§ 4. Исследования в рамках концепции образа жизни (70—90-е годы)

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219 220 
221 222 223 224 225 226 227 228 229 230 231 232 233 234 

Практика социального планирования выявила недостаточность учета одних лишь статистических показателей, относящихся к уровню жизни, материальным условиям труда и быта людей. Поэтому в партийных и научных кругах начиная с середины 70-х гг. растет понимание в общем-то простой истины, что планирование должно опираться на целостный анализ многообразных социальных связей и отношений человека с окружающим его миром, а планирование долгосрочное — на прогнозы образа жизни [47, с. 18].

Тогда же в ИСИ, ИМРД, ЦЭМИ АН СССР, в академических институтах философии и экономики, в ИЭиОПП СО АН СССР, АОН при ЦК КПСС, других научных учреждениях были созданы сектора и группы, занимающиеся изучением образа жизни. Возникла дискуссия о содержании и границах новой научной категории, в которой приняли участие философы и социологи: Е.Ануфриев [3], И. Бестужев-Лада [6, 7, 8], А.Бутенко, А.Ципко [46] и многие другие. В конце концов возобладала точка зрения, что под образом жизни следует понимать «совокупность форм деятельности, взятых в неразрывном единстве с условиями этой деятельности» [47, с. 10—11].

В ходе дискуссии обсуждался вопрос о соотношении понятий образ жизни, уровень, стиль, качество и уклад жизни, которые нередко употреблялись как синонимы [52]. В результате укоренилась точка зрения В.И.Толстых и других исследователей, рассматривающих образ жизни как всеобщую категорию, по отношению к которой такие понятия, как стиль, уровень или качество жизни представляют собой конкретизацию и различные «срезы» этого сложного по своей структуре явления [см. 54, с. 27-28; 30, с. 17-18 и др.].

В изучение стиля жизни в качестве субкатегории образа жизни существенный вклад внесла киевская группа социологов: Л.В.Сохань, В.А.Тихонович и др. Во многом благодаря их работе утвердилось общеизвестное определение стиля жизни как социально-психологической категории, выражающей определенный тип поведения людей, индивидуально усваиваемый или избираемый, устойчиво воспроизводящий отличительные черты общества, бытового уклада, манеры, привычки, склонности и т.п. [24], типичные для определенной категории лиц [45, с. 68], выявляющие своеобразие их духовного мира, правда, почему-то лишь через «внешние формы бытия» [24].

Что же касается уклада жизни, было признано, что это понятие носит преимущественно социально-экономический характер и должно применяться, как это делал В.И.Ленин, для характеристики элементов общественного хозяйства, типичных для той или иной группы или общества в целом [см. 27; т. 36, с. 296; т. 39. с. 272; т. 40, с. 35; т. 45, с. 279 и др.].

Качество жизни. Любопытно, что в ходе упомянутых дискуссий была решительно отвергнута как субъективистская категория «качества жизни», под «шапкой» которого в западной литературе того времени объединялись многоплановые исследования субъективных оценок удовлетворенности/неудовлетворенности различными обстоятельствами повседневной жизни людей, включая работу, досуг, семейные отношения, политические и другие проблемы. Несмотря на сложности использования данного понятия, многие советские авторы все же включали показатели удовлетворенности (оценки условий жизни) в качестве эмпирических индикаторов образа жизни.

Отталкиваясь от концепции «нового« и «ощущаемого» качества жизни, многие исследователи выдвигали на первый план социально-экономические и социально-политические характеристики макроусловий человеческого существования: характер собственности на средства производства, принцип распределения общественного продукта и т.п. Затем этот подход сменился попытками конкретизации и разработкой системы эмпирических показателей при фактическом отсутствии критериев отбора компонентов качества, что приводило к необоснованному раздуванию предлагаемых наборов признаков.

Одна из попыток преодолеть эту ситуацию была предпринята в рамках проекта «Состояние и основные тенденции развития советского образа жизни» (А.Возьмитель). Исходя из понимания качества жизни как неразрывного (хотя порой и противоречивого) единства социальных условий, норм и целей, было предложено выделять три группы показателей, раскрывающих: отношение к условиям жизнедеятельности, самой жизнедеятельности, а также характер терминальных и инструментальных ценностей [12]. В рамках этого проекта разрабатывались понятия социального благополучия, отражающего субъективное восприятие и оценку людьми своей жизненной ситуации. Фиксировалось общее ощущение удовлетворенности жизнью и такими ее сторонами, как материальное благополучие, отношения в семье, на работе, возможности для образования и воспитания детей, здоровье и т.п. [25; 31, с. 157-171; 32, с. 78-89].

Среди других подходов можно указать на попытку адаптации некоторых из шкал и коэффициентов, применяемых в западной социологии для измерения социального самочувствия [20].

Впоследствии, уже в 90-е гг., было проведено экзотическое для советской социологии исследование (В.Петренко и О.Митина), осуществленное при поддержке одного из зарубежных фондов методом семантического дифференциала на базе оценки качества жизни при различных руководителях государства — Ленине, Сталине, Маленкове, Хрущеве, Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачеве и Ельцине [36].

Возникла проблема операционализации понятия «образ жизни», каковую в 1975— 1978 гг. попытался разрешить коллектив сектора прогнозирования образа жизни ИСИ АН СССР под руководством И.Бестужева-Лады.

Первоначально образ жизни структурировался по четырем сферам: труд, быт, общественно-политическая и культурно-образовательная деятельность. Затем эта система была доведена до 14 блоков, включая деятельность в быту; показатели брака и семьи; образование; национальные отношения и антиобщественные явления. Была расширена система показателей условий жизни (блоки материального благосостояния, социального обеспечения, транспорта и связи, окружающей среды) и введен дополнительно блок показателей стиля жизни (жизненная ориентация). Серия экспертных опросов позволила выявить основные социальные показатели, характеристики образа жизни и упорядочить их по степени значимости [см.: 7, с. 93-96; 48].

Разработанный главным социологическим институтом вариант стал широко применяться в отечественных исследованиях и был взят на вооружение социологами стран СЭВ, которые входили тогда в общую программную комиссию, созданную академиями наук этих стран.

Тем не менее следует констатировать, что опыт изучения образа жизни в 70-е гг. накапливался в основном в теоретической литературе и слабо отражался в эмпирических исследованиях. Последние проводились в рамках социологии досуга, семьи, быта, образования, изучения бюджетов времени и т.д. Правда, можно назвать по крайней мере две успешные попытки перехода от изучения отдельных сфер (видов) жизнедеятельности к созданию эмпирически верифицируемых типологий (моделей) образа жизни: работы новосибирских социологов (Т.Заславской, Р.Рывкиной) и уже упоминавшегося сектора И.Бестужева-Лады [6, 28J.

Общесоюзный проект И.Левыкина. Сильный прорыв в преодолении инерции «сферного» подхода был предпринят сотрудниками созданного в ИСИ АН СССР отдела комплексного изучения образа жизни (под руководством И.Левыкина). Авторы программы — И.Левыкин, Т.Дридзе, Э.Орлова, Я.Рейземаа [44, с. 6-103] - предусматривали, наряду с поэлементным изучением труда, политики, быта и досуга, осуществление «межсферного» анализа, дабы дать целостную картину образа жизни в некотором единстве его внешних и внутренних детерминант применительно к различным социальным группам (на уровне личности, социальных групп и слоев, общества в целом), «поскольку понятие "образ жизни" меняет свое содержание в зависимости от того, к какому уровню социальной организации общества оно относится» [44, с. 11]. В качестве единицы анализа выступала ситуация, формируемая воздействием комплекса условий на жизнедеятельность человека. Причем авторы исходили из положения, согласно которому ситуация вне зависимости от уровня ее анализа (конкретно-историческая, социальная, жизненная) «возникает в силу и по мере того, как те или иные объективные обстоятельства обретают значимость в глазах субъекта образа жизни, поскольку, втягиваясь в орбиту его жизнедеятельности, они влияют на структуру его поведения, деятельности, общения и взаимодействия с другими людьми» [50, с. 10].

Партийными органами и Академией наук было принято решение о проведении всесоюзного исследования «Состояние и основные тенденции развития советского образа жизни» (И.Левыкин, А.Возьмитель, Т.Дридзе, Ю.Иванов, а также другие авторы, например, эстонский социолог М.Титма).

Все полевые работы (1981—1982) велись в контакте с партийными органами на местах.

Этот проект, не имевший аналогов по приданию ему государственного значения, демонстрировал, ко всему прочему, особый стиль организации массовых обследований, напоминавший обследования читательских интересов или рабочего быта в первые годы советской власти. ЦК КПСС отдал распоряжение о содействии исследованию, каковое безукоризненно исполнялось всеми парторганами на огромной территории страны. Несмотря на очевидный непрофессионализм бригад анкетеров, это все же не были полуграмотные активисты 20-х гг., но, как правило, -слушатели высших партийных школ, активисты - инженеры и учителя, другие представители «образованных слоев», которые воспринимали свое новое для них партийное поручение если не с энтузиазмом, то, во всяком случае, с пониманием гражданской ответственности. Анкетерами руководили научные сотрудники и аспиранты ИСИ АН СССР [об организации всесоюзного исследования см.: 16, с. 10-13; 41, с. 4-10; 51, с. 136-154].

Полученные данные, раскрывающие многообразные и противоречивые тенденции в повседневной жизни людей, докладывались в партийных органах и на Президиуме АН СССР, но долгое время оставались скрытыми от широкой общественности грифом «Для служебного пользования» (ДСП). Эта участь постигла первую же обобщающую публикацию по итогам проекта [41].

Что же обнаружило исследование? Какие тенденции советского образа жизни оно фиксировало? Недвусмысленно выявились:

- приватизация образа жизни, активное формирование и развитие семейно-бытовых ориентации по сравнению с ориентациями общественно-производственными;

- незаинтересованность подавляющего большинства людей в своей работе вследствие того, что они не видели связи между интенсивностью и качеством труда и вознаграждением, т.е. заработком;

- низкий интерес к общественной жизни, в особенности к участию в деятельности огосударствленных общественных организаций, и прежде всего в среде рабочих и молодежи;

- формирование особого «советского» типа образа жизни и личности как определенных целостностей, которым свойственны разделение на публичную и частную ипостаси. Простой советский человек 80-х гг. оказался весьма адаптивным субъектом: он вполне благополучно жил в ладу с самим собой, реализуя как одобряемые, так и не одобряемые режимом ценности, успешно манипулируя ими в зависимости от ситуации [41, с. 56—58, 93—95, 146—153].

Второе исследование по этому проекту на базе всесоюзной выборки было осуществлено в 1986—1987 гг., т.е. в самом начале периода «перестройки». Оно выявило «укоренение» тенденций, проявивших себя ранее [14, 35, 43].

С помощью этих исследований была создана эмпирическая база анализа изменений в советском образе жизни, что позволило разработать обоснованный сценарий (прогноз) его развития (1989), включая вариант распада [15].

Третье исследование в варианте всесоюзного почтового опроса и опроса в Москве было осуществлено в 1990 г. и зафиксировало начало «активного распада» некогда унифицированного советского образа жизни и то маргинальное положение, в котором оказалось подавляющее большинство населения огромной страны [17, 32].

Последним из крупномасштабных, близких по логике исследованию образа жизни явился опрос ВЦИОМ по репрезентативной общесоюзной выборке в ноябре 1989 г., результаты которого легли в основу известной монографии «Советский простой человек» под редакцией Ю.А.Левады [42].

Что дальше? Системный кризис, сопровождающийся разрушением основ прежнего образа жизни, привел к появлению иной социальной реальности, применительно к которой должны отрабатываться новые научные подходы анализа важнейших общественных явлений и процессов. К последним, безусловно, относится и образ жизни — система устойчивых типичных форм социального бытия, как бы растворившаяся в тумане неопределенности основных социальных целей, ценностей и норм. Период трансформации российского общества демонстрирует конгломерат противостоящих друг другу, нередко полярных способов жизни.

В методологическом плане преобразование советского авторитарно-тоталитарного общества в нечто иное означает исчерпание познавательных возможностей анализа массово безликого существования, когда образ жизни человека и социальных групп рассматривается с точки зрения их соответствия некоторому эталону, «принципиальной ориентации». Возникает необходимость построения новой динамической парадигмы изучения образа жизни, предполагающей, что именно различия в жизнедеятельности и жизнепроявлениях людей, а не их принадлежность к той или иной формальной легитимированной социостатусной группе являются главными критериями дифференциации и типологизации образа жизни. Нетрудно заметить, что, судя по всему, меняется логика анализа. Если обычно сначала ставился вопрос «кто действует?», а затем — «как, каким образом действует?», то здесь внимание сосредоточивается на моделях жизнедеятельности, на анализе распространенности тех или иных способов самоорганизации жизни и т.п., которые только потом идентифицируются с их социальными носителями.

Эмпирическое изучение этих процессов позволяет определить реальные параметры складывающейся обыденной практики людей и ее интеграции в особые способы и стили жизни новых социальных групп и общностей [18].