§ 3. Развитие социологии политики с конца 1980-х годов

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219 220 
221 222 223 224 225 226 227 228 229 230 231 232 233 234 

Как уже отмечалось, развитие социологии политики в России теснейшим образом связано с характером общеполитических процессов Курс М.С.Горбачева на «перестройку», гласность и демократизацию страны открыл клапаны социальной активности. На политической сцене появились многочисленные субъекты, претендующие на выражение «народных» интересов. Общественно-политические организации демократической направленности активно поддерживали происходящие перемены Консервативные силы, в свою очередь, выдвигали жесткие требования наведения порядка в обществе. Возникли многочисленные национально-патриотические движения и «фронты», отстаивающие интересы национальных республик Союза. Причем все политические акторы апеллировали к «народу», «избирателям», «гражданам» Разобраться во всем этом многообразии становилось непросто даже профессиональным политикам.

Более того, изменилось восприятие политики. До перестройки политический процесс «направлялся» Генсеком КПСС и его ближайшим окружением, за высказываниями которых следила «вся страна», однако постепенно они оказались лишены монополии на внимание Единая «моноцентрическая» идеология оказалась неспособна увязать различные социальные интересы, и на ее месте быстро конституировалось множество идеологических течений, поддерживаемых различными политическими движениями. Короче говоря, чтобы понять, что же кроется за той или иной политической ситуацией и каковы тенденции ее развития, требовались профессионалы, владеющие специальными методами диагностики, анализа и прогнозирования политической ситуации. Такого рода специалисты довольно быстро нашлись в лице социологов. Их сила — в отличие от других обществоведов — состояла в том, что они обладали технологиями массовых опросов населения. Рейтинг того или иного политического деятеля, политической партии или избирательного объединения стал мощным инструментом не только в политической аналитике, но и в политической борьбе.

В конце 80-х — начале 90-х гг. в стране появляется множество социологических центров, обеспечивающих информационно-аналитическую поддержку различных властных структур — как государственных, так и общественных. По данным исследовательской группы «ЦИРКОН», только в Москве и Санкт-Петербурге из 148 социологических центров исследованиями политической проблематики занимаются 37, а в целом по России из более чем 200 социологических центров регулярно занимаются социологией политики 78. При этом нужно отметить довольно высокий уровень исследований в Ростове-на-Дону, Казани, Свердловске, Новосибирске, Тюмени, Пензе и других регионах.

Социология политики перестала быть «закрытой» дисциплиной, предназначенной для узкого круга политических функционеров. Результаты исследований широко обсуждаются не только в научных кругах, но и в средствах массовой информации, а также в широких слоях населения. И как бы ни относились разные политические субъекты к рейтингам, полученным на основе массовых опросов, без них уже не обойтись. Таким образом, социология политики стала развиваться на собственной основе, и социологи, работающие в этой области, начали предлагать результаты своих исследований не только представителям «политического класса», но и всему обществу.

Общей характеристикой этого периода является смена парадигмы социологии политики. Было очевидно, что марксистское понимание политики и властных отношений как сферы классовой борьбы неприемлемо для общества с размытой классовой структурой и деградирующими институтами власти. Во всяком случае, исследование власти как иерархии устойчивых отношений господства и подчинения воспринималось социологическим сообществом как блуждание за миражом.

Поэтому для теоретического описания политики исследователи стали искать новые понятия и вообще — новый язык описания политической реальности. Один из наиболее интересных подходов, основу которого составляет понятие «поле политики», был предложен Ю.Качановым [67, с. 81]. Кроме того, новым неотъемлемым требованием теоретизирования стало обращение к данным эмпирических исследований, что, в свою очередь, заставляет социологов постоянно заниматься совершенствованием своего инструментария, методов и методик анализа политических процессов и явлений.

Исследования политического сознания — наиболее распространенный тип социологических исследований, позволяющий выявить отношение различных социальных слоев к объектам «поля политики». На место традиционной схемы взаимодействия «политической идеологии и общественной психологии» пришло представление о многомерности политического сознания. Оно предстало как довольно сложный клубок переплетающихся ожиданий, страхов, предпочтений, представлений, ориентации и установок, оценок и самооценок, вызванных политической реальностью. Основную задачу исследователи видят в том, чтобы выявить константы политического сознания, т.е. некие устойчивые политические ориентации и ценности, которые позволяют дать качественную характеристику их носителям.

Первое, что обнаружилось, - это разрыв между официальными ценностями, декларируемыми политическими лидерами (независимо от того, к какой части политического спектра они относятся), и ценностями рядовых граждан. Так, в исследовании «Власть и народ» (1992), проведенном Фондом «Общественное мнение», респондентам было предложено выбрать наиболее значимые для них слова. В результате такие политические термины, как «реформа», «рынок», «демократия», «собственность», «коллективизм», оказались по значимости далеко позади таких понятий, как «семья», «законность», «достаток», «порядочность», «стабильность», «мир» [73, с. 62; 112, с. 131]. Причины такого положения, по мнению И.М.Клямкина, состоят в переходном характере общественного сознания, для которого «законность власти» менее значима, чем ценности порядка и благополучия.

По мнению других исследователей [68, с. 79-108], разрыв между ценностями политической элиты и граждан объясняется «деструкцией коммуникации», которая ведет к фатальным последствиям — отчуждению власти от народа и делегитимизации социального порядка. Основная проблема политического сознания посткоммунистического общества, по их мнению, состоит в том, чтобы «непредвзято и рационально обсудить и обосновать» социальные представления и основанную на них социальную практику, дабы прийти к консенсусу агентов «поля политики». Без такого рода политического дискурса невозможны единое политическое пространство (с общезначимой шкалой ценностей), а следовательно, и политическая стабильность.

Социологические исследования позволили выявить неоднородность политического сознания, наличие в нем различных, порой прямо противоположных ориентации. Среди множества подходов к анализу политического сознания рассмотрим два.

И.М.Клямкин предложил два структурообразующих критерия: отношение к преобразованиям в экономике и приоритеты государственного строительства. Согласно этим критериям, в политическом сознании были выделены следующие идейно-политические позиции. «Импер-социалисты» (11—14 % населения) ориентированы на восстановление государственной собственности и возрождение СССР в прежних границах. «СНГ-социалисты» (15—19 % населения) признают «смешанную» экономику при ведущей роли государственного сектора, а главным направлением развития государственности считают укрепление СНГ. «Национал-социалисты» (9-13 % населения) поддерживают развитие преимущественно государственного сектора экономики и выступают за приоритет российской национальной государственности. «Импер-капиталисты» (3 % населения) ориентируются на развитие прежде всего частного сектора и воссоздание централизованного союзного государства. «СНГ-капиталисты» (11-12 % населения) отличаются преимущественной ориентацией на частный сектор экономики и укрепление СНГ. «Национал-капиталисты» (6-8 % населения) заинтересованы в поддержке развития частного сектора экономики и российской национальной государственности. И, наконец, «резерв» (35—42 %) — самая многочисленная группа, представляющая собой тех респондентов, которые «затруднились ответить» на вопросы анкеты и соответственно не имеют определенной политической позиции.

Исследования конца 80-х - начала 90-х гг. показали, что эти формы политического сознания мало связаны с такими характеристиками респондентов, как уровень и источник доходов, а также род занятий. Таким образом, люди руководствуются при оценке ситуации и принятии политических решений, скорее, не экономическими интересами, а ценностями и идеологическими установками. Это позволило сделать вывод о доминировании ценностно-рационального способа политического поведения россиян. Однако последующие исследования показывают, что политическое сознание все теснее сопрягается с материальным положением и социальными интересами людей, а также с уровнем адаптации граждан к социально-экономической ситуации [79].

Иной способ анализа политического сознания был предложен Ю.Качановым и Г.Сатаровым [68, с. 79—108]. Их классификация типов политического сознания исходит из его внутренних свойств. В одном из исследований они предложили респондентам выбрать 6 из 74 политических суждений (лозунгов), принадлежащих партиям и движениям из различных частей политического спектра. Результаты опроса были обработаны посредством метода автоматической классификации. Получилось 6 кластеров, которые интерпретировались как типы политического сознания. Эти кластеры могут быть представлены в системе координат, образуемых двумя осями. На горизонтальной оси фиксируется отношение к демократии. Здесь располагаются лозунги от радикально—демократических до крайне консервативных. Вдоль вертикальной оси располагаются лозунги, относящиеся к государству, его роли в обществе. Это ось «этатизма».

Согласно этому анализу, первый тип политического сознания — «национально-государственный консерватизм». Его носители поддерживают восстановление СССР, выступают против продажи земли и крупной собственности иностранцам. Второй тип — это «государственничество». Его носители выступают за усиление роли государства во внешней и внутренней политике. Сторонники «умеренно-централизованных реформ» стремятся найти выход из кризисного состояния общества на пути постепенных социально-экономических реформ. В четвертый кластер попадают носители собственно «демократического» сознания. Они активно поддерживают радикальный курс реформ. Пятый тип сознания авторы называют «умеренным государственным либерализмом», его носители исповедуют «просвещенный» патриотизм и усиление роли государства в регулировании экономики. И наконец, шестой тип — это «либерализм», носители которого выступают против номенклатурного капитализма, за неограниченное свободное предпринимательство широких слоев населения.

Интерес к типологии политического сознания объясняется тем, что после разрушения моноцентрической системы ценностей во весь рост встала проблема разработки доктрины общенациональной идеологии. Широко обсуждался вопрос о возможности усвоения различными социальными слоями либеральных ценностей. Проблема состоит в том, что новый тип экономических отношений, основанный на предпринимательстве и частной собственности, не может возникнуть, если в сознании людей отсутствуют соответствующие ему ценности. Социология политики внесла свой вклад в эту дискуссию. Представляет интерес проведенное Фондом  «Общественное мнение» исследование предрасположенности россиян к восприятию либеральных ценностей [66].

Авторы проекта Б.Капустин и И.Клямкин утверждают, что основополагающие либеральные ценности вовсе не столь чужды российским гражданам, как это иногда могло казаться. Конечно, о формировании либерализма как устойчивой системы ценностей среди всех слоев населения говорить еще рано. Но респондентами высоко оценивается идея законности, обеспечивающей стабильные правила игры. Подавляющее большинство опрошенных выразили согласие с классической формулой либерализма «Я чувствую себя свободным, когда подчиняюсь общим для всех законам в общественной жизни, а в частной жизни поступаю, как хочу». Широко распространена и такая либеральная ценность, как терпимость. 41 % респондентов признают (не признает меньшинство — 33 %), что «частная собственность — основа всех других прав и свобод человека, и она не должна никак ограничиваться». Правда, ряд социальных групп (пенсионеры, колхозники и др.) не согласны с государственными гарантиями частной собственности. В этом смысле в общественном сознании имеют место ценности скорее «социального», а не экономического либерализма. Авторы приходят к выводу об укорененности в сознании россиян таких ценностей, как свобода, безопасность, справедливость. Однако эти ценности могут быть реализованы в рамках и либерального, и коммунистического проекта, как это уже было в 1917 г. [66, с. 74].

В ходе демократизации общества появились новые формы политического поведения. Массовая политическая активность в форме митингов, демонстраций, политических забастовок, пикетирования стала не слишком приятной обыденностью. Эти новые феномены требовали анализа. Уже первые исследования [50, с. 110] показали, что интерес к политике и соответственно уровень политической активности не являются постоянными величинами. На первых этапах перестройки наблюдался высокий уровень вовлеченности в политический процесс, затем он значительно снизился. Этому способствовал ряд факторов: участие в политике потеряло эффект новизны, политический процесс институционализировался, в результате чего участие теперь инициируется в периоды избирательных кампаний и др. Было выявлено, что наибольший интерес к политике проявляют мужчины, что он повышается с возрастом и образовательным уровнем, с ростом доходов и особенно — социально-профессионального статуса, а также при большей величине населенного пункта [39].

Специальные исследования по выяснению отношения населения к различным формам протеста выявили, что более половины респондентов вообще не склонны принимать участие в акциях политического протеста [94]. Заметим, что эти исследования проводились в наиболее напряженный период «курса реформ» — 1993 и 1994 гг. А среди тех, кто все же готов принять участие в подобного рода акциях, большинство предпочитает «мягкие» формы — участие в митингах, подписание воззваний и т.п. Анализ показал, что радикальный политический протест свойственен прежде всего тем респондентам, у кого за последние годы ухудшился уровень жизни. Отметим, что массовое политическое участие сопряжено с влиянием самых различных факторов — уровнем удовлетворенности своим материальным благосостоянием, установками на изменение жизни к лучшему, наличием каналов политического самовыражения, способами концептуализации политического сознания и др. Исследование всех этих факторов — дело будущего.

Ряд социологов отмечает, что одним из факторов, вызывающих активность протеста, является деятельность самих властных структур. Так, согласно теоретической схеме А.Здравомыслова, сама власть в процессе конструирования социальной реальности неизбежно порождает конфликтные ситуации, используя при этом насилие [55, с. 168—169]. Некоторые исследователи особо выделяют нынешнюю российскую власть как субъект политического насилия [117, с. 40—48]. По мнению В.Серебрянникова, следует ожидать нарастания государственного насилия в силу следующих факторов: криминализации бизнеса, активного функционирования в обществе агрессивных социальных групп, проведения государством политики в интересах узкого правящего слоя [119, с. 233—248]. Г.Осипов прогнозирует, что «авторитарное усиление государственной власти в сочетании с ее делегитимизацией и падением доверия к ее лидерам обязательно примет форму "полицейского" правления» [97, с. 501]. А это, в свою очередь, будет постоянным источником массовой активности протеста.

Налицо процессы углубления социальной напряженности и политической нестабильности в обществе. Однако надежной модели «ранней диагностики» симптомов «социального взрыва», основанной на измеряемых показателях, пока не разработано. Поэтому политические социологи зачастую выступают как публицисты, привлекающие внимание общества к острым социальным проблемам.

В этой связи особый интерес представляет методика анализа «голосовательного поведения», разработанная Г.Сатаровым. Эта методика предназначалась для идеологического размежевания в Конгрессе США [115]. С появлением в СССР первых представительных органов она стала использоваться для анализа политического поведения депутатского корпуса. Суть этой методики состоит в геометрическом представлении политических позиций законодателей, проявляющихся в результатах их голосования: те из них, которые голосуют сходным образом, расположены близко друг от друга в многомерном евклидовом пространстве; те же, кто голосует противоположным образом, соответственно расположены далеко друг от друга. Этот метод позволяет замерить уровень сплоченности депутатских групп или фракций при голосовании по конкретным вопросам (либо по всей их совокупности), выявить уровень конформизма, т.е. степень отличия типа голосования депутатской группы или фракции от типа голосования депутатского корпуса в целом. На основе этих двух показателей становится возможным определить групповой интерес.

Проанализировав результаты голосований депутатов VI съезда народных депутатов РСФСР, автор пришел к выводу, что фракционная структура съезда порождена чисто политическими интересами. Главная же задача — законодательное обеспечение реформ, прежде всего судебной и экономической, остается на периферии их интересов [6; 115а, с. 54]. Таким образом, анализ голосования депутатов позволяет выявить точки размежевания политических интересов и оценить количественными методами характер политического противостояния.

Исследования политического сознания и поведения теснейшим образом связаны с социологией выборов. С марта 1989 г. по январь 1997 г. было проведено шесть федеральных избирательных кампаний (четыре парламентские и две президентские), три общенациональных референдума, три общероссийские кампании по местным выборам и др. Поэтому социология выборов — одно из наиболее интенсивно развивающихся направлений социологии политики (это объясняется и тем, что политические субъекты готовы тратить значительные финансовые ресурсы на социологические исследования, чтобы достичь победы в избирательной кампании). К настоящему времени накоплен достаточно большой материал исследований избирательного процесса, от выборов к выборам совершенствуются методы анализа и прогнозирования хода и результатов голосования [9, 10, 44, 53, 127]. Основная проблема социологии выборов состоит в том, чтобы показать социальные механизмы движения электоральных масс, занимающих те или иные политические позиции.

Одним из фундаментальных изменений последних лет, по мнению Ю.Левады, является то, что на политической сцене России появился новый субъект — «человек политический» [82]. Его основная особенность в том, что он не желает подчиняться мобилизиционным воздействиям властных структур, а его электоральное поведение представляет собой продуманный, взвешенный, рациональный выбор. Этим, в частности, объясняется тот феномен, что рост показателей доверия к Б.Н.Ельцину на протяжении его последней избирательной кампании сопровождался сохранением

 «Общественное мнение» исследование предрасположенности россиян к восприятию либеральных ценностей [66].

Авторы проекта Б.Капустин и И.Клямкин утверждают, что основополагающие либеральные ценности вовсе не столь чужды российским гражданам, как это иногда могло казаться. Конечно, о формировании либерализма как устойчивой системы ценностей среди всех слоев населения говорить еще рано. Но респондентами высоко оценивается идея законности, обеспечивающей стабильные правила игры. Подавляющее большинство опрошенных выразили согласие с классической формулой либерализма «Я чувствую себя свободным, когда подчиняюсь общим для всех законам в общественной жизни, а в частной жизни поступаю, как хочу» Широко распространена и такая либеральная ценность, как терпимость. 41 % респондентов признают (не признает меньшинство — 33 %), что «частная собственность — основа всех других прав и свобод человека, и она не должна никак ограничиваться». Правда, ряд социальных групп (пенсионеры, колхозники и др.) не согласны с государственными гарантиями частной собственности. В этом смысле в общественном сознании имеют место ценности скорее «социального», а не экономического либерализма. Авторы приходят к выводу об укорененности в сознании россиян таких ценностей, как свобода, безопасность, справедливость. Однако эти ценности могут быть реализованы в рамках и либерального, и коммунистического проекта, как это уже было в 1917 г. [66, с. 74].

В ходе демократизации общества появились новые формы политического поведения. Массовая политическая активность в форме митингов, демонстраций, политических забастовок, пикетирования стала не слишком приятной обыденностью. Эти новые феномены требовали анализа. Уже первые исследования [50, с. 110] показали, что интерес к политике и соответственно уровень политической активности не являются постоянными величинами. На первых этапах перестройки наблюдался высокий уровень вовлеченности в политический процесс, затем он значительно снизился. Этому способствовал ряд факторов: участие в политике потеряло эффект новизны, политический процесс институционализировался, в результате чего участие теперь инициируется в периоды избирательных кампаний и др. Было выявлено, что наибольший интерес к политике проявляют мужчины, что он повышается с возрастом и образовательным уровнем, с ростом доходов и особенно — социально-профессионального статуса, а также при большей величине населенного пункта [39].

Специальные исследования по выяснению отношения населения к различным формам протеста выявили, что более половины респондентов вообще не склонны принимать участие в акциях политического протеста [94]. Заметим, что эти исследования проводились в наиболее напряженный период «курса реформ» — 1993 и 1994 гг. А среди тех, кто все же готов принять участие в подобного рода акциях, большинство предпочитает «мягкие» формы — участие в митингах, подписание воззваний и т.п. Анализ показал, что радикальный политический протест свойственен прежде всего тем респондентам, у кого за последние годы ухудшился уровень жизни. Отметим, что массовое политическое участие сопряжено с влиянием самых различных факторов — уровнем удовлетворенности своим материальным благосостоянием, установками на изменение жизни к лучшему, наличием каналов политического самовыражения, способами концептуализации политического сознания и др. Исследование всех этих факторов — дело будущего.

Ряд социологов отмечает, что одним из факторов, вызывающих активность протеста, является деятельность самих властных структур. Так, согласно теоретической схеме А.Здравомыслова, сама власть в процессе конструирования социальной реальности неизбежно порождает конфликтные ситуации, используя при этом насилие [55, с. 168—169]. Некоторые исследователи особо выделяют нынешнюю российскую власть как субъект политического насилия [117, с. 40-48]. По мнению В.Серебрянникова, следует ожидать нарастания государственного насилия в силу следующих факторов: криминализации бизнеса, активного функционирования в обществе агрессивных социальных групп, проведения государством политики в интересах узкого правящего слоя [119, с. 233—248]. Г.Осипов прогнозирует, что «авторитарное усиление государственной власти в сочетании с ее делегитимизацией и падением доверия к ее лидерам обязательно примет форму "полицейского" правления» [97, с. 501]. А это, в свою очередь, будет постоянным источником массовой активности протеста.

Налицо процессы углубления социальной напряженности и политической нестабильности в обществе. Однако надежной модели «ранней диагностики» симптомов «социального взрыва», основанной на измеряемых показателях, пока не разработано. Поэтому политические социологи зачастую выступают как публицисты, привлекающие внимание общества к острым социальным проблемам

В этой связи особый интерес представляет методика анализа «голосовательного поведения», разработанная Г.Сатаровым. Эта методика предназначалась для идеологического размежевания в Конгрессе США [115]. С появлением в СССР первых представительных органов она стала использоваться для анализа политического поведения депутатского корпуса. Суть этой методики состоит в геометрическом представлении политических позиций законодателей, проявляющихся в результатах их голосования: те из них, которые голосуют сходным образом, расположены близко друг от друга в многомерном евклидовом пространстве; те же, кто голосует противоположным образом, соответственно расположены далеко друг от друга. Этот метод позволяет замерить уровень сплоченности депутатских групп или фракций при голосовании по конкретным вопросам (либо по всей их совокупности), выявить уровень конформизма, т.е. степень отличия типа голосования депутатской группы или фракции от типа голосования депутатского корпуса в целом. На основе этих двух показателей становится возможным определить групповой интерес.

Проанализировав результаты голосований депутатов VI съезда народных депутатов РСФСР, автор пришел к выводу, что фракционная структура съезда порождена чисто политическими интересами. Главная же задача — законодательное обеспечение реформ, прежде всего судебной и экономической, остается на периферии их интересов [6; 115а, с. 54]. Таким образом, анализ голосования депутатов позволяет выявить точки размежевания политических интересов и оценить количественными методами характер политического противостояния.

Исследования политического сознания и поведения теснейшим образом связаны с социологией выборов. С марта 1989 г. по январь 1997 г. было проведено шесть федеральных избирательных кампаний (четыре парламентские и две президентские), три общенациональных референдума, три общероссийские кампании по местным выборам и др. Поэтому социология выборов — одно из наиболее интенсивно развивающихся направлений социологии политики (это объясняется и тем, что политические субъекты готовы тратить значительные финансовые ресурсы на социологические исследования, чтобы достичь победы в избирательной кампании). К настоящему времени накоплен достаточно большой материал исследований избирательного процесса, от выборов к выборам совершенствуются методы анализа и прогнозирования хода и результатов голосования [9, 10, 44, 53, 127]. Основная проблема социологии выборов состоит в том, чтобы показать социальные механизмы движения электоральных масс, занимающих те или иные политические позиции.

Одним из фундаментальных изменений последних лет, по мнению Ю.Левады, является то, что на политической сцене России появился новый субъект — «человек политический» [82]. Его основная особенность в том, что он не желает подчиняться мобилизиционным воздействиям властных структур, а его электоральное поведение представляет собой продуманный, взвешенный, рациональный выбор. Этим, в частности, объясняется тот феномен, что рост показателей доверия к Б.Н.Ельцину на протяжении его последней избирательной кампании сопровождался сохранением критических оценок его деятельности — прежде всего со стороны наиболее образованного, сравнительно молодого, высоко урбанизированного электората Вместе с тем высокий рейтинг Г.Явлинского не принес ему поддержки этой категории избирателей.

Имеется несколько подходов в понимании структуры «электорального пространства» России. Так, А.А.Нещадин и М.В.Малютин предложили многослойную и многоуровневую модель электорального поля России [7]. В случае многовариантного голосования, по их мнению, можно выделить более или менее устойчивые группы избирателей: «либералы», «левотрадиционалисты», «державники», «центристы» Остальные — это огромное «болото» неопределившихся и не желающих участвовать в голосовании людей

Сходной позиции придерживается Л.А.Седов, который на основе анализа данных социологических опросов, проведенных сразу после второго тура президентских выборов 1996 г., пришел к выводу, что основная часть электората (около 58 млн. человек) пребывает в состоянии броуновского движения, участвуя или не участвуя в выборах, довольно свободно меняя свои приверженности, переходя от партии к партии и от кандидата к кандидату [105, 116]. Добавим к этому, что, согласно данным опроса ВЦИОМ, 44% избирателей в течение предвыборной кампании меняли свои электоральные предпочтения, а 18 % опрошенных указали на то, что приняли решение, за кого голосовать, в последние дни перед выборами или на избирательном участке.

Несколько иная схема анализа российского электората была предложена В.Боксером, М.Макфолом и В.Осташевым [22]. Электоральный процесс, по их мнению, является результирующей взаимодействия устойчивых групп избирателей' «коммунистический» электорат, «проельцинский» электорат, сторонники «третьей силы» и «болото». В сущности, они предлагают концепцию поляризованного электорального поля, структура которого определяется прежде всего противостоянием сторонников и противников существующего политического режима, остальные же группы избирателей в той или иной пропорции распределяются между главными действующими субъектами.

Биполярной модели структуры электорального поля России придерживается и Ю.Левада [81]. С его точки зрения, стержнем политической организации российского общества по-прежнему, как и в советские времена, остается «властная вертикаль». Электоральное пространство определяется оппозицией двух государственных структур: ныне действующей — в лице «партии власти» и прошлой — в лице КПРФ. Этим объясняется неуспех «третьей силы», которая не смогла консолидироваться, по той простой причине, что в этой политической структуре «третий — лишний». Положение «крайних» заставляет основные действующие силы использовать язык и идеологемы своего противника. В результате бинарная поляризация стирается в зеркальном уподоблении крайностей.

Следует отметить, что проблема центризма — одна из основных в проблематике социологии политики, так как связана с выявлением механизмов интеграции политического пространства. Центризм как особая политическая позиция является синтезом крайностей, таким синтезом, который позволяет сформировать общенациональные политические механизмы, работающие на поддержание целостности всей общественной системы. Критериями центризма являются прагматизм, акцент на средствах достижения целей, учет взаимосвязи политики и экономики. Однако особенностью современной России является то, что «восприятие центризма как самостоятельной и содержательной политической сущности еще не сформировано в обыденном политическом сознании» [68, с. 94]. Отсюда непредсказуемость политического процесса — движение его от одной крайности к другой, в конечном итоге, движение по замкнутому кругу без соприкосновения с реальностью. Проблема состоит в том, чтобы выработать общенациональные ценности, которые были бы значимы как для правой, так и для левой частей политического спектра. Это было бы залогом устойчивости политической системы.

Социологические исследования электоральных процессов ставят вопрос об особенностях функционирования политических элит в России. Ведь, как показывает анализ социального положения депутатского корпуса, он рекрутируется из слоя администраторов, хозяйственных руководителей, общественных деятелей, ученых, журналистов [111]. Одно из первых исследований политической элиты было проведено О.Крыштановской [78, с. 3—33]. Ею были проанализированы различные характеристики высшего партийного руководства СССР: динамика социально-демографических показателей, изменение уровня и характера образования, типология карьер и др. Но самое важное — была зафиксирована тенденция деконструкции монополии КПСС на власть и формирование новых центров власти, куда «перетекают» наиболее активные представители политической элиты.

Естественно, что исследователей более всего интересует проблема формирования новой политической элиты, соответствующей демократической политической системе. Е. В.Охотский подчеркивает неустойчивость новой политической элиты, неспособность ее стать «образцом для подражания» [100, с. 64]. Многие ее представители, по мнению автора, не осознали публичного характера власти в демократическом обществе, с его особыми формами политического поведения. Политические лидеры не смогли консолидироваться и соответственно не в состоянии дать четкие формулы общенациональных интересов, которые они могли бы отстаивать даже ценой своего официального статуса. А.В.Понеделков приводит данные одного из опросов: респонденты указывают на такие негативные качества элиты, как низкий профессионализм, манипулирование общественным мнением, интриганство [104]. Не остался без внимания и процесс криминализации новой политической элиты [87, с. 89-100]. Причиной внутренней неустойчивости современной российской элиты является, по мнению О.Мясникова, нерешенное противоречие между двумя отрядами прежней номенклатуры — партийно-государственной элитой и хозяйственными руководителями [93, с. 52—60]. Другая причина неустойчивости — отсутствие общепринятых механизмов соотнесения интересов федеральной и региональных элит [129, с. 67—79]. Но главная состоит в отрыве политической элиты от выдвинувших ее социальных групп, что неизбежно порождает отчуждение и негативное отношение к ней с их стороны [14, с. 32].

Анализ динамики партийной номенклатуры и новой политической элиты подтверждает, скорее, теорию воспроизводства элит, чем теорию их циркуляции [52, с. 151-155]. Фактически почти вся прежняя советская элита нашла свое место в новой политической системе или в качестве ее адептов, или в качестве «конструктивной оппозиции». Видимо, этим и объясняются «родимые пятна» старой номенклатуры на новой политической элите — невысокий уровень профессионализма, корпоративная замкнутость, атрофия чувства социальной ответственности и др.

В последние годы активно развивается и социология международных отношений. Распад СССР и новая геополитическая ситуация в мире заставили социологов пересмотреть ряд прежних положений. До «перестройки» система международных отношений строилась на группировании государств, прежде всего, на основе социально-классового критерия, соответственно этому международные отношения носили классовый характер. Правда, в работах Д.В.Ермоленко были сформулированы основные принципы социологии международных отношений как теории среднего уровня, в рамках которой создается специальный категориальный аппарат и обосновываются методики для проведения эмпирических исследований динамики и статики международных отношении [51, с. 9]. В конце 80-х начинает доминировать идея о взаимосвязанности и целостности современного международного порядка. Выясняется, что следование классовым интересам на международной арене может противоречить национальным интересам страны. А самое главное -становится общепризнанной идея, что международная безопасность не может быть достигнута на основе силовых методов. Как отмечает П.А.Цыганков, «на передний план во взаимодействии государств на международной арене выходит не то, что их разделяет, а то, что их объединяет, поэтому в основу международных отношений должны быть положены простые нормы нравственности и общечеловеческой морали» [134, с. 41]. Разумеется, эта установка не снимает проблемы защиты общенациональных интересов на международной арене, но формулировка и реализация общенациональных интересов вовсе не требуют конфронтации с другими государствами.