12. Философия религии права

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Религия - внеценностное отношение, преодоление. Неценности (Unwert) и, как следствие этого, противоречие между ценностью и действительностью, взаимодействия между ними, оправдание всего сущего, опосредуемого чувствами Теодицея. В понятийном смысле мы называем теодицею философией религии в противоположность философии ценности. Любой предмет может быть рассмотрен как с точки зрения философии ценностей, так и религии. Право - не ис­ключение1.

Человеческое сознание не в состоянии постичь в полной мере всю глу­бину взаимопроникновения ценности и действительности. Вспомога­тельным средством философии религии в отношении фактов, которые нельзя воспринять ни как имеющие ценности, ни как несу­ществующие, является понятие ирреальности: в неценности (отсут­ствие ценности), которая сопротивляется любой попытке своего преодоления, видят более глубокий смысл и рассматривают ее как нечто небытийное, как несущее (nichtseiend), как нечто ирреальное (wesenlos). Даже то, что для философии ценности является ценным, с «абсолютнейшей» (absoluteste) точки зрения философии религии, то есть «перед лицом Бога», может оказаться лишенным всяких свойств. Суть философии религии права заключается в ответе на вопрос, явля­ется ли право не только ценностью, но и сущностью.

В античной сказительной мифологии права право наделяется религи­озным, высшим и сущностным смыслом. В эпоху христианства пра­во, наоборот, в своей изначальной форме полностью отделено от Бога, несущественно, недействительнот>. «Кто поставил меня судить или

делить вас?» - спрашивает Христос. В притче о подати Христос прояв­ляет полное безразличие к государству и праву: пусть воздастся кеса­рю кесарево, если Бог воздает вам Богово, - акцент делается лишь на второй части предложения! В притче о работниках на винограднике доброта и милосердие широким жестом отводят от себя вопрос о пра­ве и справедливости. И если с большим сарказмом мошенническое поведение несправедливого управителя в притче выбрано для отчета перед Богом, то выясняется - поскольку это не было темой притчи, -с поразительной, почти пугающей остротой, что правовая оценка не имеет значения для Иисуса. Разве различие между правом и неправом (Unrecht), между собственностью и воровством столь уж велико? Ведь в любом обличий «злато» всегда «несправедливо» - таков мог бы быть подспудный мотив притчи. Именно так, ибо недвусмысленно подра­зумевается: Господь хвалил несправедливого управителя за то, что тот поступил мудро. Справедливые и несправедливые прекрасно понима­ют друг друга - таково мнение Иисуса. Они как лесник и браконьер, иквизитор и преступник связаны между собой и обнаруживают где-то глубоко запрятанное потаенное родственное сходство и взаимную симпатию. И действительно, нельзя избежать общности с тем, с кем приходится сражаться: нападение подсказывает способ защиты. А важность того или иного вида права определяется через посредство несправедливости. Право как наилучший вид относительного Добра вместе с Несправедливостью неразделимо вплетены в сферу общей греховности. Лишь на этом фоне становится полностью понятным со­трясающее все основы слово, которое произвело радикальнейшую пе­реоценку ценностей всех времен: «Не противляйся злу! Не спорь из-за платья. Отдай также пальто! Сам подставь щеку для пощечины!» По­беда права или страдание от несправедливости - все ничтожно и несу­щественно. Существенна в отношениях между людьми лишь Любовь. И жизнь общества входит в сферу действия религии не как результат воздействия правопорядка на индивида, а как излучение христианс­кой любви, исходящей от индивида. Человеческое общество по своей сути не является правовым. Это чистое общество, общество безнача­лия, общество Любви: «Вы знаете, что правят мирские князья и что самые могущественные из них обладают властью. Но так не должно быть между вами. Ибо, кто возвысится среди вас, тот должен стать слу­гой. А кто станет самым знатным, тот должен быть во служении у всех»2.

Эта чисто негативная философия религии права по-разному восприни­малась последующими поколениями. Наиболее характерны три точки зрения.

Для Льва Толстого право не только недействительно, но и противо­речит христианству. Все внешнее имеет значение лишь как выраже­ние внутренней сути. Право же оценивает внешнее исключительно ради самого внешнего. Внутренняя же суть имеет для него лишь не­большое значение. То есть оно отвергает то, что только и требует вни­мания3. Но сколь радикальным ни казалось бы отрицание права Толстым, его христианский анархизм, Нагорная проповедь все же гораздо радикальнее, чем та страстность, с которой ведется борьба против принудительной силы права. В ней во имя проповеди непро­тивления злу с благородным презрением отвергается борьба. И это распространяется не только на справедливость, но и на принудитель­ное действие права, не только на проповедуемое Толстым активное непротивление злу насилием, но и на пассивное сопротивление. Покор­ность власти - поскольку сопротивление ей придает данному вопросу, совершенно безразличному с религиозной точки зрения, неподобаю­щее значение, - вот в чем вся суть Нагорной проповеди.

Католицизм, наоборот, придает праву и государству определенное религиозное значение. Религиозный аспект""" придал новый импульс идее естественного права и послужил, по крайней мере, первым свя­зующим звеном между естественным правом и этикой любви Нагор­ной проповеди. Духовная иерархия построена по образу и подобию сословного государства'9^. В этой иерархии каждый подчиняется собственной этике и лишь высший преисполнен всех обязанностей христианской этики любви. На одной из низших ступеней этой иерар­хической лестницы стоят государство и право. Они также озарены отблеском религиозной значимости. Право и государство не противо­стоят христианству, как у Толстого. Они лишь не полностью принадле­жат христианству. Право даже оценивается положительно: у церкви, согласно католической доктрине, есть свой правопорядок, но он со­здан не по усмотрению человека, а установлен Богом. Существует ius divinum - божественное право. Оно не только предшествует земному, но и обладает потусторонним абсолютным действием. В той мере, в какой в религии непосредственная связь индивида с Богом не счита­лась отношением всего единого тела Христианства к Богу, можно

Право не принадлежит порядку Божьей милостью. 951 Естественное право - позитивное право - божественное право.

3. Но реформация захотела вновь установить непосредственную связь индивида с Богом. Каждый индивид видит себя непосредственно бе­рущим на себя высшие обязательства христианской этики. Тем самым различные сословия лишались возможности рассматривать право, с одной стороны, и этику любви в целом, с другой, как входящие в круг их обязанностей.

И вновь противоречия между правовой точкой зрения и Нагорной проповедью зародили сомнения в каждой душе. Философия права и философия религии опять самостоятельно сосуществуют рядом и в противоречии друг другу. И это противоречие нельзя и не должно скрывать: с одной стороны, этика божественности, святости права, самоутверждения права, борьбы за право, с другой - учение о не­действительности права, о непротивлении, о неприятии правовых споров. Там - меч, гнев и суровость, суетные тщетные наказания: заключения под стражу, осуждения и приговоры, чтобы обуздать зло и защитить святых; здесь - милость, милосердие, прощение, пощада, любовь, служение, помощь, мир и дружба. Напряжение, порождаемое этими противоречиями, стимулировало сильную натуру Лютера. Он выражал свою душу, противопоставляя общественную и личную мораль, но при этом не считал, что между ними лежит непреодолимая пропасть. И это было своего рода религиозное обновление, религиоз­ное мужество, очистительный штормовой ветер и пожар, благодаря которым мирская жизнь смогла развиваться по собственным законам без религиозных помех - от Иисуса до Толстого. Религия, революцион­ная и непочтительная к мирским установлениям, - так уж повелось -не дает ограничивать свою компетенцию препонами буржуазной мо­рали. И эта точка зрения принадлежала Лютеру. Формула Лютера оз­начала не преодоление, а максимальное обострение непреодолимого противоречия. Жить в мире права и государства, полностью осозна­вая его условность и опасность, жить в нем, подчиняясь безусловному требованию религии, жить в этом мире, как на чужбине, как если бы

(%> Положительное отношение к праву: Karl Barth. Rechtfertigung и. Recht (Theolog. Studien, Heft, 1), 1938: основано на 1 Послании к Тимофею (2, 1-7) (Государство гарантирует свободу церкви, церковь поэтому молится за го­сударство).

4 Это было не что иное, как лютеранский взгляд на отношения между христи­анством с одной стороны и государством, правом и войной - с другой. Свиде­тельство тому жить не в нем. Право и государство - преходящи(96>. Они в конечном счете несущественны4.

Нагорная проповедь провозгласила несущественность, недействи­тельность права. Толстой пошел еще дальше, отрицая право вообще. Католичество воспринимает его сущностность, действительность в относительном смысле, а для Лютера оно носит преходящий харак­тер. Однако, в конечном счете, все возвращается к несущественности, недействительности права.

Христианская философия религии с ее учением о недействительности права и государства не в состоянии все же перевернуть с ног на голову постулаты философии ценности о положительной ценности права и государства. Недействительны право и государство лишь в той мере, в какой вся мирская жизнь в целом считается несущественной во вне­земном смысле - «перед Богом». Однако философия ценности и соот­ветственно философия права придерживаются мирской точки зрения, высказывают мирские ценностные суждения и обусловлены реалия­ми мирской жизни. Природа лежит в основе обеих точек зрения: об­щественной жизни человечества противостоит, в конечном счете, пугающее одиночество рожающей женщины и умирающего мужчи­ны. «Мы сотнями трудимся сообща, мы живем парами, мы умираем в одиночестве» (Иван Голль).

Юриспруденция в традиционной факультетской пурпурной мантии вещает: «Право - красного цвета. Его заповедь должна быть в крови у юношей, посвятивших себя мне: если им нужна лишь логика, то праву необходимы споры».

Карл Хайнсхаймер по случаю одного юбилея