной» и «политической» морали это ха­рактеризует отнюдь не только политику. Остановимся на нескольких приведенных выше «границах» этики.

К вопросам, однозначно решить которые не способна ни одна этика, относятся следствия постулата «справед-

ливости». Следует ли, например (что, пожалуй, ближе всего к высказанным некогда Шмоллером взглядам), считать, что тому, кто многое делает, мы многим обяза­ны, или, наоборот, что от того, кто многое может сде­лать, надо и многое требовать; следует ли, другими словами, скажем, во имя справедливости (ибо другие точки зрения, такие, как соображения «стимулирования», должны быть здесь исключены), предоставлять крупно­му таланту большие возможности или, наоборот (как полагает Бабёф), стремиться устранить несправедли­вость неравного распределения духовных благ посред­ством строгого наблюдения над тем, чтобы талант — са­мое обладание которым уже дает радостное ощущение престижности — не мог использовать в своих интересах свои большие возможности, что якобы недопустимо по соображениям этического характера. Надо сказать, что такова этическая проблематика большинства социально-политических вопросов.

Однако и в области индивидуальной деятельности существуют специфические основные проблемы этики, которые этика не может решить, основываясь на соб­ственных предпосылках. Сюда относится прежде всего такой основополагающий вопрос: может ли ценность этического действия как таковая (ее обычно называют «чистой волей» или «настроенностью») сама по себе слу­жить оправданием этого действия в соответствии со сформулированной в христианской этике максимой: «Христианин поступает праведно, а в остальном уповает на Бога» — или же надлежит принимать во внимание предполагаемые возможные или вероятные последствия своих действий, обусловленные тем, что они совершаются в этически иррациональном мире? В социальной сфере из первого постулата всегда исходят сторонники радикаль­ного, революционного политического направления, прежде всего так называемого «синдикализма»; из второго — все сторонники «реальной политики». Те и другие ссылаются при этом на этические максимы. Между тем последние находятся в постоянном разладе, который не может быть решен средствами замкнутой в своих границах этики.

Обе названные максимы носят строго «формальный» характер и сходны в данном отношении с известными аксиомами «Критики практического разума». Указанное свойство критических аксиом Канта заставляет многих считать, что они вообще не дают содержательных ука-

заний для оценки человеческих действий. Между тем это, как уже указывалось выше, ни в коей мере не со­ответствует истине. Приведем наиболее далекий от «по­литики» пример, с помощью которого, быть может, удаст­ся показать, в чем смысл этого пресловутого «чисто формального» характера Кантовой этики. Предположим, что некий мужчина говорит о своей эротической связи с женщиной следующее: «Сначала в основе наших от­ношений была только страсть, теперь они стали для нас ценностью». В рамках Кантовой этики с ее трезвой объективностью первая половина приведенного высказы­вания звучала бы так: «Вначале мы были друг для друга только средством», а всю фразу можно рассматривать как частный случай того известного принципа, который странным образом принято считать чисто исторически обусловленным выражением «индивидуализма», тогда как в действительности это — гениальная формулировка неизмеримого многообразия этического содержания, ее надлежит лишь правильно понимать. В своей негативной формулировке, которая полностью исключает какое бы то ни было определение того, что же позитивно противо­поставляется этому этически неприемлемому отношению к другому человеку «только как к средству», положение Кантовой этики содержит, по-видимому, следующие мо­менты: 1) признание самостоятельных внеэтических сфер; 2) отграничение от них этической сферы и, нако­нец, 3) установление того, что действия, подчиненные внеэтическим ценностям, могут быть — и в каком смыс­ле — тем не менее различными по своему этическому достоинству. Действительно, те ценностные сферы, кото­рые допускают отношение к другому человеку «только как к средству» или предписывают такое отношение, гетерогенны этике. Здесь мы не можем больше оста­навливаться на этом. Ясно одно, а именно что «формаль­ный» характер даже такого, столь абстрактного этичес­кого положения не остается индифферентным к содер­жанию действия. Дальше проблема становится более сложной. С определенной точки зрения самый этот нега­тивный предикат, выраженный словами «только страсть». может рассматриваться как кощунство, как оскорбление наиболее подлинного и настоящего в жизни, единствен­ного или, во всяком случае, главного пути, который выводит нас из безличностных или надличностных, а поэтому враждебных жизни механизмов «ценностей», из

прикованности к мертвому граниту повседневности, из претенциозности «заданных» нереальностей. Можно, например, мысленно представить себе такую концепцию этого понимания, которая (вероятнее всего, она не сни­зойдет до употребления слова «ценность», говоря о мыс­лимой ею высшей конкретности переживания) сконстру­ирует сферу, в равной степени чуждую и враждебную любому выражению святости и доброты, этическим и эстетическим законам, культурной значимости и личност­ной оценке, но тем не менее, и именно поэтому, претен­дующую на собственное, в самом полном смысле слова «имманентное» достоинство. Как бы мы ни отнеслись к подобной претензии, очевидно, что средствами «науки» она не может быть ни оправдана, ни «опровергнута».

Любое эмпирическое исследование положения в этой области неизбежно приведет, как заметил уже старик Милль, к признанию, что единственная приемлемая здесь метафизика — абсолютный политеизм. Если же такое исследование носит не эмпирический, а интерпретирую­щий характер, то есть относится к подлинной филосо­фии ценностей, то оно не может не прийти к выводу, что даже наилучшая понятийная схема «ценностей» не отражает именно решающих фактических моментов. Столкновение ценностей везде и всюду ведет не к аль­тернативам, а к безысходной смертельной борьбе, такой, как борьба «Бога» и «дьявола». Здесь не может быть ни релятивизаций, ни компромиссов — конечно, по своему смыслу. Фактически, то есть по своей видимости, ком­промиссы существуют, как знает по собственному опыту каждый человек, притом на каждом шагу. Ведь почти во всех реальных ситуациях, в которых люди занимают определенные важные для них позиции, сферы ценностей пересекаются и переплетаются. Выравнивание, которое производит «повседневность» в самом прямом смысле этого слова, и заключается в том, что в своей обыденной жизни человек не осознает подобного смешения глубоко враждебных друг другу ценностей, которое вызвано отчасти психологическими, отчасти прагматическими при­чинами; он прежде всего и не хочет осознавать, что уходит от необходимости сделать выбор между «Богом» и «дьяволом», от своего последнего решения, какую же из этих борющихся ценностей он относит к «божествен­ной» и какую к «дьявольской» сфере. Плод от древа познания, который нарушает спокойное течение чело-

веческой жизни, но уже не может быть из нее устранен, означает только одно: необходимость знать об этих про­тивоположностях, следовательно, понимать, что каждый важный поступок и вся жизнь как некое целое — если, конечно, не скользить по ней, воспринимая ее как явле­ние природы, а сознательно строить ее — составляют цепь последних решений, посредством которых душа, как пишет Платон, совершает выбор своей судьбы, то есть своих действий и своего бытия. Глубочайшее заблужде­ние содержится поэтому в представлении, приписываю­щем сторонникам борьбы ценностей «релятивизм», то есть прямо противоположное мировоззрение, которое основано на диаметрально ином понимании отношения между сферами ценностей и может быть должным обра­зом (последовательно) конструировано только на основе специфической по своей структуре («органической») метафизики.

Возвращаясь к нашему случаю, можно, как я пола­гаю, без всякого сомнения установить, что при вынесе­нии оценок в области практической политики (следова­тельно, также экономики и социальной полит-ики) в той мере, в какой речь идет о том, чтобы вывести из них директивы для практически ценных действий, эмпиричес­кая наука может своими средствами определить только следующее: 1) необходимые для этого средства, 2) неиз­бежные побочные результаты предпринятых действий и 3) обусловленную этим конкуренцию между возможными различными оценками и их практические последствия. Средствами философских наук можно, помимо этого, выявить «смысл» таких оценок, то есть их конечную смысловую структуру и их смысловые следствия; другими словами, указать на их место в ряду всех возможных «последних» ценностей и провести границы в сфере их смысловой значимости. Даже ответы на такие, казалось бы, простые вопросы, как, например, в какой степени цель оправдывает неизбежные для ее достижения сред­ства, или до какого предела следует мириться с побоч­ными результатами наших действий, возникающими не­зависимо от нашего желания, или как устранить кон­фликты в преднамеренных или неизбежных целях, стал­кивающихся при их конкретной реализации,— все это дело выбора или компромисса. Нет никаких научных (рациональных или эмпирических) методов, которые мо­гут дать нам решение проблем такого рода, и менее

всего может претендовать на то, чтобы избавить чело­века от подобного выбора, наша строго эмпирическая наука, и поэтому ей не следует создавать видимость того, будто это в ее власти.

И наконец, необходимо со всей серьезностью подчерк­нуть. что признание такого положения в наших дисцип­линах не находится ни в какой зависимости от отношения к чрезвычайно кратко намеченным нами выше аксиоло-гическим соображениям. Ведь, по существу, вообще нет логически приемлемой точки зрения, отправляясь от которой можно было бы его отвергнуть, разве только посредством иерархии ценностей, предписываемой дог­матами церкви. Я надеюсь узнать, найдутся ли люди, которые действительно станут утверждать, что вопро­сы — имеет ли конкретный факт такое, а не иное зна­чение, почему данная конкретная ситуация сложилась так, а не иначе, следует ли обычно в соответствии с правилами фактического процесса развития за данной ситуацией другая и с какой степенью вероятности — по своему смыслу не отличны в корне от других, которые гласят: что следует практически делать в конкретной ситуации? С каких точек зрения такая ситуация может быть воспринята как практически желанная или неже­ланная? Существуют ли — какие бы то ни было — до­пускающие общую формулировку положения (аксиомы), к которым можно было бы свести вышеназванные точки зрения? И далее, другой вопрос: в каком направлении данная конкретная, фактическая ситуация (или в более общей форме — ситуация определенного, в какой-то степени удовлетворительно определенного, типа) будет с вероятностью, и с какой степенью вероятности, разви­ваться в данном направлении (или обычно развивается)? И еще один вопрос: следует ли содействовать тому, чтобы определенная ситуация развивалась в определен­ном направлении, будь то в наиболее вероятном, прямо противоположном или любом другом направлении? И наконец, такой вопрос: какое воззрение вероятно (или безусловно) сложится у определенных лиц в кон­кретных условиях — или у неопределенного числа лиц в одинаковых условиях — на проблему любого типа? И еще: правильно ли такое вероятно или безусловно сложившееся воззрение? Найдутся ли люди, способные утверждать, что указанные противоположные вопросы каждой группы хоть в какой-либо степени совместимы

по своему смыслу? Что их в самом деле «нельзя», как постоянно приходится слышать, «отделять друг от друга»? Что это последнее утверждение не противоре­чит требованиям научного мышления? Если кто-.либо, допуская полную гетерогенность вопросов двух назван­ных типов, тем не менее сочтет возможным высказаться по поводу одной, затем по поводу другой из этих двух гетерогенных проблем в одной и той же книге, на одной странице, в рамках главного и придаточного предложе­ний одной синтаксической единицы, — это его дело. От него требуется только одно — чтобы он незаметно для себя (или нарочито, руководствуясь пикантностью такой позиции) не вводил в заблуждение своих читателей по поводу полной гетерогенности названных проблем. Я лич­но полагаю, что нет в мире средства, которое оказалось бы слишком «педантичным» для устранения недоразу­мений такого рода.

Следовательно, смысл дискуссий о практических оцен­ках (для самих участников этой дискуссии) может за­ключаться только в следующем:

а) в выявлении последних внутренне «последователь­ных» ценностных аксиом, на которых основаны противо­положные мнения, тем более что достаточно часто заблуждаются не только по поводу мнений противников, но и своих собственных мнений. Эта процедура по своей сущности являет собой процесс, который идет от еди­ничного ценностного суждения и его смыслового анализа ко все более высоким, все более принципиальным цен­ностным позициям. Здесь не применяются средства эмпи­рической науки и не сообщаются фактические знания. Она «значима» в такой же степени, как логика;

б) в дедукции «последствий» для оценивающей по­зиции, которые произойдут из определенных последних ценностных аксиом, если положить их — и только их — в основу практической оценки фактического положения дел. Эта процедура, чисто спекулятивная по своей аргу­ментации, связана, однако, с эмпирическими установ­лениями в своей по возможности исчерпывающей казу­истике по отношению к тем эмпирическим данным, ко­торые вообще могут быть приняты во внимание при практической оценке;

в) в установлении фактических следствий, которые должны возникнуть при практическом осуществлении определенного, выносящего практическую оценку отно-

шения к какой-либо проблеме: 1) вследствие того что это связано с определенными необходимыми средствами; 2) вследствие неизбежных побочных результатов, кото­рые могут возникнуть и непреднамеренно. Из вышепри­веденных чисто эмпирических замечаний можно вывести: 1 ) полную невозможность претворения в жизнь пусть даже самого приблизительного, какого бы то ни было постулата ценности, поскольку нельзя выявить возмож­ные для этого пути; 2) большую или меньшую невероят­ность полного или даже приблизительного проведения данного постулата либо по названной причине, либо потому, что возможно возникновение нежелательных побочных результатов, способных прямо или косвенно внести элемент иллюзорности в проведении постулата; 3) необходимость принять во внимание такие средства или побочные результаты, которые не имел в виду сто­ронник данного практического постулата, в результате чего его ценностное решение, обусловленное целью, средствами и побочными результатами, становится для него самого новой проблемой и теряет свою прежнюю силу воздействия на другие проблемы. Причем может, наконец, возникнуть необходимость, и это следующий пункт в установлении смысла упомянутых дискуссий:

г) в защите новых ценностных аксиом и выводимых из них постулатов, которые не принял во внимание сто­ронник того или иного практического постулата и, сле­довательно, не определил к ним своего отношения, хотя проведение в жизнь его собственного постулата связано с ними либо принципиально, либо по своим практиче­ским последствиям, то есть теоретически или практиче­ски. При дальнейшем рассмотрении этого вопроса в пер­вом случае речь пойдет о проблемах типа «а», во вто­ром — о проблемах типа «б». Поэтому такого рода дис­куссии о ценностях очень далеки от «бессмысленности» и имеют весьма серьезное значение именно тогда и, по-моему, только тогда, когда они правильно поняты по своим целям.

Польза дискуссий о практических ценностях, про­веденных в должное время и в должном смысле, от­нюдь не исчерпывается теми непосредственными «резуль­татами», к которым они приводят. Будучи правильно проведены, они весьма плодотворно сказываются на эмпирическом исследовании, ставя перед ним новые про­блемы.