ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 

Сколь величественно и прекрасно зрелище, когда ви­дим мы, как человек в некотором роде выходит из небы­тия при помощи собственных своих усилий; как рассеива­ет он светом своего разума мрак14, коим окутала его при­рода, как поднимается он над самим собою, как возносит­ся он в своих помыслах до небесных пределов; как прохо­дит он гигантскими шагами, подобно солнцу, по обшир­ным пространствам Вселенной, и — что важнее еще и труднее, — как он углубляется в самого себя, чтобы в се­бе самом изучить человека и познать его природу, его обязанности и его судьбу. И все эти чудеса вновь соверши­лись на памяти недавних поколений15.

Европа уже опять впадала в варварство первых веков16. Народы этой части света, ныне столь просвещенные, жили несколько столетий тому назад в состоянии худшем, чем невежество. Не знаю, какой наукоподобный жаргон, еще более презренный, чем само невежество17, присвоил себе право называться наукой и поставил возвращению настоя­щего знания почти неодолимые препятствия. Нужен был переворот, чтобы опять привести людей к здравому смыс­лу; и он пришел, наконец, с той стороны, с которой его меньше всего можно было бы ждать. Тупой мусульманин18, этот извечный гонитель литературы, — вот кто возродил ее среди нас. С падением трона Константина19 обломки Древней Греции были перенесены в Италию. Франция в свою очередь обогатилась от этих драгоценных останков. Вскоре за литературою последовали науки; к искусству писать присоединилось искусство мыслить; последователь­ность эта кажется странной, и все же она, быть может, более, чем естественна: и людям стало открываться главное преимущество общения с музами, — преимущество это делает людей более общительными, так как оно внуша­ет им при помощи произведений, достойных общего одоб­рения, желание друг другу понравиться.

У духа есть свои потребности, как и у тела. Эти послед­ние образуют самые основания общества; первые же прида­ют ему приятность. В то время как Правительство и Зако­ны обеспечивают безопасность и благополучие объединив­шихся людей, Науки, Литература и Искусства — менее деспотичные, но, быть может, более могущественные, — покрывают гирляндами цветов железные цепи20, коими опутаны эти люди; подавляют в них чувство той исконной свободы, для которой они, казалось бы, рождены; застав­ляют их любить свое рабское состояние и превращают их в то, что называется цивилизованными народами. Необхо­димость воздвигла троны; Науки и Искусства их укрепи­ли. Сильные мира сего, возлюбите дарования и покрови­тельствуйте тем, кто их развивает*.

Цивилизованные народы, развивайте дарования: счаст­ливые рабы, вы им обязаны этим нежным и тонким вку­сом, которым вы кичитесь, этой кротостью характера и благоразумною сдержанностью нравов, которые делают общение между вами столь тесным и легким; одним сло­вом, дарования дают вам видимость всех добродетелей, хоть вы и не обладаете из них ни одною.

Вот такого рода обходительностью, тем более прият­ною, чем менее она старается себя показать, отличались некогда Афины и Рим в столь превозносимые дни их вели­чия и блеска; безусловно, благодаря этой же именно обхо­дительности и наш век, и наша Нация переживут все вре­мена и все народы. Философский тон без педантизма, есте­ственные и все же предупредительные манеры, равно дале­кие как от германской грубости, так и от итальянского фиглярства, — вот плоды вкуса, приобретенного основа­тельными занятиями и усовершенствованного в светском общении.

* Государи всегда рады видеть, как среди их подданных распространя­ется вкус к приятным искусствам и к излишествам, если это не влечет за собою вывоза денег; ибо, помимо того, что таким путем они воспитыва­ют в подданных душевное убожество, столь присущее рабству, они еще очень хорошо знают, что все потребности, которые теперь появляются у народа, суть цепи, которые он сам на себя возлагает. Александр, желая удержать ихтиофагов в зависимом от него положении21, принудил их отказаться от рыбной ловли и питаться теми же продуктами, что и другие народы; но дикарей Америки, которые ходят совершенно нагими и живут лишь тем, что им приносит охота, так и не удалось покорить; в самом Деле, какое ярмо можно наложить на людей, которым ничего не нужно?

Как было бы приятно жить среди нас22, если бы внеш­ность всегда выражала подлинные душевные склонности, если бы благопристойность была добродетелью, если бы наши возвышенные моральные афоризмы служили нам в самом деле правилами поведения, если бы настоящая фи­лософия была неотделима от звания философа! Но столь многие качества слишком редко оказываются вместе, и добродетель едва ли шествует с такою пышною свитой. Богатство наряда может говорить нам о зажиточности че­ловека, а его изящество — о том, что это человек со вку­сом, но здоровый и крепкий человек узнается по другим приметам: под деревенской одеждою землепашца, а не под шитым золотым нарядом придворного, — вот где ока­жется сильное и крепкое тело. Наряды не менее чужды добродетели, которая есть сила и крепость души. Доброде­тельный человек — это атлет, который находит удовольст­вие в том, чтобы сражаться нагим; он презирает все эти ничтожные украшения, которые помешали бы ему про­явить свою силу и большая часть которых была изобретена лишь для того, чтобы скрыть какое-нибудь уродство.

До того, как искусство обтесало наши манеры и научи­ло наши страсти говорить готовым языком, нравы у нас были грубые и простые, но естественные, и различие в поведении с первого взгляда говорило о различии харак­теров. Человеческая природа, в сущности, не была луч­шею, но люди видели свою безопасность в легкости, с ка­кою они понимали друг друга, и это преимущество, ценно­сти которого мы уже не чувствуем, избавляло их от многих пороков. Ныне, когда более хитроумные ухищрения и более тон­кий вкус свели искусство нравиться к определенным прин­ципам, в наших нравах воцарилось низкое обманчивое однообразие, и все умы кажутся отлитыми в одной и той же форме: вежливость без конца чего-то требует, благопри­стойность приказывает, мы без конца следуем обычаям и никогда — собственному своему разуму. Люди уже не ре­шаются казаться тем, что они есть; и при таком постоян­ном принуждении эти люди, составляющие стадо, именуе­мое обществом, поставленные в одинаковые условия, будут все делать то же самое, если только более могуществен­ные причины их от этого не отвратят. Никогда не знаешь как следует, с кем имеешь дело: для того, чтобы узнать своего друга, нужно таким образом ждать крупных собы­тий, т. е. ждать, когда на это уже нет больше времени, так как именно ради этих событий и было бы важно уз­нать, кто твой друг.

Какая вереница пороков тянется за этою неуверенно­стью. Нет больше ни искренней дружбы, ни настоящего уважения, ни обоснованного доверия. Подозрения, недове­рие, страхи, холодность, сдержанность, ненависть посто­янно скрываются под этим неизменным и коварным об­личьем вежливости, под этою столь хваленою благовоспи­танностью, которой мы обязаны просвещенности нашего века. Никто уже не станет поминать всуе имя Владыки вселенной, но его оскорбляют богохульством, и это не ос­корбляет наш слух. Люди уже не превозносят свои собст­венные заслуги, но они умаляют заслуги других людей. Никто уже не станет грубо оскорблять своего врага, но его умеют ловко оклеветать. Национальная вражда угаса­ет, но вместе с нею угасает и любовь к Отечеству. Невеже­ство, достойное презрения, заменяется опасным пирронизмом23. Появляются недозволенные излишества, бесчестные пороки; но иные из пороков и излишеств награждаются именем добродетелей; нужно обладать ими или притво­ряться, что ими обладаешь. Пусть кто угодно превозносит воздержанность мудрецов нашего времени; я же вижу в этом лишь утонченную развращенность, столь же мало достойную моей похвалы, как их искусственная простота*.

Вот какой чистоты достигли наши нравы; вот как стали мы добродетельными людьми. Литература, науки и искус­ства вправе требовать, чтобы оценили по достоинству то, что принадлежит им в этом столь спасительном превраще­нии. Я добавлю только одно соображение: если бы житель каких-нибудь отдаленных стран попытался создать себе представление о европейских нравах, исходя из состояния наук в наших странах, из совершенства наших искусств, из благопристойности наших театральных представлений, из мягкости наших манер, из приветливости наших речей и из того, как люди всякого возраста от утренней зари до заката солнца, казалось бы, только и делают, что напе­ребой стараются перещеголять друг друга в услужливос­ти, — то у этого чужеземца сложилось бы о наших нравах представление как раз обратное тому, что они собой пред­ставляют в действительности.

* «Я люблю, — говорит Монтень, — собеседование и спор, но лишь с немногими и в тесном кругу. Ибо служить зрелищем для великих мира сего и выставлять напоказ свой ум и умение болтать я считаю делом вовсе неподобающим для порядочного человека»24. Таково ремесло всех наших остроумцев, кроме одного25.

Там, где нет никакого результата, там нечего искать и какой-либо причины, но здесь результат несомненен — явная испорченность; и наши души развратились по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства. Можно ли сказать, что это несчастье свойственно лишь нашему веку? Нет, господа, беды, вызванные нашим не­нужным любопытством, стары, как мир. Ежедневные при­ливы и отливы вод Океана не более связаны с движением планеты, что светит нам по ночам26, чем судьба нравов и честности с успехами наук и искусств. Люди видели, что добродетель исчезла по мере того, как их сияние поднима­лось все выше над нашим горизонтом, и то же явление наблюдалось во все времена и повсеместно.

Возьмите Египет — эту первую школу вселенной — с его благодатным климатом под медным, раскаленным не­бом; взгляните на эту знаменитую страну, откуда Сезострис27 некогда отправился завоевывать мир. Эта страна ста­новится матерью философии и изящных искусств, и вско­ре после этого — завоевана Камбизом, затем греками, рим­лянами, арабами и, наконец, турками23.

Возьмите Грецию, некогда населенную героями, кото­рые дважды одолели Азию, один раз у Трои, а другой — у собственных своих очагов29. Рождающаяся литература не внесла еще испорченности в сердца ее обитателей; но развитие искусств, разложение нравов и иго македонца последовали непосредственно одно за другим; и Греция по-прежнему ученая, по-прежнему сладострастная и по-прежнему порабощенная в результате происходивших в ней переворотов получала лишь новых повелителей30. Все красноречие Демосфена31 никак не могло оживить орга­низм, обессиленный роскошью и искусствами.

Во времена Энниев и Теренциев32 — вот когда Рим, основанный пастухом33 и прославленный земледельцами34, начинает приходить в упадок. Но после Овидиев, Катуллов, Марциалов35 и этой толпы непристойных писателей, одни имена которых возмущают стыдливость, Рим, быв­ший когда-то храмом добродетели, превращается в театр преступлений, позор народов и игрушку варваров. Эта столица мира пала в конце концов под тяжестью ярма, которое она наложила на столь многие народы, и накануне дня ее падения одному из ее граждан был пожалован титул «арбитра хорошего вкуса»36.

А что скажу я о том центре Восточной империи37, ко­торый по своему положению, казалось бы, должен был быть центром всего мира, об этом прибежище наук и ис­кусств, изгнанных из остальной части Европы, быть мо­жет, скорее вследствие осмотрительности, нежели из вар­варства? Все, что в разврате и испорченности есть самого постыдного — в изменах, убийствах и отравлениях, — самого черного, все, что есть в скопищах всех преступле­ний самого жестокого, — вот что образует основу истории Константинополя; вот он, чистый источник, из которого просочились к нам знания38, коими кичится наш век.

Но к чему нам искать в далеких временах доказатель­ства той истины, подтверждения которой налицо перед нами? В Азии есть огромная страна39, где литература в почете и ведет к самым высоким должностям в государст­ве. Если бы науки очищали нравы, если бы учили они людей проливать кровь за свое отечество, если бы внушали они мужество, то народы Китая должны были быть мудры­ми, свободными и непобедимыми. Но если нет такого поро­ка, который не властвовал бы над ними, если нет такого преступления, которое не было бы у них обычным, если ни познания министров, ни так называемая мудрость зако­нов, ни многочисленность жителей этой обширной импе­рии не смогли ее оградить от ига невежественного и грубо­го монгола40, — то пригодились ли ей все ее ученые? Что получила страна от почестей, коими они осыпаны? Не то ли, что населяют ее рабы и злодеи? Противопоставим этому картину нравов немногочис­ленных народов, которые, предохранив себя от этой зара­зы ненужных знаний, своими добродетелями создали соб­ственное свое счастье и явили собою пример для других народов. Таковы были древние персы — удивительная нация, где изучали добродетель41, как у нас изучают нау­ку, которая с такою легкостью покорила Азию и которая, единственная, прославилась тем, что история ее установ­лений стала восприниматься как философский роман42. Таковы были скифы43, о которых до нас дошли столь вос­торженные хвалебные отзывы. Таковы были германцы; перо, уставшее описывать преступления44 и мерзости обра­зованного, богатого и сластолюбивого народа, с чувством облегчения рисовало их простоту, невинность и добродете­ли. Таков был даже Рим во времена своей бедности и неве­дения; такой, наконец, показала себя до наших дней эта нация крестьян45, столь превозносимая за храбрость, кото­рую не смогли сломить бедствия, и за верность, которую не мог поколебать дурной пример*.

Отнюдь не по глупости предпочли эти последние упраж­нениям ума иные упражнения. Они не могли не знать, что в других странах праздные люди проводят жизнь в спорах о высшем благе, о пороке и о добродетели и что спесивые болтуны, расточая сами себе величайшие похва­лы, все остальные народы смешивают в один, под одним презрительным прозвищем варваров. Но эти варвары при­смотрелись к их нравам и научились презирать их уче­ность**.

Забуду ли я, что из самых недр Греции поднялся этот город, столь же знаменитый счастливым своим неведени­ем, как и мудростью своих законов; эта республика скорее полубогов, чем людей, настолько добродетели их, каза­лось, превосходили все человеческое? О, Спарта, вечное посрамление бесплодной учености!46 В то время, как поро­ки, предводительствуемые изящными искусствами, вместе с ними проникали в Афины, где тиран с таким старанием собирал творения первого из поэтов51, ты изгнала из своих стен искусства и художников, науки и ученых!

* Я не осмеливаюсь говорить здесь о счастливых народах, не ведаю­щих даже названий тех пороков, с которыми нам так трудно справляться, об этих дикарях Америки, чей простой и естественный уклад жизни Монтень без колебаний предпочитает не только законам Платона47, но даже всему тому самому совершенному, что философия когда бы то ни было сможет изобрести для управления народами. Он приводит тому множество разительных примеров для тех, кто способен этим восхищать­ся. «Но ведь, — говорит он, — они не носят коротких штанов/»48.

** По совести, пусть мне скажут, какого мнения должны были быть сами афиняне о красноречии, когда они его так старательно изгоняли из неподкупного совета, чьи приговоры не оспаривали сами боги? Что дума­ли римляне о медицине, когда изгнали ее из своей Республики? А когда кое-какие остатки человечности заставили испанцев запретить своим законникам въезд в Америку, какое представление должны были они иметь о юриспруденции? Не скажете ли вы, что они думали одним этим поступком искупить все зло, которое они причинили этим несчастным индейцам?50

Исход событий показал цену этих различий. Афины стали обителью вежливости и хорошего вкуса, страною ораторов и философов; изящество строений соответствова­ло в этом городе изяществу языка: повсюду видны были там мрамор и холст, оживленные руками искуснейших мастеров; из Афин вышли эти удивительные произведе­ния, которые будут служить образцами во все развращен­ные века. Лакедемон52 являл собою менее блистательную картину. Там, — говорили другие народы, — люди рожда­ются добродетельными и кажется, что сам воздух этой страны внушает добродетель. От ее обитателей нам оста­лась лишь память о их героических деяниях. Разве такие памятники должны иметь для нас меньше цены, чем мра­морные изваяния, что остались нам от Афин?

Некоторые мудрецы, правда, противостояли общему по­току и убереглись от порока в обители муз. Но послушай­те, какое суждение высказал первый и самый несчастный из этих мудрецов53 о художниках своего времени:

«Я изучил, — говорит он, — поэтов, и смотрю на них как на людей, чье дарование вводит в заблуждение их са­мих и других: они выдают себя за мудрецов, их считают таковыми, но они менее всего мудрецы.

От поэтов, — продолжает Сократ, — я перешел к ху­дожникам. Никто не был большим невеждою в искусст­вах, чем я; никто не был больше меня убежден, что худож­ники владеют весьма замечательными секретами. Между тем я увидел, что их положение не лучше положения поэ­тов и что все они, и те и другие, пребывают во власти од­ного и того же предрассудка. Самые искусные из них до­стигли совершенства в своем деле и потому считают себя мудрейшими из людей. Это их самомнение заставило по­тускнеть в моих глазах весь блеск их знания: так что по­ставив себя на место оракула и вопрошая себя, кем бы я предпочел быть — самим собою или ими, — знать то, че­му они научились, или же знать, что я ничего не знаю, я ответил самому себе и Богу: я хочу остаться самим собою.

Мы не знаем — ни софисты, ни поэты, ни ораторы, ни художники, ни я, — что есть истина, добро, красота. Но есть между нами то различие, что хотя эти люди ничего не знают, все они полагают, что знают кое-что; тогда как я, если и ничего не знаю, то, по меньшей мере, не имею на этот счет никаких сомнений. Так что все это превосход­ство, дарованное мне оракулом, сводится лишь к тому, что я твердо убежден в том, что мне неизвестно то, чего я не знаю».

Итак, вы видите, что самый мудрый из людей, по суж­дению богов, и самый ученый из афинян, по мнению всей Греции, Сократ, воздает хвалу неведению! Можно ли ве­рить, что если бы вновь ожил он среди нас в наше время, наши ученые и художники заставили бы его изменить свое мнение? Нет, милостивые государи: этот справедли­вый человек продолжал бы презирать наши ненужные науки; он никак не способствовал бы приумножению той массы книг, коими засыпают нас со всех сторон, и он ос­тавил бы, как он это и сделал, в назидание своим ученикам и нашим внукам лишь свой пример и память о своих доб­родетелях. Вот так хорошо поучать людей.

Сначала Сократ в Афинах, за ним Катон Старший в Риме54 обрушились на этих коварных и хитрых греков, которые создавали соблазны для добродетели и ослабляли мужество своих сограждан. Но науки, искусства и диалек­тика все же восторжествовали: Рим переполнялся филосо­фами и ораторами; военная дисциплина оказалась в прене­брежении; к земледелию стали относиться с презрением; люди разделились на секты и забыли об общем отечестве. Вместо священных слов: свобода, бескорыстие, повинове­ние законам, появились имена: Эпикур, Зенон, Арке-силай55. С тех пор, как среди нас начали появляться уче­ные, — говорили их собственные философы, — доброде­тельные люди сокрылись™. До тех пор римляне довольст­вовались тем, что поступали добродетельно; все погибло, когда они начали изучать добродетель.

О, Фабриций!57 Что почувствовала бы ваша великая душа, если бы на ваше несчастье, вновь вызванный к жиз­ни, вы увидели пышное обличив Рима, который спасен был некогда вашей рукою и который честное ваше имя прославило больше, чем все его завоевания? «Боги! — ска­зали бы вы, — во что превратились эти соломенные крыши и скромные очаги, где некогда обитали умеренность и до­бродетель? Какое пагубное великолепие сменило римскую простоту? Что это за незнакомый язь!к?58 что за изнеженные нравы? что означают эти статуи, эти картины, эти здания? Безумные, что вы наделали? Вы, повелители наро­дов, вы превратились в рабов тех никчемных людей, кото­рых вы покорили!59 Риторы — вот кто правит вами! Для того, чтобы обогатить архитекторов, художников, скульп­торов и комедиантов — вот для чего оросили вы вашею кровью Грецию и Азию! Останки Карфагена стали добы­чею флейтиста!60 Римляне, спешите же уничтожить эти амфитеатры; разбейте эти мраморные изваяния, сожгите эти картины! Изгоните рабов, которые вас себе подчиняют, и пагубные искусства их, вас развращающие. Пусть другие руки прославляют себя ненужными дарованиями; единст­венное дарование, достойное Рима, — это завоевание мира, чтобы установить в нем царство добродетели61. Когда Киней принял наш сенат за собрание царей62, он не был ослеп­лен ни ненужною пышностью, ни изысканною утонченнос­тью; он не услышал там никчемного красноречия, в кото­ром изощряются и находят наслаждение праздные люди. Что же увидел Киней такого величественного? О, гражда­не! он увидел зрелище, какого никогда не дадут вам ни ваши богатства, ни все ваши искусства, самое прекрасное зрелище, которое когда-либо видели под небесами: собра­ние двухсот добродетельных людей, достойных повелевать в Риме и править землею».

Но давайте перенесемся через века и пространства и посмотрим, что произошло в наших странах и у нас на глазах; или нет — лучше отбросим отвратительные карти­ны, которые могли бы задеть нашу чувствительность, и избавим себя от труда повторять то же самое под другими названиями. Не напрасно вызвал я тень Фабриция и заста­вил ли я сказать этого великого человека хоть что-нибудь такое, чего я не смог бы вложить в уста Людовика XII или Генриха IV?63 В наше время, правда, Сократу не при­шлось бы выпить сок цикуты, но ему пришлось бы испить нечто еще более горькое — отвратительные насмешки и презрение, что во сто раз хуже, чем смерть.

Вот каким образом роскошь, распущенность и рабство во все времена становились наказанием за все исполненные гордыни попытки выйти из счастливого неведения, в кото­рое погрузила нас вечная Мудрость. Густая пелена, кото­рою покрыла она все свои действия, казалось, достаточно предупреждала нас о том, что она вовсе не предназначала нас для ненужных и пустых разысканий. Но сумели ли мы воспользоваться или безнаказанно пренебречь хоть од­ним из ее уроков? Народы, знайте же раз навсегда, что природа хотела уберечь вас от знания, как мать, которая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти; что все тайны, которые она от нас скрывает, — это беды, от кото­рых она нас ограждает; что трудности учения — это не меньшее из ее благодеяний. Люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными.

Сколь унизительны для человечества подобные раз­мышления! сколь должна от них страдать наша гордость! Как! честность — это дочь невежества? науки и доброде­тель — несовместимы? Каких только выводов нельзя сде­лать из этих предпосылок? Но чтобы примирить эти кажу­щиеся противоположности, нужно лишь увидеть, как на­прасны и пусты те горделивые названия, которые нас ос­лепляют и которые мы так легко даем человеческим зна­ниям. Рассмотрим же науки и искусства сами по себе: по­смотрим, к чему должны привести их успехи; и без колеба­ний примем все те выводы из наших рассуждений, кото­рые окажутся в согласии с выводами истории.