15. Логика правовой науки

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Итак, бросив беглый взгляд на понимаемую в узком смысле фило­софию права, мы установили связь права с философией истории, с философией религии, с психологией и эстетикой. Взаимоотношения между правом и этикой были проанализированы с точки зрения цели права. Осталось рассмотреть вопрос о праве как о предмете логики. Иными словами - вопрос о методологии правовой науки.

Науки, которые имеют своим предметом право, мы будем называть науками о праве. Однако правовой наукой в узком смысле является та из них, которая исследует право посредством юридического метода. Эту правовую науку в собственном смысле слова, систематизирован­ную, догматическую правовую науку можно определить как науку об объективном смысле позитивного права._Ее особое положение среди других наук о праве характеризуется следующим:

Предметом ее исследования служит позитивный правопорядок. Эта наука о действующем, а не о правильном праве, о праве, как оно есть, а не о том, каким оно должно было бы быть. Именно это отлича­ет данную правовую науку от других наук о праве, предметом кото­рых является идеальное право, право - каким оно должно быть (das seinsollende Recht), а именно от философии права, от науки о цели права, от правовой политики, от науки о средствах реализации этой задачи.

В правовой науке в узком смысле речь идет о правопорядках, а не о правовой жизни, не о правовых нормах и не о правовых фактах. Это отграничивает ее от последствий, связанных с установлением право­вых фактов - от папирологии до криминологии. Правопорядок, пра­вовые нормы - понятия, прямо относящиеся к ценности, данности, которые по сути своей призваны служить справедливости. Правовая жизнь, правовые факты - понятия, опосредованно относящиеся к цен­ности, данности, которые по своему смыслу должны соответствовать правопорядку, правовым нормам. Последние же, в свою очередь, ори­ентированы на идею справедливости.

3. Правовая наука - наука об объективном смысле, а не о субъектив­ном смысле права. Она устанавливает, как следует понимать право, и не обязательно, что под этим имелось в виду. О существе права, об идеях, которые хотели в него вложить, об идеях, которые из него реаль­но почерпнут толкователи, о каузальности права трактует не правовая наука в узком смысле, а «социальная теория права» (Г. Еллинек)': исто­рия права2, сравнительное правоведение, социология права.

Исследования в рамках догматической, систематической правовой на­уки в собственном смысле осуществляются в три этапа: толкование -построение - система.

Суть юридического толкования проявляется наиболее наглядно при сравнении с филологической интерпретацией<104). Филологическую интерпретацию Август Бек (Boeckh) характеризует как «познание по­знанного» - как «переосмысление задуманного» (Nachdenken des Vorgedachten). Филологическая интерпретация направлена на уста­новление факта, субъективно подразумеваемого смысла, реальных идей и замыслов реального человека, лежащих в основе мыслитель­ной деятельности. Предметом такой интерпретации является эмпири­ческий метод. Юридическое же толкование направлено на раскрытие объективного смысла действующей правовой нормы3. Оно же ограни­чивается установлением того смысла, который имел в виду законодатель не в последнюю очередь по причине большого числа разработчиков каждого закона и как следствие этого - возможного расхождения их во мнениях относительно смысла закона. Правоприменительное же толкование требует однозначности закона. Но даже если бы все раз­работчики были едины в отношении смысла закона, то и тогда нельзя было бы с полной уверенностью утверждать, что должный смысл закона установлен. Законодатель - не разработчик законов. Его воля -не коллективная воля участников законотворческого процесса, а воля государства. Государство же говорит не от имени разработчиков закона, а лишь от имени самого закона. Воля законодателя совпадает с волей закона. В нем персонифицируется общее содержание законодатель­ства, содержание закона, отраженное в некоем воображаемом едином правосознании. Воля законодателя является не средством толкования, а его целью и результатом, выражением априорной необходимости систематизированного толкования всего правопорядка в целом. По­этому не исключается возможность усматривать в воле законодателя даже то, чего никогда не было в воле разработчиков закона. Толкова­тель может лучше понять закон, чем его поняли его создатели. Закон может быть мудрее своих разработчиков. Их идеи неизбежно имеют лакуны, не всегда возможно избежать неясностей и противоречий. Толкователь же должен быть в состоянии принять на основании зако­на ясное и непротиворечивое решение для каждого возможного дела, поскольку, как гласит ГК Франции и вместе с ним молчаливо кодексы других стран, «судья, который отказывается принять решение под тем предлогом, что данный случай не подпадает под закон, что закон неясен и недостаточен, может быть привлечен к судебной ответствен­ности за отказ отправлять правосудие». Так что юридическое толкова­ние - не переосмысление задуманного, а окончательное осмысление продуманного (Zuendedenken eines Gedachten). Оно отталкивается от филологической интерпретации закона, чтобы быстрее обрести само­стоятельность - подобно кораблю, уходящему в плаванье, который лоцман проводит по предписанному маршруту через портовые воды, а затем капитан «кладет» на собственный курс в открытом море. Оно исподволь трансформирует умозрения законодателя в нормы, кото­рые толкователь установил, «как если бы он сам был законодателем», следуя формуле знаменитого вводного параграфа Швейцарского ГК. Оно - не разлагаемая на элементы смесь теоретического и практичес­кого, познаваемого и творческого, репродуктивного и продуктивного, научного и интуитивного, объективного и субъективного. Сколь бы ни было толкование практическим, творческим, продуктивным и ин­туитивным, оно, тем не менее, обусловлено меняющимися потребно­стями права. Поэтому содержание воли законодателя, установление которой является целью и результатом толкования, не закрепляется им на вечные времена, а способно отвечать на меняющиеся с течением времени правовые потребности и вопросы обретением нового значе­ния. Не следует думать, что воля законодателя - одноразовое волеизъ­явление, воплотившееся в законе. Она - «долговечная, закононосная воля», способная к постоянным изменениям. «Законодатель, - говорит Гоббс, - это не тот, властью которого закон обретает жизнь, а тот, вла­стью которого закон продолжает оставаться законом». Символически смысл этого высказывания нашел отражение в следующей легенде, ^олон, закончив разработку своего законодательства, удалился в доб­ровольную ссылку: законодатель-эмпирик уступает место идеально­му* живущему в самом законе.

Если хотят правильно оценить эту особенность юридического тол­кования, то о нем должны судить не по эмпирическому образцу филологической интерпретации. Необходимо всегда помнить, что филологическая интерпретация стала достоянием науки на более по­здних этапах ее развития. Что же касается юридического толкования, то оно сродни несравненно более древним формам толкования, чем филологическая интерпретация. В древние времена слово наделяли магической силой4, независимо"0^ от тех мыслей, которые оно выра­жало. Их постоянный смысл"од был сокрыт в прорицании оракула и открывался непосвященным неожиданно, как от удара молнии, только после того, как оно сбудется.

Жаль, что сюжет многих сказок не строится на двойном смысле слов, о чем произносящий их даже не догадывается! Если мы игру природных сил называем природным явлением, которому случай придал смысл, если воображаемую каменную пещеру на сцене изображает колоннада, две скалы, монах и монашка, то для древних времен слово - также игра природы, наполненное своим естественным бессознательным и непро­извольным смыслом. Отсюда следует, что для того времени природа, лишенная сознания и воли, - носитель смысла и значения, а природные явления - символы<W7), их выражающие, что в то время не только про­дукты человеческого ума, но и явления природы становятся предметом антропоморфного толкования. Так, Августин говорит, что «сила пред­сказания распространяется по всему миру». Ему вторит Гёте: «Человек справедливо радуется в тех случаях, когда бездушная природа рождает в наших душах метафорический образ, который мы любим и чтим».

Схоластика возвела этот способ толкования, направленного на выяв­ление метафизического смысла, в научный метод исследования. Изве­стен четырехчленный постулат схоластической доктрины: жении цели), в котором под буквальным смыслом кроется аллегори­ческий, моральный и потаенный, внутренний (anagogisch) смысл''08*1. Схоласты надеялись с помощью доктрины вдохновения прозреть ис­тинные помыслы не человеческих создателей священных писаний, а самого Бога5.

Вне науки этому виду толкования суждено было дожить до наших дней Духовные речи, произносимые по случаю каких-либо событий, содержат отдельные слова священных текстов, в которые все время вкладывают новый смысл в зависимости от ситуации, не обращая внимания на их первоначальный смысл. В этом смысловом богатстве и разнообразии заключена неизбежная жизненность библейских слов Но размышление даже в простых словах способно отыскать под об­щепринятым смыслом более глубокий смысл. В «Диване» Гете рас­крывает многозначный смысл"09-1 одного прелестного образа: «Слово -веер' Меж стержней букв взирают два прекрасных глаза И веер сам - цветок Шираза». А в журнале «Die Jugend» (1899, № 6) помещено следующее высказывание: «Мне всегда доставляло несказанную ра­дость открывать для себя, как на первый взгляд необдуманные слова обнаруживали всю глубинную суть вещей, а бессмыслица служила лишь внешним обрамлением смысла, о котором даже не подозрева ешь. Это не нарочито скрываемое в душе высокомерие, а скромность, так как здесь заложено нечто такое, подобное утешению и надежде, что и нашей мудрости, в мудрости которой мы должны сомневаться, оставляет место для сокрытого от смысла010" ы, который более высокие умы путем дружеского, снисходительного толкования приписы­вали ей - ибо: in dubio (сомнение) всегда в пользу потерпевшего и за ним признают самые благие намерения. Высказывание подписано инициалами

Конечно, юридическое толкование отличается от интуитивных форм толкования благодаря своей исключительно рациональной природе. Оно не магическое или мистическое толкование, не игра ума, а логи­ческая интерпретация смысла. Но если логика берет свое начало в ри­торических упражнениях софистов, то научная логика изначально прежде всего адвокатская логика. Риторика - это искусство доказыва­ния и возражений в диалоге, прежде всего в речи, произносимой в суде. Такое логическое искусство доказательств и возражений на ос­нове закона не задается, однако, вопросом: «Каков был замысел зако­нодателя?» И ограничивается лишь выяснением того, какую пользу можно вывести из текста закона для данного дела. Оно выявляет не только истинный смысл, который законодатель имел в виду, а тот смысл, на который можно претендовать, также тот смысл, который выводится из закона, хотя и не тот, что в него был заложен7.

Такое рациональное адвокатское толкование лишь одного закона сродни толкованию Библии<",) первыми протестантскими теологами: они ничего не толковали, кроме Священного писания, и все обосно­вывали только Священным писанием8.

Сам Лютер подчеркивал этот параллелизм: «Позор, если юрист гово­рит без оглядки на библейский текст. Еще более позорно, когда теолог гак говорит»9. Но юриспруденция для обоснования легитимности сво­его метода может ссылаться не только на становящееся все более со­мнительным родство с изжившим себя и окончательно устаревшим методом теологии. Наоборот, она должна чувствовать себя прекрасно в обществе современной науки.

В литературоведении господствовало до самого последнего времени филологическое толкование, исследование истинных идей и замыслов поэта на основе всех его высказываний о его творчестве, на основе его черновых набросков, дневников, писем - «Филология Гете». Однако это исследование субъективного смысла все более отходит на задний план в отношении объективного смысла поэзии№;.

Сам поэт свидетельствует, что содержание его творчества не исчерпы­вается субъективным смыслом, что самому автору более позднее про­чтение его собственных работ часто открывает новые неожиданные смыслы. Такое понимание произведения'ш) исключительно из самого произведения может относиться не только к отдельному художест­венному произведению, но также ко всему творчеству автора, к его «Oeuvre». Из этого метода вытекает и новая форма биографиче­ского исследования. Традиционные исследования подобного рода идут от личности к творчеству и понимают его как эманацию лич­ности.

Согласно новому подходу личность раскрывается через творчество. Это - биографическое исследование на основе творчества. Так Гун-дольф описывает Гете: «Художник существует, лишь пока он выража­ет себя в творчестве». А так Георг Зиммель - Канта: он ставит перед собой задачу описать не «реального исторического человека» - Канта, а «идеальный образ, который живет лишь в творчестве, как выраже­ние или символ материальной, внутренней связи между элементами этого творчества». Такие биографические исследования воссоздают образ автора произведения не как скончавшегося человека, который уже написал свой труд, а как вечно живого художника или мыслителя, который живет в своем произведении, меняется, пока живет, и дает новые ответы на новые вопросы, которые ставит новое время. В точ­ности, как согласно уже упомянутым словам Гоббса законодатель не тот, властью которого закон был создан, а тот, благодаря авторитету которого закон продолжает жить. Но не только история индивидуаль­ного духа, но и коллективного духа возможна и обычна10.

Философия истории, философия догмы станут однажды источником, позволяющим установить психологические мотивы влияний одного мыслителя через посредство другого. Наоборот, со времен Гегеля пе­ред историей стояла задача в ущерб биографическим и психологиче­ским связям делать акцент на вещественных взаимоотношениях между системами идей и одновременно воспринимать их последующую эволю­цию во времени как единый логический процесс, а развитие этих систем относительно друг друга так, как если бы оно совершалось в одном сознании. Что же касается движения объективного духа, то его следо­вало интерпретировать в смысле результата творческих усилий одно­го духа - подобно тому, как один и тот же «дух законодателя» меняется вслед за меняющимися законами и все же остается неизменным".

Но приведенных примеров может все же оказаться недостаточно, что­бы рассеять впечатление об описанном способе толкования как о вол­шебстве, с помощью которого из одного отношения извлекают иное и даже более широкое содержание. Действительно, как убедиться в том, что произведение духовной сферы может содержать смысл, который не был в него вложен автором? Простых примеров достаточ­но, чтобы дать положительный ответ на этот вопрос: например, загад­ка наряду с отгадкой, предложенной автором, может иметь и второе побочное решение, неучтенное автором, но столь же верное, что и первое. Аналогичным образом ход в шахматной партии может иметь совсем другой смысл, чем тот, что вложил в него сделавший его игрок. Такой шахматный ход, смысл которого определяет не один играющий, сродни произносимым нами предложениям. «Язык дума­ет и творит для нас». Это означает: когда я думаю и говорю, я включаю мою мысль в духовный мир, который подчиняется собственным зако­номерностям ("*К Если верно то, что я не в состоянии вновь создать язык и мир, понятный лишь для одного себя, то верно и то, что ска­занное мною я подчиняю закономерностям мира понятий, в котором я должен вращаться, и включаю каждое сказанное слово в понятий­ные связи, доступные моему умозрению. «Сказанное слово, - говорит Гёте, - включается в круг других движущих сил природы». Духовный и физический миры имеют много общего. Когда я применяю законы природы, я одновременно подчиняю себя им. Так же и логические законы властвуют надо мной, когда я их использую. Смысл моего вы­сказывания при определенных обстоятельствах не соответствует тому, что я имею в виду, не потому только, что мне не удалось высказать желаемое, а скорее потому, что любой смысл - в бесконечной смысло­вой взаимосвязи и вызывает в этой взаимосвязи необозримые послед­ствия. «Что он ткет, этого не знает ни один ткач». Это призывающее к скромности и одновременно бесконечно возвышенное сознание, способное каждой из своих мыслей и идей включаться в необозримую смысловую связь, в «мир обыкновенного духа», в котором каждая субъективная духовная сфера отдельной личности является лишь его частью и элементом. Однако необходимо еще выяснить, что представ­ляют собой собственные «логические законы», которыми мы руковод­ствуемся при установлении объективного смысла.

Понимание означает: идентифицировать культурное явление как культурное явление, то есть наделить его соответствующей культур­ной ценностью. Понимание науки права также означает: идентифи­цировать право в собственном смысле как реализацию правового понятия, то есть как данность, суть которой в реализации идеи права. Другими словами, как стремление к реализации идеи права.

Для науки права из этого вытекает двойная задача: во-первых, обра­ботки материала в категориальном смысле, то есть раскрыть явление права как реализацию понятия права и категорий, составляющих его содержание; и во-вторых, телеологической обработки, цель которой показать право как политику реализации идеи права. Эту «двойную обработку» права называют конструкцией (Konstruktion). И если она относится не к отдельному правовому институту, а к правопорядку в целом, то - системой.

Поэтому существует двоякая конструкция и систематика: категори­альная и телеологическая12. Так, сведение в процессуальном праве процедурных норм к определенным принципам, таким, как принципы судебного разбирательства и служебные, называют телеологической конструкцией"'5'. И наоборот, понимание процесса как правоотноше­ния, например, учения об исковой защите права, - категориальной конструкцией процессуального права. Например, служащее введени­ем к уголовному праву учение о цели наказания - телеологическая конструкция, а нормативная теория - категориальная. Администра­тивное право согласно методологии науки о государстве ранее рас­сматривалось в чисто телеологическом аспекте. А обоснованный Отто Майером юридический метод позволил рассматривать его как катего­риальную конструкцию. Так что в процессе формирования правовой системы категориальная и логическая точки зрения взаимно меняют друг друга. Например, различие публичного и частного права - кате­гориально, а трудовое и хозяйственное (экономическое) право - телео­логически ориентированные понятия. «Общая теория права -категориальная дисциплина и в зависимости от того, какие задачи выдвигались на первый план - категориальные или телеологические, -постоянно менялись формалистические или «финалистические» эпо­хи в истории правовой науки".

Трем или вернее двум этапам юридической работы: выявление смыс­ла и категориальная, и телеологическая дальнейшая его разработка, толкование - с одной стороны, конструкция и систематика - с другой -соответствуют два вида правовых понятий: с одной стороны, понятия, из которых формируются правовые нормы, особенно понятия, кото­рые составляют правовую суть закона, но которые требуют разъясне­ния путем толкования, так называемые «понятия, опосредованные правом» (rechthch relevanten Begnffe); а с другой - конструктивные, то есть формирующие и систематизирующие понятия, посредством ко торых определяется нормативное содержание правовой нормы, так называемые «истинные правовые понятия» (die echten Rechtsbegnffe). Первые понятия - понятия, которые касаются преимущественно фак­тологии, как, например, вещи, изъятия (Wegnehmen), намерения; вторые - понятия прав, правовых отношений, правовых институтов, в частности прав и обязанностей покупателей и продавцов, правового института купли-продажи14.

С помощью опосредуемых правом (относящихся к праву) понятий формирование правовых понятий опирается на «преднаучные» (vorwissen schafthche) понятия. Правовая наука создается не на почве бесформенной и аморфной данности, а на почве действительности, уже подготовленной для формирования преднаучными или даже вне-правовыми научными (ausserrechtswissenschftliche) понятиями. Пра­вовая наука обладает понятийным аппаратом второго порядка (zweiten Grades), то есть производным, сформированным на основе понятий других наук, например биологического понятия «зародыш» или зоологического понятия «филлоксера». Конечно, правовая наука вос­принимает правовые понятия других наук только после их преобразо­вания и адаптации для собственных нужд. Так, понятие «зародыш» исходит из биологического понятия с тем же названием, но не совпа­дает с ним. Право разграничивает это понятие и понятие развивающе­гося человека не с биологических позиций, а в соответствии со своими потребностями. Оно рассматривает человеческое существо с точки зрения защиты его жизни. И соответственно оно считает достаточным средством защиты жизни зародыша наказание за аборт, а жизнь взрослого человека требует максимальной защиты от убийства. И по­нятие «филлоксеры» может иметь одинаковый объем для зоологии и правовой науки. Но определяется он по-разному для обеих наук в соответствии с их содержанием и особенностями; столь несуще­ственное для зоологии качество филлоксеры, как нанесение вреда виноградникам, имеет решающее значение для правовой науки. Есте­ственно-правовые понятия претерпевают, конечно, телеологическую трансформацию, когда правовая наука берет их на вооружение15. Ска­занное показывает одновременно, что три этапа юридической работы меняются местами, что толкование является не только предпосылкой «конструкции» (формирования) и систематики, но и эти последние часто служат со своей стороны предпосылкой толкованию.

Итак, суть формирования правовой науки выяснена в достаточной мере, чтобы классифицировать ее в системе других наук, как было показано во вступительном параграфе этой книги. Наука права -это наука, обладающая культурной ценностью и дающая понимание*6, и в качестве таковой характеризуется тремя чертами: эта наука, которая формирует понимание, индивидуализирует и относится к наукам, опосредствуемым ценностью.

Наука права - наука, дающая (формирующая) понимание, которая на­правлена не на действительность некоего подразумеваемого смысла, а на значение объективно действующего смысла правовой нормы. Здесь необходимо вспомнить об уже сказанном выше. Правовая норма -императив, веление. Веление - выражение чьей-либо воли, воления, объективый смысл воления - долженствование. Содержательную значимость волеизъявления (Gewolltheit) вне зависимости от реаль­ности желаемого нельзя выразить иначе как с помощью долженство­вания. Предметом науки права являются факты, правовые веления, нормы, выражающие волю (Wollenssatze). Но поскольку эти факты рассматриваются наукой права не как таковые, а в их объективном смысле, она их трактует сквозь призму должного, как нормы. Про на­уку права можно было бы сказать, что по своему предмету - это наука о сущем, а по методу - нормативная наука17, если при этом не забывать, что она остается в конечном счете наукой о сущем, а именно наукой, относящейся к сфере культуры.

Как наука сферы культуры наука права - индивидуализирующая на­ука. Может показаться странным, что наука права, в которой берет начало понятие закона, рассматривается не как наука о законах, как наука обобщающая, а как наука индивидуализирующая'"^. Правовая норма по своей сути, вне всякого сомнения, имеет общий характер. Но предметом науки права являются не отдельные законы, а правопо­рядок, с которым эти законы связаны и который представляет собой «историческую и поэтому индивидуальную систему»18. Наука права не ставит перед собой задачу выходить за рамки особенностей отдельных правовых систем, например французской или немецкой, и разраба­тывает общие для всех правопорядков нормы и принципы. Ее цель -понять эти правопорядки в их индивидуальности19.  Кроме того, отдельный правовой случай - не только пример применения одного из общих законов, как в естественных науках, но и наоборот, закон служит лишь для решения отдельных правовых случаев. И в этом те­леологическом смысле право фактически - не совокупность норм, а совокупность решений20. Отсюда и особый интерес юристов к объему, границам и крайним случаям применения закона. Это доказывает, что закон не интересует их, в отличие от естествоиспытателей, ни как сви­детельство, общее по своей природе, ни как собрание множества от­дельных свидетельств, что важно для политэкономических выводов. Вопреки тому, что законы характеризуют право, наука права имеет свой собственный характер (der idiographische Charakter).

3. Индивидуализирующие науки захлебнулись бы в многообразии отдельных фактов, если бы у них не было критерия отделять, так сказать, зерна от плевел. Этот критерий - отнесение к ценности (Wertbeziehung). Любая наука сферы культуры воспринимает только те факты, относящиеся к культурным ценностям, на которые эта на­ука ориентируется, в положительном или отрицательном смысле, как реализующие, так и не реализующие эти ценности, как способствую­щие их увеличению, так и препятствующие этому. Отношение к цен­ности означает одновременно и изменчивость предмета науки культурной сферы. Любая связанная с этим переоценка ценностей влечет за собой и смену предметов, которые относятся к этим ценно­стям. Каждая новая эпоха лишает факты, относящиеся к ценности прошлой эпохи, их существенности, и наоборот, выдвигает на первый план факты до сих пор малозначимые с точки зрения их отношения к ценности. Например, в каждую эпоху меняется разграничение меж­ду исторически значимыми и просто устаревшими фактами. Каждая эпоха переписывает историю по-новому'"8'. И поэтому нет ничего удивительного также и в том, что каждая эпоха должна заново созда­вать свою науку права. Кирхман счел возможным закончить свой из­вестный доклад «Юриспруденция как наука лишена ценности» следующими знаменитыми словами: « Три слова правки законодателя -и целые библиотеки превращаются в макулатуру»21. Уже Паскаль гово­рил: «Нет ничего справедливого или несправедливого, суть которых не менялась бы с переменой климата. Три градуса широты южнее полюса обрушивают всю юриспруденцию. Один меридиан решает судь­бу истины, а пара лет - владения (Besitz). Меняются принципы: век права ограничен. Смехотворна справедливость, если река или гора служат ей границей! Истина по эту сторону Пиренеев, заблуждение -по другую!». Но такая изменяемость предмета науки права во времени и пространстве отнюдь не служит, согласно сказанному, доказатель­ственной базой, свидетельствующей против ее научности. С таким же успехом можно было бы отрицать и научность теории. В этой связи, разумеется, было бы желательно иметь еще и доказательство того, что в словах подобного рода из самого факта изменчивости предмета на­уки права с неизбежной необходимостью вытекало бы доказательство его произвольной изменяемости, свидетельствующей против юрис­пруденции как науки. Однако росчерк пера законодателя, меняющий прежний предмет науки на новый, не более «произволен», чем взмах пера поэта, который меняет эстетическую оценку ценности, что за­ставляет заново переписывать историю литературы, чем удар меча полководца, меняющий оценку политической ценности, и это требует заново переписывать политическую историю. Каждый росчерк пера -лишь продиктованный росчерк пера, причем продиктованный исто­рией. Единственное отличие изменчивости предмета науки права от изменчивости предмета исторической науки заключается в том, что в первом случае изменение осуществляется моментально: посред­ством исторического акта, а во втором - по большей части, но отнюдь не всегда, в процессе более или менее продолжительного историчес­кого развития.

На этом заканчивается рассмотрение общей части философии права. Остается провести философско-правовой анализ ключевых проблем отдельных отраслей права. Поскольку нет ни одного предмета, кото­рый можно было бы рассматривать одновременно как с научной, так и с философской точек зрения, то выбор вопросов, подлежащих ана­лизу, неизбежно в определенной мере носил произвольный характер. При этом автор руководствовался стремлением показать эффективность разработанных в общей части понятий для наиболее им соответству­ющих проблем. Однако прежде чем приступить к рассмотрению жи­вотрепещущих вопросов различных отраслей права, необходимо коснуться общей проблемы основополагающего деления всего права в целом с философско-правовой точки зрения.