2.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

Люди свободны творить историю, но одни чувствуют себя гораздо свободнее, чем другие. Такая свобода требует доступа к средствам принятия решений и осуществления власти, при помо­щи которых сейчас можно творить историю. Но так было не всег­да. Далее я еще затрону современный период, в котором средства власти значительно гипертрофированы и централизованы. Имея в виду этот период, я утверждаю, что если люди и не творят историю, то постепенно они все больше превращаются в инструменты в руках творцов истории, а также в простые объекты историческо­го процесса.

Насколько велико реальное значение того или иного приня­того решения, само по себе является исторической проблемой. Это в значительной степени зависит от имеющихся в распоряжении власти средств в данное время и в данном обществе. В некоторых обществах бессчетное число людей конкретными действиями из­меняют свой уклад жизни, и тем самым постепенно изменяют саму структуру общества. Эти изменения и есть ход истории. Ис­тория "течет", хотя в целом "люди творят ее". Так, масса предпри­нимателей и потребителей, совершая десятки тысяч сделок в мину­ту, постоянно обновляют облик рыночной экономики. Возможно, это было главным ограничением, которое Маркс имел в виду, когда писал: "Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали..."*

* Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч.. т. 8, с. 119. — Прим. перев.

Судьба, или "необходимость", движет историческими собы­тиями, не подвластными никаким группкам или группам людей, которые: 1) достаточно компактны для идентификации; 2) облада­ют властью, достаточной для принятия решений, которые могут иметь последствия; 3) в состоянии предвидеть эти последствия и, таким образом, нести ответственность за них. В соответствии с этой концепцией, события есть итог и непреднамеренный резуль­тат неисчислимого количества действий огромного числа людей. Каждое отдельное действие незначительно по своим последстви­ям, которые сглаживаются или усиливаются другими подобными решениями. Не существует связи между намерениями какого-то одного человека и итоговым результатом неисчислимого количест­ва действий. События происходят помимо воли людей: история делается за их спинами.

Понимаемая таким образом судьба не является универсаль­ным фактом. Она не является неотъемлемой частью сущности ис­тории или природы человека. Судьба — это свойство конкретно-исторического типа социальной структуры. В обществе, где высшим достижением военной техники является винтовка, а типич­ной хозяйственной единицей — семейная ферма и кустарная мас­терская, где нации-государства еще нет в помине, где коммуника­ция осуществляется из уст в уста глашатаями, и нет печатных станков, в таком обществе, история — в самом деле судьба.

Теперь обратимся к главной особенности нашей жизни. Разве она состоит не в громадном расширении и подавляющей центра­лизации всех средств власти и принятия решений, то есть всех средств творения истории? В современном индустриальном обще­стве средства производства развиваются и централизуются, по мере того как на смену крестьянам и ремесленникам приходят частные корпорации и государственные промышленные предприятия. В современном национальном государстве средства принуждения и политического администрирования проходят сходный путь разви­тия по мере того, как королевский контроль над знатью и воору­жавшиеся на собственные средства рыцари заменяются регуляр­ными армиями, а теперь ужасающими военными машинами. Зна­менующее постмодерн наивысшее развитие всех трех тенденций — в экономике, политике, принуждении — сегодня наиболее ярко наблюдается в США и в СССР. В наше время происходит кон­центрация средств сотворения истории как национального, так меж­дународного масштаба. Поэтому разве не понятно, что именно сейчас люди обладают уникальной по своим масштабам и возможностям способностью сознательно управлять историческим процессом? Властвующие элиты, распоряжающиеся этими средствами, сегод­ня действительно делают историю — конечно, "при обстоятельст­вах, выбранных не ими", — но по сравнению с другими людьми и другими эпохами эти обстоятельства, безусловно, не кажутся не­преодолимыми.

В непосредственно переживаемой нами ситуации, несомнен­но, заключен парадокс. Факты применения новейших средств уп­равления историческим процессом свидетельствуют о том, что люди не находятся во власти судьбы и теперь могут творить историю. Нелепость состоит в том, что другие факты показывают: в данный момент идеологии, предлагающие людям надежду на управление историческим процессом, переживают в западных обществах упа­док и крах. Этот крах означает разрушение надежд идеологии Про­свещения на то, что разум и свобода станут господствующими, высшими силами человеческой истории. И это происходит на фоне интеллектуального и политического бездействия научного сообще­ства.

Где та интеллигенция, которая велеречиво рассуждает о западном мире, где те интеллектуалы, чья деятельность пользуется влиянием среди политических партий и общественности, чье мнение учитывается при принятии исторических решений? Где доступ та­ким людям к средствам массовой информации? Кто из руководи­телей двухпартийного государства и его жестоких военных машин чутко реагирует на то, что происходит в мире знания, разума и чувств? Почему свободный интеллект так далек от принятия реше­ний власти? Почему сейчас среди власть имущих преобладают край­няя безответственность и невежество?

В сегодняшних Соединенных Штатах интеллектуалы, худож­ники, проповедники, гуманитарии и ученые тоже ведут холодную войну, и вместе с официальными властями переживают замеша­тельство. Они не выдвигают к власть имущим требований об альтернативных направлениях политики, равно как не излагают собственных программ перед общественностью. Они не пытаются внедрить принцип ответственности в политическую жизнь Соеди­ненных Штатов, а способствуют выхолащиванию ее содержания. Плачевное моральное состояние общества отражается и в пороч­ности (по христианским меркам) духовенства, и в добровольном переходе ученых в государственно-монополистический "аппарат на­уки". Сюда же относится и журналистская ложь, ставшая обыден­ностью, и значительная часть претенциозной пошлости, которая слывет общественной наукой.