§ 3. Первые годы советской власти

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219 220 
221 222 223 224 225 226 227 228 229 230 231 232 233 234 

После прихода к власти большевиков развитие социологии в стране шло под знаменем «борьбы за исторический материализм». Сторонники марксизма, бывшего до Октября 1917 г. одним из направлений социальной мысли, разрабатываемых российской наукой, стали последовательно реализовывать один из тезисов Маркса о Фейербахе и активно преобразовывали не только жизнь общества, но и пространство общественных наук. Если в первое время после революции экспансия марксизма в социологию носила организационно-дисциплинарный характер, то уже в 1918 г. задача организационной перестройки отступила перед более неотложной. «Необходимо было осуществить коренную идейную перестройку.., поставить обществоведческие исследования на базу марксистской теории» [16, с. 141]. Характер этой «перестройки», ее жертвы и победители в настоящее время достаточно хорошо известны. Отмеченные ранее «заделы», наработки русской дореволюционной социологии не получили в советское время сколько-нибудь заметного развития: проблемы семьи и брака не входили в круг основных интересов как классиков марксизма, так и их продолжателей в России.

Если обратиться к отечественной литературе двух послереволюционных десятилетий, посвященной вопросам семьи и брака, то достаточно отчетливо выступают несколько линий разработки указанной проблематики.

Первая из них представляет собой ряд работ как популярных (В.А.Адольф и др. [1, 17], К.Н.Ковалев [49]; Л.С.Сосновский [112] и др.), так и претендующих на научность (В.Быстрянский [18]; С.Я.Вольфсон [22]; Я.И.Лифшиц [63] и др.), построенных по одной и той же схеме, подмеченной П.Сорокиным в рецензии [111] на книгу З.Лилиной «От коммунистической семьи к коммунистическому обществу» (Пг., 1920). Указанная схема представляет собой попытку изложения основных этапов развития общественных форм человечества от первобытности до диктатуры пролетариата и коммунистического общества. Каждая эпоха при этом характеризуется с разных точек зрения: описываются и способы добывания средств к существованию, и техника, и психология, и семейные отношения — при этом главной причиной изменения указанных характеристик выступает, конечно, экономика. Естественно, что детальность и уровень проработки этой схемы у разных авторов оказываются различными. В качестве крайних вариантов можно указать, с одной стороны, статью В.Адольфа [1], начинающего свое изложение если не с мира растений, то уж, по меньшей мере, с птиц и излагающего свои мысли с такой подкупающей прямотой, что можно поверить в развитое сознание и нравственность у диких гусей; с другой — работу С.Я.Вольфсона (единственная, кстати, за рассматриваемый период книга, прямо озаглавленная «Социология брака и семьи» [22]), в которой автор, вслед за С.З.Каценбогеном [48], развивает «марксистскую генеономию» как основной отдел генетической социологии, изучающий «совокупность социологических явлений, косвенно или непосредственно соприкасающихся с воспроизводством людей», используя обширный этнографический, статистический, социологический материал и достаточно профессионально анализируя его.

Нельзя, однако, сказать, что этот труд Вольфсона стал этапным в развитии социологии семьи в Советской России, ибо оказался он незатейливым развитием некоторых положений Г.Кунова и К.Каутского и слегка расширенным и дополненным изложением работ Ф.Мюллер-Лиэра (в частности, [75]). Тем не менее отечественные историки социологии, рассматривая период 20—30-х гг., неизменно упоминают (видимо, из-за подходящего названия) книгу Вольфсона как пример разработки проблем семьи и брака в советской социологии [138, 139] и др.

Вторая линия анализа семейно-брачной проблематики в 20—30-е гг. тесно связана с теоретико-идеологическим обеспечением практической деятельности партии, пришедшей к власти в 1917 г. Речь идет об освоении наследия классиков марксизма, программных заявлениях и реакции теоретиков РКП(б) на реальные последствия разрушения старых и проблемы формирования новых семейно-брачных отношений и моральных принципов.

Основной посылкой, выдвинутой еще в «Коммунистическом манифесте» и развитой в других работах, было резко отрицательное отношение классиков марксизма к семье, основанной на частной собственности, наследовании и домашнем воспитании [88]. В такой семье виделся наиболее консервативный оплот старого режима и предполагалось, что с разрушением старого общества уничтожение экономических основ буржуазной семьи едва ли не автоматически приведет к появлению «ростков» новой практики взаимоотношений полов и поколений.

Вопрос об отмирании семьи (по аналогии с отмиранием государства) при переходе к новому, коммунистическому обществу многим казался решенным, поэтому обсуждению подлежали «частные» моменты процесса отмирания: темпы, формы, условия и т.д. Так, Е.А.Преображенский считал, что при наличии общественного воспитания детей форма брака «внутри рабочего класса» вообще не может влиять на успехи или неудачи в борьбе пролетариата за коммунизм, а социальная проблема может возникнуть лишь в плане здоровья, «физического сохранения и укрепления расы», потому ответы и решения здесь должна давать медицина, а не коммунистическая программа [80].

Достаточно авторитетной в 20-е гг. была идея К.Каутского о том, что с ликвидацией товарного производства исчезнет и семья [47].

Некоторую ущербность семьи в деле осуществления рабочим классом своих исторических задач ощущал Л.Троцкий. Он сетовал на то, что в области политики и экономики рабочий класс действует как целое, а вот в области быта он раздроблен на «клеточки семей». Утверждая, что в области семьи (и быта вообще), как и в области старых хозяйственных форм, есть свой период распада, Троцкий замечал, что в первой области этот период приходит с опозданием и длится дольше, тяжелее и болезненнее [127].

Но существовали и более оптимистичные взгляды на судьбу семьи в коммунистическом обществе. В 1918 г. А.М.Коллонтай высказалась о перспективах развития семьи [55]. Утверждая, что семья при коммунизме сохранится, Коллонтай подробно обсуждает вероятные ее изменения, касающиеся отмирания основных функций -бытовой и воспитательной — и делегирования этих функций обществу. По мнению Александры Михайловны, в результате указанных прогрессивных изменений возникнет новая семья как форма общения мужчины и женщины, равноправных членов коммунистического общества, связанных взаимной любовью и товариществом. Взамен брачно-семейных «скреп» родства должны будут вырасти новые «скрепы» сознания коллективной ответственности, веры в коллектив как высшее моральное законодательное начало [54].

Сходные ожидания выражал и А.В.Луначарский, полагавший, что при коммунистическом строе обществу будут безразличны формы любовных отношений между полами, а дети будут обеспечены самим обществом. В течение же всего переходного периода должна, по его мнению, существовать лишенная своих буржуазных черт (командования мужчины и погребения женщин под бременем домашнего хозяйства) парная семья — длительный союз во имя совместного строительства жизни, рождения и воспитания детей [64].

Дополнительный стимул к обсуждению не столько теории, сколько практики семейно-брачных отношений давала сама жизнь. В условиях послереволюционной экономической разрухи, культурной отсталости населения, неустойчивости быта отчетливо выступали признаки психологической дезориентации, проявлялась тенденция к примитивизации моральных норм, связанных с отношениями между полами. По признанию вождя революции, «значительная часть молодежи» усердно занималась «ревизией буржуазной морали» в вопросах пола и искренне считала свою позицию революционной [25, с. 43—46].

В 20-х — начале 30-х гг. на страницах комсомольской прессы развернулась широкая дискуссия по вопросам половой морали. Основные этапы этой дискуссии и высказанные в ходе ее точки зрения изложены и проанализированы достаточно подробно (см. В.3.Роговин [85, 86]; С.И.Голод [29]). Представим кратко полярные точки зрения, между которыми поместился весь спектр суждений, высказанных по теме дискуссии.

Одна позиция принадлежит известному педологу и психологу А.Б.Залкинду, который писал, что половая жизнь допустима «лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистских чувств, классовой организованности, производственно-творческой боевой готовности, остроте познания» [42, с. 65]. Регулироваться отношения между полами у представителей пролетарской молодежи должны, по Залкинду, двенадцатью «заповедями», предписывающими возраст и условия вступления в сексуальные отношения, их частоту, характеристики и количество «половых объектов» и т.д. [41, с. 252—253]. Эти идеи перекликались с позицией теоретиков «организованного упрощения культуры», по мнению которых человечество, достигнув «сверхколлективизма», должно превратиться в «невиданный социальный автомат.., не знающий ничего интимного и лирического» [26]. Диаметрально противоположную точку зрения высказывала А.М.Коллонтай, считавшая, что пролетариат может признавать моральными лишь отношения полов, основанные на индивидуальной любовной страсти и сопряженные с духовной общностью [56]. При этом отмечалось, что форма любовных отношений — длительный союз (в т.ч. и оформленный юридически) или «быстротечный брак» — не имеет значения [52, 53].

Заметим, что хотя эти споры были по форме теоретическими, они отражали реальную жизнь, по-своему запечатлевали особенности исторической эпохи.

Важным источником сведений о реальном поведении, нравах, установках людей того времени могут служить массовые опросы по проблемам отношений между полами, впервые в мировой истории проведенные в таких масштабах в разных регионах и социальных слоях (М.С.Бараш [15]; И.Гельман [27]; С.Я.Голосовкер [33]; З.А.Гуревич, Ф.И.Гроссер [34]; Д.И.Ласс [60]). Несмотря на ряд недостатков этих исследований (не вполне корректное установление эмпирических зависимостей, отсутствие связи с теоретическими посылками и с конкретно-историческим контекстом), они более точно отражали реальное положение дел, чем выступления партийных теоретиков и функционеров, письма читателей, и свидетельствовали скорее о разрушении традиционных норм и ценностей межполового общения, чем о становлении новых.

Еще один ряд проблем, не относящихся прямо к социологии семьи, но затрагивающих смежные темы, разрабатывался в 20—30-е гг. педологами, психологами и педагогами. Речь в основном шла о проблемах психического развития ребенка в конкретной социальной среде: в семье, в детских игровых группах и т.п. [20, 65].

Однако развитие идеологии и практики тоталитаризма в Советской России набирало обороты. Спор между позитивистами и диалектиками закончился сначала поражением богдановско-бухаринской линии «научного марксизма», а затем и деборинской группы. Новая «марксистско-ленинская наука» конституировалась, по меткому выражению Р.Альберга, в качестве инструментализированной диалектической концепции теории-практики [3]. Социальные науки стали ориентироваться на соответствующую «политически верную линию», а их реальный эмпирический предмет утратил свое когнитивное и познавательно-критическое значение.

Все это, естественно, отразилось на трактовке социальных проблем семейно-брачных отношений. Всем сестрам раздали по серьгам: оказалось, что «подлые фашистские наймиты Троцкий, Бухарин, Крыленко и их приспешники» обливали грязью семью в СССР, распространяя контрреволюционную «теорию» отмирания семьи и беспорядочного полового сожительства в СССР, что Коллонтай и Луначарский делали «политически ошибочные и вредные» утверждения, будто при социализме семья отмирает, а «агенты фашизма, предатели Родины подлая банда Косарева распространяла "теорийку" независимости быта, семьи от политики...» [90]. С.Я.Вольфсон в дополненном, исправленном и переименованном издании «Социологии брака и семьи» каялся, что ранее «защищал антимарксистскую точку зрения отмирания семьи в социалистическом обществе» [21, с. 6.].

Основным трудом, определившим на долгие годы способ теоретических рассуждений и характер изложения вопросов социологии семьи и брака в Советской России, провозглашается упомянутая работа Энгельса. Ее влияние на советских исследователей можно проследить, по меньшей мере, до середины 80-х гг.

Период 20-х — середины 30-х гг. можно обозначить как время становления в качестве единственно верного такого понимания семейно-брачных отношений, которое соответствовало духу и букве раздела «О диалектическом и историческом материализме» «Краткого курса истории ВКП(б)». Общественная и моральная дезорганизация общества в начале этого периода стимулировала обсуждение проблем семьи, брака, межполовых отношений с различных, но остающихся в рамках методологии марксизма, точек зрения. Но к концу периода все так или иначе сложившиеся представления были вытеснены идеей о смене буржуазной формы моногамии на советскую социалистическую (естественно, лучшую и прогрессивную). В связи с монополизацией проблематики семьи абстрактным теоретизированием отпала необходимость ее эмпирического изучения, была оборвана зарождающаяся традиция эмпирических исследований половой морали и практики, а также семейной среды ребенка в рамках педологии и социальной психологии.

Был сделан еще один шаг в сужении теоретических и эмпирических предпосылок социологии семьи, теперь уже связанный не с утверждением единственного (марксистского) варианта социальной философии (как это было в послереволюционные годы), а с запрещением любых иных, кроме истматовской, интерпретаций проблематики семьи и брака в рамках марксизма.