14. Эстетика права

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Право может служить искусству и искусство - праву. Подобно любому явлению культуры, право требует материальных средств выражения: языка, жестов, одежды, символов, зданий. Как и любое материальное средство выражения, материальное выражение права подлежит эсте­тической оценке. И как и любое явление, право также может служить материалом для искусства, оцениваться с эстетической точки зрения. Можно уже говорить и об эстетике права1, которая, правда, лишь на­чинает формироваться и проявления которой отрывочны и редки.

У древних народов, которые не разделяли искусств и закономерностей развития культуры, право тесно переплеталось не только с обычаями, моралью и религией, но и с культурой. В том, что касается того време­ни, то по работам Якоба Гримма (Поэзия права), Отто Гирке (Юмор в праве) или Хирцеля можно составить себе представление о мифоло­гических образах идеи права, правосудия, справедливости. С обособ­лением области культуры право и искусство"0" все еще связаны между собой, но нередко и противостоят друг другу. У поэзии не находится добрых слов для права. Право - наиболее консервативный образ культуры, а искусство - наиболее гибкая и наиболее восприимчивая к изменениям форма выражения быстротекущего духа времени. Их разделяет естественная вражда, которая проявляется в многочис­ленных высказываниях поэтов о

Но, может быть, именно благодаря выделению права из искусства его специфическая ценность, которую теперь не заменяла примесь из чуждой праву области искусства, проявлялась в более явном виде. Прямым доказательством этому может служить юридический язык. Он получил возможность для своего самостоятельного развития лишь после выделения из других областей культуры и соответственно при­обрел особое эстетическое своеобразие. Оно основано на отказе от многочисленных эстетических ценностей языка. Язык права"ю; холо­ден: он отказался от языка чувств.

Язык права суров и резок: он отказался от обоснований и мотивировок. Язык права лаконичен: он отказался от намерения стать обучающим языком. Так осознанно вырабатывается обедненная лапидарность стиля, который блестяще выражает властное самосознание повелева­ющего государства, а своей утонченностью и точностью может слу­жить образцом для писателей уровня Стендаля3.

Если язык права - холодный лапидарный стиль, то в противополож­ность ему, как редкое исключение, язык борца за право, то есть воин­ствующего правового чувства, - яркая, пламенная риторика. Правовое чувство соединяет в себе два диаметрально противоположных момен­та: чувство, которое обыкновенно запечатлевает конкретно-наглядное с абстрактной всеобщностью правовой нормы. Для борца за право ха­рактерна своеобразная смесь «льда и пламени», то есть из обобщаю­щего интеллектуализма, который подводит конкретное, единичное под свои принципы, и индивидуализирующей увлеченности, для ко­торой борьба с несправедливостью становится единственной в своем роде всепоглощающей страстью. Адекватной формой выражения борьбы за право является также риторика, суть которой заключается в том, чтобы всеобщему придать наглядность и эффективность осо­бенного. В поэзии же наоборот, особенное служит для выражения все­общности.

Другими эстетическими ценностями обладают судебные решения и правовая наука. Нас удовлетворит правильное решение правового вопроса, но радость принесет нам лишь «элегантное» решение. Когда Рудольф Зом хвалит способность Цельса «исходя из конкретного ка­зуса сформулировать общее правило, которое лаконично, в форме крылатого выражения, подобно молнии, озаряет весь ландшафт», то тем самым он выражает свою эстетическую радость по поводу на­учного своеобразия, присущего несравненному учителю. Элегант­ность юридических решений можно свести к следующей формуле: simplex sigillum veri. Но она означает, что красота как критерий истины рассматривается в качестве эстетической меры логической ценности.

Радость, доставляемая элегантной развязкой, казалось бы, безнадежно запутанных юридических хитросплетений, породила у всех народов множество теорий о «мудрых судьях». Эти истории полны парадоксов, ибо позволяют увидеть, как из неочевидных слов или фактов неожи­данно, как по волшебству, появляется простое, ясное и убедительное решение.

Сказанное свидетельствует о том, что мы уже сделали переход от эсте­тического воздействия права как искусства к праву как материалу для искусства. Свойство, которое право должно сделать привлекательным для искусства, присуще его внутренней природе и заключается в его, так сказать, многогранной «антитезности»: противоположность сущ-ного и должного, позитивного и естественного, легитимного и рево­люционного права, свободы и порядка, правосудия и справедливости, права и милости и т.д. Формы искусства, суть которых заключается в том, чтобы представлять конфликт противоречий, особенно охотно возьмут на вооружение право. Прежде всего, это касается драмы: от «Антигоны» Софокла до «Венецианского купца» и «Меры за меру» Шекспира. Г. Еллинек4 показал, как драма античной древности про­славляет святость и нерушимость объективного права, в то время как симпатии современной драмы на стороне субъективного правового чувства, протестующего против правопорядка. Позитивное право для нынешнего искусства - или трудная судьба, о которую разбивается «лодка жизни» индивида, или бездушное насилие, против которого поднимает знамя борьбы высшая справедливость, а может быть, даже просто бюрократическая тупость, которой остроумная шутка с удо­вольствием щелкнет по носу.

Наряду с драмой заслуживает упоминания и другая форма, которой особенно подходит воспользоваться «антитезностью» права: в литера­туре - сатира, а в изобразительном искусстве - карикатура. Хороший юрист перестал бы быть хорошим юристом, если он в каждый момент своей деятельности не осознавал бы необходимость задаваться вопросом о пользе выбранной им профессии. Поэтому серьезный юрист охотно воспринимает всех «пересмешников» (Spotter), которые на по­лях его сводов законов рисуют иронические вопросительные и вос­клицательные знаки, например Анатоля Франса. Но еще интереснее для них критика среди писателей, мыслителей, таких как Толстой и Достоевский, которые вместе с сомневающимся человечеством дошли до самых сокровенных глубин справедливости, или такого великого карикатуриста, как Домье, пересмешника и мыслителя одновременно. Лишь ограниченный человек безапелляционно ощущает себя в каж­дый момент своего существования полезным членом человеческого общества. Мастер, изготовлявший обувь для Сократа, знал, для чего он существует на белом свете: делать ее для Сократа и других. Сократ же знал лишь, что он не знает, для чего существует. Юристы ставят перед собой наиболее трудную задачу: верить в свое жизненное пред­назначение и одновременно в глубине души постоянно сомневаться в себе.

Какую правду скрывают эти горы - ложь в мире, что лежит перед ними?