§ 5. Человек в кризисном обществе

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219 220 
221 222 223 224 225 226 227 228 229 230 231 232 233 234 

Особое значение имеют исследования состояния личности в условиях радикальных социальных перемен. Но как поступает человек, когда он ощущает себя наедине с хаосом, абсурдом переходной реальности? Некоторые активизируют выработанные столетиями и сохранившиеся в культуре механизмы. В одном из опросов Н.Ф.Наумова предлагала испытуемым оценить печальную мудрость Екклезиаста (12 высказываний). Наиболее распространенными элементами кризисного мироощущения оказались смирение, принятие вечных ценностей, стойкость, самоирония, объективность [101, с. 75]. Нестабильное общество характеризуется неожиданными, резкими, быстрыми и непредсказуемыми изменениями социальной среды. И происходит это на фоне уменьшения индивидуального жизненного ресурса и разрушения систем социальной регуляции поведения. Люди вынуждены готовить себя к непредвиденному, к наибольшему числу возможных вариантов. Тут не действует и не может действовать логика рациональной выработки решений.

Н.Ф.Наумова описала особенности свободного (не рационального) выбора: 1) альтернативное (многоплановое) переживание человеком своей жизни; 2) антиномичность тех предположений об индивидуальном существовании, которые закладываются в основание выбора; 3) намеренное сохранение в момент выбора одного из элементов целеполагания неопределенным; 4) случайность выбора как способ актуализации скрытых возможностей личности; 5) свободное структурирование и интерпретация объективного и субъективного времени [102, с. 16—37]. Индивид свертывает, упрощает стратегию — только бы сохранить внутреннюю свободу выбора, следовать собственной логике, а не логике социума. Возникают переходные модели поведения, неуловимо превращающиеся «в устойчивые образцы действия» [101, с. 61].

Опросы, проводимые Наумовой в последние годы, показали, что массовое сознание по-прежнему ориентируется на ценности социальной справедливости, однако содержание представлений о ней постепенно меняется. Наблюдается также ослабление доверия между людьми, т.е. сужение социального пространства.

Анализируя результаты массовых опросов, Г.Г.Дилигенский выявил, что часто сфера общественных потребностей образуется путем экстраполяции в нее потребностей индивидуальных [39, с. 71]. При этом активную роль играет макросоциальная атрибуция — индивиды приписывают обществу ответственность зато, что происходит в их собственной жизни. Иногда экстраполяция возникает на основе «имплицитных теорий». Так, за антипатией к «новым русским» кроется неосознанная теория передела имущества: «раздать людям незаконно нажитое богачами». В 1993 г. «лишь один из десяти россиян усвоил «имплицитную теорию», соответствующую принципам свободного рынка» [39, с. 76]. Вслед за К.ААбульхановой-Славской Г.Г.Дилигенский признает «социальность и индивидуальность равно необходимыми свойствами личности», из чего возникает тенденция к общению и к обособлению [39, с. 101]. Поэтому «любой человек стремится к поддержанию тех или иных форм социальных связей с другими людьми и в то же время — к утверждению себя... как самостоятельного субъекта этих связей, что невозможно без психологического дистанцирования, обособления от других» [39, с. 102].

Многие особенности общественных потребностей объяснимы лишь с позиции социологии: их количественные и качественные параметры определяются социально-культурными нормами, на которые ориентируется данная часть общества. Действует закон социального сравнения [39, с. 79; 100, с. 22], причем эталоном выступает референтная (нормативная или корпоративная) группа. Важный фактор динамики потребностей — социальные ожидания [39, с. 80; 104, с. 454—455], представление об уровне жизни близких субъекту, «соседних» групп, а также оценка возможностей достижения успеха. Каждый человек стремится быть «не хуже других». Но социокультурная система очень сложна, многомерна. В конечном счете свобода воли, самоопределение личности, бремя выбора, творчество — это нормативные понятия, принятые в данной культуре.

Социальная идентификация. Сегодня Россия переживает становление новой социальной субъективности. Люди остро ощущают ломку устоявшихся социальных идентификатов. «Ответ на вопрос, какие группы и общности человек признает "своими", а какие — частично близкими или враждебными, становится принципиально важным для понимания социальных отношений» [160, с. 36].

Группа сотрудников Института социологии РАН под руководством В.А.Ядова объединилась в исследовании социальной идентификации [128]. В содержательной статье Т.С.Барановой рассматриваются современные отечественные и зарубежные теоретические модели. Автор отличает социальную идентичность от личностной, основанной на персональных качествах и характеристиках индивида [128, с. 35—46]. Теоретические понятия уточняются и Ю.Л.Качановым [128, с. 24—34].

Советская интерпретация марксизма подменяла проблему субъективной идентификации навязыванием индивиду ограниченного набора категорий, которые автоматически сочетались с его социопрофессиональной принадлежностью. Однако уже тогда люди типизировали друг друга в понятиях здравого смысла, сложившихся в обыденной жизни. Наша методика (использование неоконченных предложений, например: «люди в нашем городе делятся на...») позволила выявить соответствующую систему классификации. Опрос студентов МАДИ, проведенный С.Г.Климовой в 1980 г. и повторно — в 1992-м, позволил заключить, что в обыденном восприятии социальной структуры стали более значимыми критерии, предполагающие большую автономию субъекта и усиление его активности (политическая принадлежность, доход, стиль жизни) [128, с. 69— 83]. Официально установленную классификацию самодеятельного населения на рабочих и служащих или рабочих и интеллигенцию приняли в 1980 г. только 4,5%, а в 1992 г. — 3,6% студентов. В 1980 г. вместо этой классификации чаще упоминались профессии продавца и шофера. В 1992 г. таких упоминаний не оказалось вообще, зато появились бизнесмены, предприниматели, коммерсанты, бомжи, безработные. В последнем опросе люди стали реже характеризоваться как носители личностных черт и значительно чаще — как безличные представители статусно-ролевых групп социума.

«Нежесткие» методики, соответствующие феноменологическому подходу, применяли также ЮЛ.Качанов, Н.А.Шматко, О.Н.Дудченко и А.В.Мытиль [128]. В условиях социальной нестабильности и непрозрачности общественных взаимоотношений, в частности межгрупповых, такая стратегия исследования вполне понятна.

Идентификация обусловлена так называемой оценкой возможностей индивида [39, с. 46] и сопровождается социальной атрибуцией: индивид приписывает себе, связывает со своим Я определенные интересы и смыслы.

В посттоталитарном обществе обостряются как стремление индивида к объединению с другими, выражающееся в идентичности, так и стремление к самоизоляции. Состояние маргинальное™ ведет к распаду социальных связей, к хаотичности системы самоидентификации. Работа Т.З.Козловой показывает, что в группе 20—24 лет идентификация еще не сложилась, а к старости она размывается [128, с. 107—125].

Е.Д.Игитханян отмечает, что наиболее размыта социально-слоевая идентификация интеллигенции. Делается вывод об утрате специалистами самостоятельного социального статуса [128, с. 158—159]. М.Ф.Черныш заключает, что жизненный успех приводит к изоляции, возможно, вследствие непризнания легитимности «новых русских» большинством населения [128, с. 159—166].

Три мониторинговых исследования 1992—1993 гг. позволили Е.Н.Даниловой и В.А.Ядову выявить ранговый порядок групп, составляющих те точки опоры, которые люди стремятся найти в окружающем социальном пространстве. На первом месте оказались группы повседневного общения (семья, друзья, близкие). За пределами этого сравнительно узкого круга социальное пространство формируется на основе стереотипов, созданных повседневным общением и средствами массовой коммуникации. Второе место занимают «товарищи по работе» (учебе, профессии), ниже — группы по признакам национальной принадлежности, верований, гражданства, наконец, по имущественному признаку (достаток) и по политическим взглядам. Минимальную близость обнаружили конструируемые группы: например, «граждане СНГ», «советский народ», «все люди на планете» [128, с 129—130].

Стала классической в российской социологии концепция В.А.Ядова, представившего личностные диспозиции разного уровня как взаимосвязанную иерархическую систему [159]. Описанные образования связаны с различными уровнями обобщенности социальной действительности. Высший уровень в иерархии образуют ценностные ориентации на цели жизнедеятельности и средства достижения этих целей. Концепция была проверена и скорректирована в многолетнем исследовании [123]. В основе структурированности, по Ядову, «длительность времени, в течение которого сохраняется основное качество данных условий, т.е. ситуацию деятельности можно принять как устойчивую или неизменную» [159, с. 94].

Соотнесение наблюдаемых процессов с диспозиционной концепцией регуляции социального поведения личности показывает, что идентификация с ближайшим окружением активизирует ситуативные установки; идентификация на уровне обобщенных социальных установок — это диспозиции, относящиеся к типичным ситуациям и позитивно-негативным объектам (корпоративно-солидарное поведение, например, участие в забастовке); идентификация на уровне ценностей и идеалов — включение в массовые социальные движения, отражающие интересы социального класса, нации, страны.

Идентификация с группой (общностью) существенно влияет на коллективное поведение. Как правило, социальные конфликты сосредоточиваются в зоне «корпоративных» солидарностей. Социальная дезинтеграция создает благоприятную почву для «моментной» мобилизации граждан под тем или иным обобщающим лозунгом или под воздействием выдающегося лидера. По мнению компетентного социолога, ни того ни другого, к счастью, не наблюдается [160, с. 36].

Социокультурные проблемы. Объяснение личности из взаимодействия социальной роли и Я в малой группе является необходимым, но не достаточным. Содержание названных переменных обусловлено влиянием макроструктур, культурным и социальным порядком общества.

Солидный материал, имеющий прямое отношение к теме, представлен в трудах И.С.Кона [52, 53, 55, 57]. Автор показывает, как в ходе истории изменялась индивидуализация и персонализация человека, причем прежние структуры личности не просто отбрасывались, а включались в новые, более сложные системы. Повсюду изменение индивидуального «идет в ногу» с изменением социального. Сложное, динамическое общество несовместимо с примитивно-однообразным человеческим материалом, а духовно богатая, разносторонняя личность не может существовать и развиваться в примитивной и недифференцированной социальной среде.

Истории религии, искусства, литературы и языка свидетельствуют, что каждая этническая культура формирует специфический образ человека как личности. «Но в этом образе или, точнее, системе образов, которая представляется индивиду в качестве естественной нормы, отражается индивидуальность самой этой культуры, обусловленная ее историей» [55, с. 145].

Было проведено оригинальное исследование русского национального характера [46]. Автор осуществила сравнительный анализ ответов на многоступенчатый тест MMPI. Ответы «среднего американца» (средняя выведена уже давно) сопоставляются с ответами «среднего русского» (выведено в результате опроса). Различия этих «средних» дают материал для нетривиальных интерпретаций. Раскрываются отличительные черты русского характера: повышенная терпеливость, готовность к самоограничению жизненных потребностей, социальная интраверсия, т.е. склонность к ограничению контактов, самоуглубленность, правдоискательство, акцентуированная эпилептоидность (циклические чередования весьма умеренной и бурной активности, переходящей в агрессивность), высокий престиж социального статуса и склонность к принятию лидерства харизматических персонажей. Особую ценность монографии придают строго эмпирический характер исследования и индуктивная система выводов.

Социальные архетипы существуют на бессознательном уровне, они с трудом поддаются изучению. Десять основных шкал MMPI и около ста дополнительных представляют обширный материал к размышлению. Автор постоянно соотносит его с отечественной и зарубежной социологической, а также философско-религиозной литературой.

В статье «Россия в европейском социокультурном пространстве» (Социологический журнал. 1994, №3) на материалах анализа данных общеевропейского исследования ценностных ориентации Б.З.Докторов показал, что «российский менталитет во многом не схож с английским, качественно отличен от немецкого и по целому ряду характеристик близок к романскому». Также было показано, что по ряду ценностных структур народы стран бывшего «социалистического лагеря», независимо от их давнего историко-культурного прошлого (например, венгры, немцы, поляки и русские), на момент обследования (90-е гг.) были близки друг другу, особенно по критериям отношения к власти, открытости к переменам и др.

В 1995—1996 гг. А.М.Демидов осуществил исследование социокультурных стилей в странах бывшего Варшавского пакта [38а]. Основу типологии, опирающейся на десять блоков ценностных суждений, образовали пять социостилей, расположенных на оси координат: надежда — разочарование, активность — пассивность. «Ретрограды» отличаются пессимизмом, страхом перед будущим, стремятся к порядку, стабильности, патернализму. Для «победителей» также характерна ценностная дезинтеграция, однако они активны, индивидуалистичны, стремятся взять все от жизни. « Традиционалисты» скептичны, пассивны, однако обладают твердой системой традиционных ценностей, что заряжает их оптимизмом. «Новаторы» опираются на мораль XXI в., открыты к новому, верят в прогресс и общество, в отличие от «победителей» их амбиции не столь эгоистичны и циничны. «Истеблишмент» стремится к сочетанию индивидуальных свобод и социальной ответственности, отличается толерантностью, сюда входят как активные, так и пассивные люди.

В России преобладают ретрограды (55%) и победители (28%), для обеих групп характерна ценностная дезинтеграция. Социально уверенные составляют всего 18% населения. Несмотря на развитое чувство общности, россияне слабо идентифицируют себя как часть общества, более материалистичны, меркантильны и индивидуалистичны, чем жители других стран. Россияне больше других не доверяют и не верят своему государству, более разочарованы во всех социальных институтах и идеологиях.

Динамике ценностей населения нашей страны (1990—1994) посвящена коллективная монография под редакцией Н И.Лапина и Л.А.Беляевой [39а]. «В условиях патологического социокультурного кризиса, — пишет Лапин, — именно ценности принимают на себя функции аттракторов (как бы встроенных магнитов), одни из которых удерживают общество вблизи хаотической области, а другие влекут его из этой опасной зоны к новому социокультурному состоянию» [39а, с 14]. Было обнаружено, что за период исследования усилились либеральные ценности («человек волен жить в любой стране», «свобода — смысл человеческой жизни»). В то же время ослабли такие ценности, как «помогать бедным и слабым» Наблюдается «рационализация» ценностных смыслов жизни и деятельности россиян. В 1990 г. большинство связывало решение своих проблем с деятельностью властей или руководства, в 1994 г. более половины обследованных надеялись прежде всего на себя.

Н.Ф.Наумова полагает, что переходный период формирует долговременные «стратегические» установки и ценностные ориентации. «Новая» ценность включает «старую» как частный случай. Сегодня ценности возникают в разболтанной, разлаженной, но живой и действующей нормативной системе [39а, с. 45]. Ценностные ориентации выстраиваются в иерархию оптимальную, с точки зрения данного человека, в новой ситуации. Наумова прослеживает стадии разития жизненных стратегий человека: реверсивную (эйфория, иррациональные надежды, целерациональная ориентация на разрушение — человек собирает силы, чтобы преодолеть хаос исторического перелома), затем кризисную (ощущение незащищенности и зуд нетерпимости) и, наконец, адаптацию и стратегическое поведение (внешние воздействия уже не могут оказать влияния на формирование жизненных стратегий: реформы переживаются как стихийный, неуправляемый процесс).

За сравнительно короткий период исследование обнаружило, что доля тех, кто предпочитает уход в частную жизнь, возросла на 19%, а доля тех, кто приветствует коллективные формы протеста, снизилась более чем на одну треть.

Социокультурные типологии личности советского и постсоветского человека обстоятельнее рассматриваются в гл. 17, к которой мы и отсылаем читателя