3.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

Претендуя на разработку "общей социологической теории", представители "Высокой теории" наделе творят мир понятий, из которого изгоняются многие структурные характеристики челове­ческого общества, которые долгое время и совершенно справедли­во признавались фундаментальными для его понимания. Возможно, это делается преднамеренно, чтобы придать социологической дея­тельности специализированный облик, отграничив его оттого, чем занимаются экономисты и политологи. Социология, по Парсонсу, должна изучать "тот аспект теории социальных систем, который касается явлений институциализации типовых образцов ценностных ориентации в социальной системе, условий этой институциализа­ции, изменений этих типовых образцов, условий конформности и девиации относительно совокупности типовых образцов, а также мотивационных процессов в той мере, в какой последние включены во все перечисленные выше явления"1. Если переформулировать и очистить это определение от неявных допущений, как того требует всякое определение, его можно прочитать следующим образом: со­циологи моего круга могли бы выяснять и изучать, что хотят и чем дорожат люди. Мы бы также хотели установить причины разнообра­зия ценностей и их изменений. Если действительно обнаруживается более или менее однородная совокупность ценностей, мы хотели бы установить, почему одни люди принимают их, а другие нет.

Как отмечал Дэвид Локвуд2, подобные утверждения избавля­ют социолога от всякого соприкосновения с "властью", экономи­ческими и политическими институтами. Я бы высказался еще более определенно. Приведенное утверждение, а на деле, и вся парсон-совская книга, относятся скорее к тому, что традиционно называли "легитимацией", чем к каким-либо институтам. Результат, я думаю, должен заключаться в том, чтобы превратить все институциональ­ные структуры в своего рода моральную сферу или, точнее, в то, что можно назвать "сферой символов"3. Чтобы прояснить это ут­верждение, я, во-первых, попытаюсь дать некоторые разъяснения относительно этой сферы, во-вторых, обсудить приписываемую ей автономность и, в-третьих, показать, что парсонсовские кон­цептуализации крайне затрудняют саму постановку некоторых наиболее важных проблем социальной структуры.

Власть имущие пытаются оправдать свое господство над ин­ститутами, представляя его якобы необходимым следствием широ­ко распространенных верований в моральные символы, священные

1 Parsons T. Op. cit. P. 552.

2См. прекрасную публикацию Д. Локвуда (Lockwood D. Some remarks on "The Social System" // The British Journal of Sociology. Vol. VII. 2 June 1956).

3 Gerth H. H., Mills C. W. Character and Social Structure. New York: Harcourt, Brace & Co., 1953. P. 274 - 277. Фрагменты этой книги я ис­пользую также в главе 5.

эмблемы и юридические формулы. Перечисленные виды со­циальных концепций могут относиться к богу или богам, "голосам большинства избирателей", "воле народа", "аристократии таланта и богатства", "божественному праву монарха" или якобы сверхъ­естественным дарованиям самого правителя. Обществоведы назы­вают вслед за М. Вебером подобные понятия "легитимациями", или иногда "символами оправдания".

Для обозначения аналогичных реалий мыслители пользова­лись разными терминами: Г. Моска говорил о "политической фор­муле" и "великих предрассудках", Дж. Локк — о "принципе суве­ренитета", Ж. Сорель — о "господствующем мифе", Т. Арнольд — о "фольклоре", М. Вебер — о "легитимации", Э. Дюркгейм — о "коллективных представлениях", К. Маркс — о "господствующих идеях", Ж.-Ж. Руссо — о "всеобщей воле", Г. Лассуэлл — о "симво­лах власти", Э. Маннгейм - об "идеологии", Г. Спенсер - об "общественном чувстве". Все эти термины и большое количество им подобных свидетельствуют о том, какое важное место в обще­ственной науке занимают символы господства.

Аналогичным образом в психологическом анализе символы господства, возобладавшие над частной сферой, выступают в каче­стве объяснений и даже мотивов, побуждающих индивида к ис­полнению определенных ролей и их санкционирующих. Если, на­пример, экономические институты получают общественное при­знание посредством названных символов, то ссылка на личный интерес может стать приемлемым оправданием индивидуального действия. Но, если возникает общественная необходимость оправ­дывать эти же институты в терминах "служения обществу и вы­полнения долга", прежние мотивы и рассуждения, опирающиеся на личную, заинтересованность, могут породить у капиталистов чувство вины или, по крайней мере, беспокойство. Легитимации, получающие общественное оправдание, закономерно становятся признанными формами личной мотивации.

Таким образом, то, что Парсонс и другие сторонники "Высо­кой теории" называют "ценностными ориентациями" и "норма­тивной структурой", относится, главным образом, к легитимирую­щим символам господства. Безусловно, это полезный и важный предмет исследований. Изучение отношений этих символов к струк­туре институтов входит в число наиболее важных проблем общественной науки. Однако эти символы не образуют какой-либо авто­номной сферы внутри общества. Социальная природа символов раскрывается в их использовании для оправдания или критики существующих подсистем общества и отдельных позиций внутри них. Психологическая природа символов господства проявляется в том, что они становятся основой как для приверженности к власти, так и для оппозиции.

Мы не можем утверждать, что для предотвращения распада социальной структуры должен преобладать какой-то комплекс цен­ностей или легитимации. Нельзя также считать, что социальная структура должна быть связана или объединена какой-либо "нор­мативной структурой". И уж, конечно, нельзя просто утверждать, что подобная "нормативная структура", какой бы влиятельной она не была, в каком-либо смысле является автономной. На самом деле совершенно очевидно, что для современных западных об­ществ, и, в особенности, для Соединенных Штатов, более верны как раз обратные утверждения. Часто — хотя это и не относится к послевоенным Соединенным Штатам — возникают очень хорошо организованные символы оппозиции, которые используются для оправдания мятежных движений и свержения правящих режимов. Преемственность американской политической системы совершен­но уникальна, угроза внутреннего насильственного вмешательства в нее наблюдалась всего один раз. Возможно, наряду с другими, этот факт ввел Парсонса в заблуждение относительно "норматив­ной структуры ценностных ориентации".

Истоки государственного правления вовсе не обязательно, как полагал Р. Эмерсон, коренятся в моральной природе людей. Верить в это — значит смешивать формы легитимации с ее причинами. Столь же часто, даже в большинстве случаев, моральное самосо­знание людей в определенном обществе зиждется на тех символах господства, которые официальные власти успешно монополизиру­ют и даже навязывают обществу.

Сто лет назад эту тему уже плодотворно обсуждали те, кто верил в самоопределение символических сфер и в то, что "ценно­сти" на самом деле могут господствовать в истории. Оправдываю­щие власть символы отрывались от конкретных личностей и соци­альных слоев, непосредственно наделенных этой властью. Тогда полагали, что правят идеи, а не пользующиеся идеями социальные слои и отдельные личности. Чтобы придать сменяющим друг дру­га символам видимость преемственности, их представляли так, будто Они как-то связаны между собой, и, таким образом, рассматривали как "самоопределяющиеся". Чтобы придать этому странному пред­ставлению больше правдоподобия, символы часто "персонифици­руются", или им придается "самосознание". При этом они уже воспринимаются как "Идеи истории" или как ряд "философов", чьими мыслями направляются движущие силы институциональ­ного развития. Можно еще добавить, перефразируя высказывание Маркса и Энгельса по поводу Гегеля, что Идея нормативного по­рядка становится фетишем1.

Если "ценности" не оправдывают общественные институты и не побуждают индивидов к выполнению институционализированных ролей, они не представляют интереса ни с исторической, ни с социологической точек зрения, сколь бы важным ни было их зна­чение для индивидуальных сфер деятельности. Разумеется, между оправдывающими порядок символами, официальными института­ми власти и законопослушными гражданами происходит взаимо­действие. Иногда мы без колебаний должны приписывать дейст­вию символов господства свойство причинности, но неправомерно возводить эту идею в конкретную теорию социального порядка, объясняющую как может быть достигнуто единство общества. Далее мы увидим, что есть более адекватные способы конструирования "единства", более пригодные для постановки актуальных проблем социальной структуры и использования эмпирических данных.

Если мы хотим составить себе представление о том, что такое "общие ценности", нужно изучить, как в различных социальных структурах легитимируется институциональный порядок вместо того, чтобы пытаться сначала постичь ценности, а затем из них "объяс­нять" из чего состоит общество и что его объединяет2. Мы можем, я полагаю, говорить об "общих ценностях" там, где большинство

1 См.: Marx К., Engels F. The German Ideology. New York: International Publishers, 1939. P. 42ff.

2 Более подробный эмпирический анализ "ценностей", которые стре­мятся, в частности, афишировать американские бизнесмены, содер­жится в публикации Саттона, Харриса, Кейсена и Тобина (Sutton H., Kaysen, T. The American Business Creed. Cambridge, Mass.: Harvard Uni­versity Press, 1956.

членов институционального порядка признают его легитимным, когда с помощью конкретной легитимации успешно достигается повиновение или, по крайней мере, сдерживается недовольство. В этом случае символы используются при "определении ситуаций", выражающих конкретные роли, и служат той меркой, по которой оценивают лидеров и их последователей. Естественно, что соци­альные структуры, располагающие универсальными основополага­ющими ценностями, являют собой предельные "чистые" типы.

На другом конце шкалы находятся общества, в которых доминирующий комплекс институтов, осуществляя тотальный контроль над обществом, навязывает свои ценности с помощью насилия или угрозы его применения. Это не обязательно ведет к распаду социальной структуры, поскольку действия людей могут эффек­тивно обусловливаться формальной дисциплиной, и иногда, если они не принимают институциональные требования соблюдать дис­циплину, у них может не оказаться шансов на выживание.

"Хороший журналист, работающий на реакционную газету, например, может ради заработка и сохранения места подчиняться хозяйским требованиям. В душе и за пределами редакции, он мо­жет быть агитатором-радикалом. Многие немецкие социалисты позволили себе стать дисциплинированными солдатами и воевать под знаменами кайзера, несмотря на то, что субъективно они при­держивались революционных марксистских ценностей. Между сим­волами и человеческим поведением пролегает большая дистанция и не всякая интефация базируется исключительно на символах"1.

' Gerth H. H., Mills С. W. Op. cit. P. 300. 52

Подчеркивать наличие такого ценностного конфликта не зна­чит отрицать "силу рациональных соответствий". Расхождения между словом и делом встречаются часто, но столь же часто прояв­ляется и тяга к соответствию. Какое явление доминирует в данном конкретном обществе, нельзя решить a priori, основываясь на "че­ловеческой природе", "принципах социологии" или велении "Вы­сокой теории". Можно вообразить "чистый тип" общества, абсо­лютно дисциплинированную социальную структуру, в которой подданные по самым разным причинам не могут выйти за преде­лы предписанных им ролей, несмотря на то, что они не разделяют ни одной из ценностей властителя и, таким образом, совершенно не верят в легитимность порядка. Такое общество напоминало бы галеру, приводимую в движение рабами, где слаженные движения весел превращают самих гребцов в шестеренки огромной машины, и нужда в кнуте надсмотрщика возникает сравнительно редко. Галерникам не нужно даже знать, куда движется корабль, несмотря на то, что каждое отклонение от курса вызывает ярость капитана — единственного на судне, кто способен смотреть вперед. Но это уже скорее описание, чем воображение.

Между двумя чистыми типами - "системой общих ценнос­тей" и принуждением к дисциплине - существует множество форм "социальной интеграции". Большинство западных обществ инкор­порируют разнородные "ценностные ориентации", единство кото­рых обеспечивается различными комбинациями легитимации и принуждений. И это, разумеется, может относиться к любому ин­ституциональному порядку, а не только к экономическому или политическому. Глава семьи может навязывать свои требования всей семье под угрозой лишения наследства, или используя иной, дозволенный ему политическим порядком вид насилия. Даже в таких священных малых группах как семья единство "общих цен­ностей" совсем не обязательно: недоверие и ненависть друг к дру­гу могут быть необходимы для единения любящего семейства. Точно также может процветать и общество, лишенное "нормативной струк­туры", в универсальность которой верят представители "Высокой теории".

Я не хотел бы предлагать здесь собственное решение пробле­мы социального порядка. Я только ставлю вопросы. В противном случае мы должны, как велит достаточно произвольное определе­ние, допустить существование "нормативной структуры", кото­рую Парсонс вообразил душой "социальной системы".