4.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

В соответствии с нынешним употреблением в общественных науках слова "власть" оно подразумевает любые решения людей относительно социальных условий их жизни и тех событий, кото­рые составляют историю их времени. События, выходящие за рамки этих решений, все равно происходят; социальные установления все равно претерпевают изменения независимо от намерений конкретных людей. Но в той степени, в какой общественно значимые Решения принимаются (или могли бы приниматься, но не принимались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто не участвует) остается фундаментальной проблемой власти.

Сегодня у нас нет оснований говорить о том, что в конечном счете управление людьми должно основываться на их взаимном согласии. В настоящее время в качестве средств власти преоблада­ют управление и манипулирование согласием. То, что мы не знаем пределов власти, но надеемся, что таковые существуют, не отме­няет того факта, что сегодня власть зачастую успешно обходится без санкций со стороны разума и совести подвластных.

Безусловно, в наше время нет нужды доказывать, что насилие представляет собой "решающее" средство власти. Но мы далеко не всегда испытываем на себе насилие. Вместе с насилием нужно рассматривать и авторитет (власть, которой сознательно и добро­вольно подчиняются) и манипулирование (власть, о механизме действия которой подчиненные ничего не знают). Фактически, рас­суждая о природе власти, мы должны постоянно различать эти три вида ее действия.

Нужно учитывать, что в современном обществе власть зачас­тую не столь авторитетна, какой она казалась в средние века. По­хоже, что нынешние правители для осуществления своей власти больше не нуждаются в оправдании со стороны населения. По крайней мере при принятии многих решений эпохального значе­ния, особенно в международной сфере, "убеждать" массы не счи­тается "обязательным" — их просто ставят перед фактом. Более того, властные структуры зачастую не дают себе труда предвари­тельно разрабатывать идеологическое обоснование решений или прибегать к соответствующим клише. Обычно к идеологии прибе­гают лишь в ответ на эффективные разоблачения действий власти. А, например, в Соединенных Штатах конца пятидесятых — начала шестидесятых не существовало эффективной оппозиции, доста­точной для возникновения потребности в новых идеологических представлениях о формах правления.

Конечно, сегодня многие люди, освободившись от привер­женности к господствующим политическим ценностям, не обрета­ют новых и потому теряют всякий интерес к политике. Их на­строения не революционнны и не реакционны. Они неакционны. Если мы воспользуемся древнегреческим определением "идиота" как человека, который полностью замкнут в своей частной жизни, то должны будем сделать вывод, что большинство граждан во многих странах самые настоящие идиоты. Такое, выражаясь осто­рожно, духовное состояние представляется мне ключом ко многим болезням нашего времени среди интеллектуалов от политики, рав­но как и к политической неразберихе современного общества. Для сохранения и даже процветания структуры власти ни тем, кто правит, ни тем, кем правят, не нужны больше ни сознательная "убежденность", ни "моральная" уверенность. Если говорить о роли идеологии, то регулярное отсутствие реальной легитима­ции и преобладающая апатия масс несомненно являются двумя главными политическими феноменами современных западных об­ществ.

В ходе любого серьезного исследования тем, кто придержива­ется развиваемой мною точки зрения на власть, приходится стал­киваться с многими проблемами. Но решить их едва ли помогут уводящие от сути дела предположения Парсонса, который просто утверждает, что в любом обществе якобы существует воображаемая им "ценностная иерархия". Более того, выводы из его теории сис­тематически затрудняют ясное формулирование важных проблем развития общества.

Чтобы принять его схему, требуется вычеркнуть из картины мира реальное существование власти, а на деле и наличие всех институциональных структур, в частности экономической, поли­тической и военной. В этой странной "общей теории" таким струк­турам доминирования не находится места.

В предлагаемых Парсонсом терминах мы не можем толком поставить эмпирически вопрос о том, насколько легитимны те или иные социальные институты, и каким образом достигается в каждом случае их легитимность. Идея нормативного порядка в том виде, в каком ее используют сторонники "Высокой теории", приводит нас к выводу о том, что всякая власть фактически легитимна. В самом Деле, в социальной системе "поддержание установленной взаимо­дополняемости ролевых ожиданий не является проблематичным... Для объяснения того, как происходит поддержание комплементар­ной ориентации на взаимодействие не нужно никаких особых ме­ханизмов"1.

При таком понимании нельзя эффективно сформулировать идею конфликта. Невозможно также представить структурные ан­тагонизмы, массовые волнения, революции. Фактически сторон­никами "Высокой теории" делается вывод, что "система", раз ус­тановившись, является не только стабильной, но внутренне гармо­ничной. На языке Парсонса это означает, что нарушения должны "вводиться в систему извне"1. Таким образом идея нормативного порядка при водит к признанию гармонии интересов как естествен­ной характеристики любого общества. Данная мысль оказывается таким же метафизическим постулатом, что и весьма сходная идея о естественном порядке у философов XVIII века2.

Магическое устранение конфликта и чудесное достижение гар­монии лишают "систематическую" и "общую" теорию возможно­сти иметь дело с социальными изменениями, то есть с историей. В нормативно порожденных социальных структурах сторонников "Высокой теории" не находит себе места не только "коллективное поведение" доведенных до крайности людей, взвинченных толп и массовых движений, чем наша эпоха столь богата. "Высокой тео­рии" вообще недоступны какие-либо систематические представле­ния о действительном ходе истории, о ее механике и процессах. Все это, как утверждает Парсонс, вообще недоступно для социаль­ной науки: "Когда построение такой теории станет возможным, для социальной науки наступит золотой век. Он не наступит в наше время и, скорее всего, не наступит никогда"3. Необычайно смутное утверждение.

Фактически никакую существенную проблему невозможно ясно сформулировать в терминах "Высокой теории". Хуже того: ее по­стулаты часто нагружены оценочным содержанием и затемнены словами-паразитами. Трудно представить себе более никчемного занятия, чем, например, анализ американского общества в терми­нах "ценностного стандарта", "универсальности достижения" без учета понимания успеха, изменения его природы и форм, характерных

1 Ibid. P. 262.

2 См.: Becker С. The Heavenly City. ; Coser L. Conflict. Glencoe, Illinois: The Free Press, 1956.

3 Цит. по: Gouldner A. Some Observations on Systematic Theory, 1945 -

55 // Sociology in the United States of America. Paris: UNESCO, 1956. P. 40.

для современного капитализма. Невозможно провести анализ изменения структуры самого капитализма, стратификационной структуры Соединенных Штатов в терминах "господствующей сис­темы ценностей" без учета известных статистических данных о жизненных шансах людей в зависимости от величины их собст­венности и уровня доходов1.

Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что, когда представители "Высокой теории" реалистично подходят к пробле­мам, они используют терминологию, которой не только нет места в их теории, но которая часто противоречит ей. "В самом деле, — отмечал Олвин Гоулднер, — то, что стремление к теоретическому и эмпирическому анализу социальных изменений вынуждает Пар­сонса прибегнуть к целому корпусу марксистских терминов и ба­зовых допущений, просто ставит в тупик... Складывается впечат­ление, что Парсонс имел под рукой сразу две подборки книг: одну для анализа равновесия, другую для исследования изменений"2. Гоулднер, далее, замечает, что при анализе поражения Германии во второй мировой войне Парсонс рекомендует направить огонь критики на социальную основу юнкерства как "явление исключи­тельно классовой привилегии" и анализирует состав германского государственного аппарата с точки зрения "классового подхода к рекрутированию". Короче говоря, неожиданно обнаруживается и экономическая, и профессиональная структуры, которые осмысли­ваются в последовательно марксистских терминах, а не в термино­логии воображаемой "Высокими" теоретиками нормативной струк­туры. Это оставляет надежду, что они еще не совсем утратили связь с исторической реальностью.