3.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

С точки зрения индивида большинство окружающих его со­бытий являются результатом манипулирования, расчета, случай­ного стечения обстоятельств. На ком или на чем лежит ответствен­ность за события, зачастую неизвестно, а властям обычно не нуж­на известность. Это еще одна причина, почему простые люди, испытывая личные трудности или ощущая свою готовность встать на защиту интересов общества, не могут найти правильную ми­шень для своих мыслей и действий, ибо не в состоянии опреде­лить, кто именно несет угрозу ценностям, которые они неуверенно принимают за свои.

Находясь под господствующим воздействием рационализации, индивид делает все, что в его силах. Он применяет свои помыслы и свой труд в сложившейся ситуации, из которой не ищет выхода, да и не мог бы его найти, тем более, что человек просто приспо­сабливается к обстоятельствам. Ту часть своей жизни, которая ос­тается после работы, он тратит на игры, на потребление, на "удо­вольствия" . Хотя сфера потребления также подвергается рациона­лизации. Отчужденный от производства и от труда, индивид ока­зывается еще отчужден и от потребления, и от настоящего досуга. Этот факт приспособления человека и его влияние на условия жизни и саму личность ведут к утрате возможности, а вместе с ней способности и желания не только мыслить, но и действовать как свободная личность. Однако ему, по-видимому, незнакомы цен­ность ни разума, ни свободы.

Такое приспособление необязательно ведет к утрате интеллек­та, даже если жить, работать и отдыхать в подобных условиях достаточно долго. Карл Маннгейм подробно обрисовал это положение, говоря о "саморационализации", под которой понима­ет процесс, в ходе которого личность, включенная в ограниченные сегменты крупной рациональной организации, начинает система­тически регулировать свои влечения и стремления, образ жизни и мышления, жестко придерживаясь "правил и предписаний орга­низации". Рациональная организация, таким образом — структура отчуждающая, поскольку принципы, которыми следует руководст­воваться в поведении, мышлении и даже в выражении эмоций, исходят не от сознательного индивида эпохи Реформации и не от независимого разума картезианского человека. На самом деле ру­ководящие принципы чужды и прямо противоречат всему тому, что исторически понимается под индивидуальностью. Не будет преувеличением сказать, что с развитием рациональности и пере­мещением локуса контроля от индивида в крупномасштабную ор­ганизацию, возможность разумной жизни окажется недоступной большинству людей. Воцарится рациональность без разума. Такая рациональность ведет не к свободе, а разрушает ее.

Не удивительно, что идеал индивидуальности начал подвер­гаться сомнению, поскольку именно в наше время в центре вни­мания оказалась сама природа человека и наши представления о пределах человеческих возможностей. В сотворении истории еще не исчерпаны пределы и смысл человеческой природы. И мы не знаем, насколько глубокой может быть трансформация психоло­гии человека при переходе от Нового времени к новейшей совре­менной эпохе. Но сейчас мы должны поставить вопрос: возможно ли среди живущих ныне людей преобладание, или, по крайней мере, массовое появление так называемых "жизнерадостных робо­тов".

Мы, конечно, знаем, что человека можно превратить в робота при помощи химических и психиатрических средств, путем посто­янного принуждения и контроля над окружающей средой. Человек может превратиться в робота вследствие случайных воздействий и под влиянием цепи непредвиденных обстоятельств. Но можно ли заставить человека быть жизнерадостной и полной желаний маши­ной? Может ли он быть счастливым в подобных условиях и како­вы характерные свойства и смысл подобного счастья? Нельзя больше Допускать в качестве аксиомы о человеческой природе, что глубо­чайшей человеческой сущности свойственны стремление к свободе и воля к разуму. Напрашивается вопрос, что в человеческой при­роде, в сегодняшних условиях жизни человека, в социальной структуре каждого конкретного общества способствует появлению жиз­нерадостных роботов. И как можно этому противостоять?

Появление отчужденного человека и связанная с ним пробле­матика влияет сейчас на всю серьезную интеллектуальную жизнь и является причиной ее кризиса. Отчуждение — главная проблема человеческого существования современной эпохи и всех достой­ных науки исследований. Я не знаю других понятий, тем и про­блем, которые были так глубоко разработаны в классической тра­диции, но находятся сегодня в столь глубоком загоне.

Эту проблему Карл Маркс блестяще раскрыл в своих ранних 'работах об "отчуждении", Георг Зиммель сделал ее главным пред­метом в недавно ставшей известной работе "Метрополия". Грэм Уоллес касался ее в работе о " Большом обществе", она просматри­вается в фроммовской концепции "автомата". Опасение, что по­добный тип людей станет преобладающим, прослеживается во мно­гих работах, в которых авторы по-новому используют такие клас­сические социологические понятия, как "статус" и "договор", "об­щество" и "сообщество". Это опасение присутствует в понятиях "управляемого индивида" Рисмена и "социальной этики" Уайта. И, конечно, наиболее широко известен, если так можно выразить­ся, триумф отчужденного человека, который стал главной идеей книги Джорджа Оруэлла "1984 год".

Позитивная сторона широко трактуемых понятий "Id " Фрей­да, "свободы" Маркса, "#" Джорджа Мида, "спонтанности" К. Хорни заключена в их противопоставлении триумфальному ше­ствию отчужденного человека. Эти авторы пытались найти своего рода точку опоры в самом человеке, которая позволила бы им поверить, что человека в конечном счете нельзя сделать и он не может стать отчужденным созданием, отчужденным от природы, от общества и от себя самого. Стенания по "общинности", я пола­гаю, являются тщетной попыткой упрочить условия, которые бы исключили вероятность существования такого человека, и многие гуманистические мыслители, придя к убеждению, что психиатры своей практикой порождают отчужденных, рационализирующих себя людей, отвергают такую деятельность, облегчающую адапта­цию. За отвержением, а в еще большей степени это относится к уходящим в традицию современным заботам и размышлениям серь­езных исследователей человека, стоит простой и убедительный факт, что отчужденный человек является противоположностью западно­му представлению о свободе. Общество, в котором этот человек, "жизнерадостный робот", благоденствует, является антитезой сво­бодному, то есть в прямом, буквальном смысле, демократическому обществу. Приход подобного человека указывает на то, что свобо­да стала проблемой для личности и для общества, а также, будем надеяться, и проблемой для обществоведов. Если сформулировать ее как личностную проблему, то есть в терминах тех ценностей, по поводу которых индивид чувствует смутную тревогу, это будет проблема "отчуждения". В качестве общественной проблемы от­чуждение выражено в словах и ценностях, безразличных публике, это — по меньшей мере проблема демократического общества как факта и как идеала.

Именно потому, что на общественном и на личностном уров­не эта проблема не получает широкого признания, сопутствующие ей тревога и безразличие оказывают глубокое и значимое воздей­ствие на людей. В этом на сегодняшний день заключается важней­шая, с точки зрения политического контекста, составляющая про­блемы свободы, и в этом же заключается интеллектуальный вызов современным обществоведам по поводу формулирования пробле­мы свободы.

Будет не просто парадоксом сказать, что за отсутствием лич­ных переживаний, за тревожными ощущениями болезненности и отчуждения скрываются ценности разума и свободы. Точно так же основная угроза разуму и свободе исходит, скорее всего, от игно­рирования явных проблем, от апатии, нежели от какой-то четко определенной опасности.

Проблемы личности и общества не проясняются, потому что для их решения человеку необходимы свобода и разум, которые как раз и находятся под угрозой исчезновения или вырождения. Эти проблемы ни как личностные, ни как общественные не обсуж­даются в современных работах, тогда как классическая обществен­ная наука предусматривает их постановку.