2.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

Само по себе такое положение не является поводом для огор­чений и считается общепризнанным. Сегодня социальные иссле­дования часто непосредственно используются армейскими генера­лами и социальными работниками, управляющими корпораций и тюремными надзирателями. Результаты исследований получают все более широкое бюрократическое применение, которое, несомненно, будет расширяться. Кроме того, эти результаты и у обществоведов, и представителей других профессий находят идеологическое применение. На самом деле идеологический потенциал социальной науки неотделим от самого ее существования как социального факта. Каждое общество имеет представления о своей собственной природе, и, в частности, представления и лозунги, оправдывающее систему власти и способы ее отправления. Обществоведы заняты производством идей и представлений; последние то согласуются с преобладающими в обществе представлениями, то противоречат им, но всегда на них ориентируются. Разрабатываемые идеи обыч­но выполняют определенные функции. Когда ими оправдывают существующий порядок или приход новой влиятельной силы, то реальной власти придается авторитет. Когда в идеях содержится критика и разоблачения, общественное устройство и правительство теряют свой авторитет. Если разрабатываемые представления со­вершенно не касаются проблем власти и авторитета, они отвлекают внимание людей от структурных реалий общества.

Такого рода использование науки вовсе не обязательно вхо­дит в намерения обществоведов. Я говорю об этом как о возмож­ности, хотя, как правило, обществоведы приходят к осознанию политического значения своей работы. Если одни действительно не осознают этого, другие — в наш век идеологии - скорее всего, осознают.

Спрос на идеологические обоснования существенно возрос хотя бы потому, что сформировались новые институты, имеющие ог­ромную власть, но не обладающие легитимностью, потому что старые институты по-прежнему применяют устаревшие санкции. Власть современной корпорации, например, не получает автомати­чески своего оправдания в рамках унаследованных от восемнадца­того векалиберальных доктрин, которые образуют главную линию легитимации власти в Соединенных Штатах. Каждый интерес и каждая власть, каждая страсть и каждый предрассудок, ненависть и надежда находят идеологический аппарат, посредством которого они конкурируют с лозунгами и символами, доктринами и призы­вами, сформированными на основе других интересов. По мере рас­ширения и ускорения массовых коммуникаций, их содержание ста­новится все более банальным вследствие постоянного повторения одних и тех же сюжетов. Таким образом возникает постоянный спрос на новые лозунги, верования и идеологии. Было бы стран­но, если бы с расширением массовых коммуникаций и усилением интенсивности контактов между людьми, социологи сохраняли бы безразличие к запросам со стороны идеологического аппарата, а исследования не соответствовали им.

Но независимо оттого, сознает или нет обществовед реальное положение дел, занимаясь своей работой, он в определенной мере выполняет некоторую бюрократическую и идеологическую роль. Более того, выполнение одной из этих ролей немедленно ведет к выполнению другой. Использование самых формализованных ме­тодик по заказу бюрократической организации легко приводит к оправданию решений, которые якобы принимались на основании результатов исследования. В свою очередь идеологическое исполь­зование результатов социологического исследования быстро вошло в арсенал бюрократических методов управления: сегодня легити­мация власти, попытки подсластить горькие пилюли проводимого политического курса часто составляют сущность "управления пер­соналом" и "связей с общественностью".

История показывает, что применение результатов общест­воведения имело больше идеологический, чем бюрократиче­ский характер; такое положение сохраняется, пожалуй, и сей­час, хотя часто кажется, что это соотношение меняется. В зна­чительной степени современные общественные науки обязаны своей идеологичностью тому, что сами они развивались как негласный спор с наследием Маркса, а также как осмысление вызова, брошенного социалистическими движениями и комму­нистическими партиями.

Классическая политическая экономия составляет главную идео­логию капитализма как системы власти. Это обстоятельство часто "блистательно не понимают", даже когда современные советские публицисты ссылаются на наследие Маркса. То, что экономисты всегда упорно цеплялись за метафизику естественного права и мо­ральную философию утилитаризма, ясно показала критика класси­ческой и неоклассической доктрин, осуществленная исторической и институциональной школами политической экономии. Но сами эти школы можно понять только в соотнесении с консервативной, либеральной или радикальной "социальными философиями". Осо­бенно начиная с 30-х годов, экономисты, став советниками прави­тельств и корпораций, начали активно разрабатывать отчетливо ориентированные на политику методы управления и установили стандарты детальной экономической отчетности. Хотя не всегда явно, но весьма энергично экономическому анализу находили Идеологическое, равно как и бюрократическое применение.

Неразбериху в экономической науке сегодня создают и раз­ногласия по политическим вопросам, и по научным методам. В равной степени выдающиеся экономисты придерживаются диа­метрально противоположных взглядов. Гардинер Мине, например, обвиняет своих коллег в том, что они находятся в плену у харак­терных для восемнадцатого века представлений о мелких разроз­ненных предприятиях, и ратует за новую модель экономики, в которой гигантские корпорации устанавливают и контролируют цены. С другой стороны, Василий Леонтьев обвиняет своих коллег в расколе на чистых теоретиков и собирателей фактов и развивает замысловатую схему "затраты-выпуск". В то же время Колин Кларк считает подробные схемы "бессмысленной тратой времени" и при­зывает экономистов задуматься над тем, как улучшить "матери­альное благосостояние человечества", требуя снижения налогов, тогда как Джон Гэлбрейт утверждает, что экономистам следует перестать интересоваться повышением материального благосостоя­ния, что Америка уже достаточно богата и что дальнейшее наращи­вание производства — просто глупость. Он призывает своих коллег потребовать расширения сферы услуг и повышения налогов (име­ется в виду налогообложение торговли)'.

' Сравните обзор взглядов экономистов в: Business Week. 1958. 2 Au­gust. P. 48.

Даже демография, будучи статистической дисциплиной, ока­залась втянутой в политический спор о фактах, начатый Томасом Мальтусом. Многие из этих проблем сейчас остро стоят в бывших колониальных странах, на примере которых мы обнаруживаем, что культурная антропология была глубоко пропитана практикой и духом колониализма. С либеральной или радикальной точек зрения эко­номические и политические проблемы этих стран в общем опреде­ляются как потребность в быстром экономическом развитии, в частности, в индустриализации и всем, что с ней связано. Антро­пологи в ходе этой дискуссии в общем выступают, как и прежние колониальные власти, с предостережениями о необходимости из­бежать потрясений и напряженности, которые в наши дни якобы едва ли не неизбежно сопровождают развитие слаборазвитых стран. Содержание и развитие культурной антропологии, конечно же, не следует "объяснять" фактами колониализма, хотя подобные факты в данном случае важны. Кроме того, эта дисциплина служащая либеральным и даже радикальным целям, когда подчеркива­ла самобытность народов примитивных обществ, социальную обу­словленность человеческой психологии и вела пропаганду универ­сализма в самом западном обществе.

Некоторые историки обнаруживают крайнее усердие в пере­писывании истории, чему едва ли можно найти иное объяснение, кроме служения идеологическим целям настоящего. Одним из не­давних примеров является "переоценка" деловой жизни крупного и среднего бизнеса в эпоху, последовавшую за Гражданской войной. После тщательного изучения многих трудов по американской ис­тории нескольких последних десятилетий мы вынуждены признать, что независимо от практики и идеалов исторической науки ее легко превратить в нудное переписывание национального или классово­го мифов. С тех пор как общественные науки стали предметом бюрократического использования, предпринимаются попытки, осо­бенно после второй мировой войны, прославить "историческое зна­чение Америки" и в этом прославлении некоторые ученые сумели поставить историю на службу консервативным умонастроениям и их духовным и финансовым покровителям.

Политологов, особенно тех, кто занимается международными отношениями после второй мировой войны, никак нельзя обви­нить в том, что в своем анализе политики Соединенных Штатов они решительно придерживаются оппозиционных взглядов. На­верно, профессор Нил Хьютон заходит слишком далеко, когда ут­верждает что "многое из того, что выдавалось за политическую науку, не шло дальше подстрочных примечаний с рационализаци-ями и дешевой апологетикой этой политики"1. Этот тезис нельзя оставить без самого тщательного рассмотрения. Также и на вопрос профессора Арнольда Рогоу "Что произошло с великими пробле­мами?"2 нельзя ответить, не осознав, что большая часть политоло­гии последнего времени хотя и ничего не сделала для понимания важных политических реальностей, но зато вносила вклад в научные рукоплескания официальному политическому курсу и его про­валам.

1 Речь на конференции Западной ассоциации политической науки. 1958.12 апреля.

2Rogow A. Whatever happened to the Great Issues? // American Political science Review. September. 1957.

Все это я пишу не ради критики и не для того, чтобы доказать необъективность общественных наук. Я лишь хочу напомнить чи­тателю, что общественные науки неизбежно связаны с бюрократи­ческой рутиной и идеологическими целями, что эта связь прояв­ляется в разнообразии и неупорядоченности нынешних общест­венных наук и что их политическую подоплеку лучше обсуждать открыто, чем умалчивать о ней.