5.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 

Каковы у обществоведов шансы на успех? При данной поли­тической структуре, я не верю, что вероятность того, что общест­воведы станут эффективными проводниками разума, очень уж высока. Чтобы люди знания могли осуществить эту стратегиче­скую роль, должны существовать определенные условия. Люди творят свою собственную историю, сказал Маркс, но они делают это при обстоятельствах, которые сами не выбирают. Какие же условия необходимы нам для того, чтобы исполнять эту роль эф­фективно? Для этого необходимо, чтобы политические партии, дви­жения и общественность обладали двумя характеристиками: во-первых, чтобы в их среде действительно обсуждались альтернатив­ные представления об общественной жизни, и, во-вторых, чтобы у них была возможность оказывать реальное влияние на решения, имеющие структурные последствия. Только при существовании подобных организаций мы могли бы возлагать реалистические на­дежды на роль разума в жизни людей, которую я пытаюсь обрисо­вать. Кстати, подобные условия следует считать главным факто­ром существования любого полностью демократического общест­ва.

При подлинно демократическом устройстве обществоведы, исполняя свои политические роли, вероятно будут высказываться "за" или "против" разного рода движений, слоев общества и групп интересов, а не просто обращаться к зачастую размытой и, боюсь, численно уменьшающейся общественности. В этих условиях неизбежна борьба идей, и эта борьба (всегда и как процесс, и как результат) будет иметь политический характер. Серьезное отноше­ние к идее демократии и к демократической роли разума в челове­ческих делах предполагает, что факт нашей пристрастности в этой борьбе будет нас мало беспокоить. Ведь мы не можем полагать, что все определения социальной действительности и, тем более, утверждения о политических путях и средствах, а также предполо­жения о целях сложатся в конце концов в единую, не вызываю­щую ни у кого возражений доктрину1.

1 Идея такой монополии в сфере общественной мысли является одной из тех авторитарных концепций, на которой основывается понимание "Единого метода" организаторов науки из породы "адми­нистраторов разума" и которая весьма тонко замаскирована в "свя­щенных ценностях" представителей "Высокой теории". Более отчет­ливо это воплощается в технократических лозунгах, проанализирован­ных мною в главе 5.

При отсутствии полноценных политических партий, движений и общественности мы живем в обществе, которое является демо­кратическим, главным образом, по закону и официально провоз­глашаемым целям. Нам не следует приуменьшать огромную цен­ность этих обстоятельств и те широкие возможности, которые ими обеспечиваются. Нам следует осознать эти ценности, имея в виду их отсутствие там, где господствуют Советы, и ту борьбу, которая там ведется против интеллектуалов. Мы должны также понять, что одновременно с физическим подавлением интеллектуалов там очень многие интеллектуалы подавляют себя морально. То, что демокра­тия в Соединенных Штатах в значительной степени формальна, еще не повод для отказа от идеи, что общественные науки должны быть одним из главных проводников разума, если, конечно, ему предстоит играть какую-то созидательную роль в демократическом творении истории. Отсутствие демократических партий, движений и общественности не означает, что обществоведам как просветите­лям не стоит пытаться заложить в своих образовательных учреж­дениях базу, где либеральная, состоящая из развитых индивидуу­мов общественность могла бы существовать хотя бы в зачаточном состоянии, и где они могли бы находить вдохновение и поддержку в своих дискуссиях. Это также не означает, что не следует пытать­ся взращивать такую общественность, выполняя менее академи­ческие роли.

Конечно, поступая подобным образом, рискуешь навлечь на себя неприятности или, что еще хуже, столкнуться с ужасающим равнодушием. Поэтому нам необходимо толерантно представлять противоречивые теории и факты и активно поощрять полемику. При отсутствии широких и открытых политических дебатов, осно­ванных на знании фактов, люди не могут соприкоснуться ни с действенными реалиями окружающего их мира, ни с сущностью самих себя. Особенно теперь, как мне кажется, описываемая мною роль требует ни больше ни меньше как выдвижения противоречи­вых определений самой реальности. То, что обычно называется "пропагандой", особенно националистического толка, состоит не только из мнений по различным темам и проблемам. Как однажды заметил Пауль Кечкемети, пропаганда — это распространение официальных определений реальности.

Сегодня наша общественная жизнь часто основывается на та­ких официальных определениях, а также на мифах, лжи и бредо­вых концепциях. Когда в политике так много тем, обсуждаемых и "запретных", основано на неадекватных и ошибочных определе­ниях действительности, те, кому не удается отразить ее более аде­кватно, сразу подпадают под беспорядочные влияния. Вот почему описываемый мною тип общественности самим своим существова­нием оказывает на общество решающее влияние. Это подтвержда­ет роль мышления, исследования, интеллекта, разума, идей: давать адекватное и общественно значимое определение действительно­сти. Просветительское и политическое значение общественной на­уки в демократическом обществе заключается в том, чтобы форми­ровать общественность и оказывать поддержку индивидам, спо­собным адекватно определять внутриличностные и социальные ре­альности, соответственно с ними жить и действовать.

Описываемая мною роль разума не означает и не требует оби­вать некие пороги, ближайшим рейсом вылетать в зону очередного кризиса, баллотироваться в конгресс, покупать типографию, чтобы печатать газету, появляться в бедных кварталах, собирать пожер­твования. Подобные действия часто достойны восхищения, и я могу легко представить случаи, когда мне лично даже в голову не придет поступить иначе. Но для обществоведа превратить подоб­ные поступки в постоянную деятельность значит отказаться от своей профессиональной роли и тем самым продемонстрировать неверие в перспективы общественной науки и в действенность разума в жизни людей. Обществовед должен в любых условиях продолжать свою научную работу, избегать дальнейшей бюрокра­тизации разума и препятствовать бюрократизации дискурса.

Не каждый обществовед разделяет взгляды, которых я при­держиваюсь по данному вопросу, да я и не хочу, чтобы их разде­ляли все. Я полагаю, что одна из задач ученого заключается в том, чтобы определить свои собственные взгляды на сущность истори­ческих изменений и место, если таковое имеется, свободных и разумных людей в этом процессе. Только тогда мы сможем прий­ти к пониманию своей собственной интеллектуальной и полити­ческой роли в изучаемых нами обществах и выяснить, что мы сами думаем о ценностях свободы и разума, которые являются неотъемлемой частью прошлого и будущего общественной науки.

Если отдельные индивиды и малые группы не вольны свои­ми действиями вызвать исторические последствия и в то же время недостаточно подготовлены, чтобы их разумно представлять; если структура современных обществ или какого-то одного из них тако­ва, что исторический процесс развивается вслепую, то нет никакой возможности управлять им доступными средствами и знаниями, которыми можно овладеть. В этих условиях единственная незави­симая роль общественной науки сводится к регистрации событий и их объяснению, идея об ответственности власть имущих нелепа, а ценности свободы и разума могут реализоваться лишь в отдельно взятых областях повседневной жизни для узкого круга привилеги­рованных лиц.

Но здесь много "если". И, хотя можно много спорить о сте­пенях свободы и масштабах последствий, я не считаю, что есть Достаточно оснований для отказа от ценностей свободы и разума в качестве ориентиров в работе общественных наук.

Попытки уклониться от таких трудных проблем, которые я обсуждаю, в наши дни прикрываются лозунгом о том, что общест­венная наука существует "не ради спасения мира". Иногда за этим стоит скромность ученого, иногда циничное презрение специалиста широкого профиля по любым глобальным проблемам, иногда разочарование в юношеских идеалах, часто это — поза людей, пы­тающихся присвоить себе престиж "Ученого", которого они пред­ставляют в виде чистого, лишенного телесности интеллекта. Но иногда такое суждение основывается на взвешенном анализе фак­тов власти.

Из-за этих фактов я не верю, что общественная наука "спасет мир", хотя не вижу ничего плохого в попытке сделать это: я имею в виду предотвращение войны и переустройство жизни людей в соответствии с идеалами человеческой свободы и разума. Основы­ваясь на своих знаниях и опыте, я прихожу к довольно пессими­стичной оценке сложившейся ситуации. Но даже если дело сейчас обстоит именно так, мы все равно должны задать вопрос: если существуют какие-то пути выхода из кризисов данного истори­ческого периода с помощью интеллекта, то разве обществоведам не следует их искать? Мы исполняем роль человека, который осозна­ет ответственность за все человечество, хотя это не всегда очевид­но. Именно на уровень общечеловеческого сознания должны быть выведены все решения крупных проблем современности.

Взывать к власть имущим, основываясь на имеющемся у нас знании, утопично в самом дурацком смысле этого слова. Наши взаимоотношения с ними главным образом ограничиваются тем, насколько они находят нас полезными в качестве технических спе­циалистов, которые защищают их позиции и решают их пробле­мы, или в качестве идеологов, укрепляющих их престиж и автори­тет. Чтобы добиваться большего в исполнении нашей политиче­ской роли, мы прежде всего должны пересмотреть характер нашей совместной общественно-научной работы. Нет ничего утопичного в том, что обществовед обращается к своим коллегам с призывом пересмотреть отношение к своей работе. Любой обществовед, осоз­нающий свое призвание, должен сознательно подойти к основной моральной дилемме, о которой я веду разговор в данной главе: умению различать то, что людям интересно, и то, что отвечает интересам людей.

Если, по-демократически, мы будем считать, что людей инте­ресует то, что их заботит, то мы примем те ценности, которые, где случайно, а где и сознательно, насаждаются заинтересованны­ми кругами. Люди часто не имеют никакой возможности преуспеть, пренебрегая достижением рекламируемых ценностей. В данном случае правильнее говорить о приобретенных привычках, чем о сознательном выборе.

Если мы будем догматически считать, что только то, что делается в интересах людей, независимо оттого, интересуются они этим или нет, составляет наш моральный долг, мы рискуем по­прать демократические ценности. Мы превратимся в манипулято­ров, гонителей или тех и других вместе, тогда как наша задача — убеждать людей в обществе, где они пытаются вместе обсуждать свои проблемы и где ценность разума пользуется большим уваже­нием.

Я полагаю, что обратившись к изучению личных трудностей и общественных проблем, к формулированию их как задач обще­ственных наук, мы получим наилучшую и, пожалуй, единствен­ную возможность сделать разум демократически значимым для жизни людей свободного общества и, таким образом, воплотить классические ценности, на которых основываются перспективы при­менения нашего знания.