27. Церковное право

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Философия церковного права лишь небольшой раздел, взятый из ре­лигиозной философии права. А вопрос церкви и церковного права -лишь часть проблемы религии и права. Когда католицизм говорит, что церковное право от Ъота"44>, то от Бога у него каким-то образом должно быть все право. Для Лютера право носит исключительно свет­ский характер. И он переносит это также на церковное право: и оно право без Бога. И нельзя вслед за Р. Зомом утверждать, что церковное право противоречит сути церкви, и при этом не верить Толстому, счи­тавшему право в целом противоречащим религии, и в конечном счете противопоставлять право Богу.

Для католицизма церковь в религиозном и правовом смыслах - одно и то же. Церковное право и учение имеют религиозное значение и зиждутся на Божьем установлении, равно как и право церкви. Если для Бога церковное учение и право могут служить целью и средством, то для людей они не просто обусловлены, а являются категорическим императивом. Это означает, что право церкви не просто средство для достижения целей религиозной жизни, а самоцель. И соответственно из божественного установления вытекает самоценность церкви: ее ценность не исчерпывается служением религиозной жизни ее членов, она не только несет спасение своим членам. Ее ценность заключается в ней самой. Она - не индивидуалистическое общеизвестное образо­вание, не надындивидуалистический союз, наделенный юридической личностью, а скорее трансперсональное целевое объединение - учреж­дение, а не корпорация. Священник, приносящий жертву не для дру­гих верующих, присутствие которых не обязательно, и не для себя самого, ибо чудо - не его рук дело, а свершается само по себе (nicht ex opere operantis, sondern ex opere operato), но во имя самого преображе­ния (Wandlung), является символом надперсонального послания церк­ви. Оно также имеет решающее значение для церкви, поскольку она построена по иерархическому принципу не снизу, прихожанами, пользующимися священными церковными благами, а сверху, высшим духовенством, поделившим между собой церковную власть. Боже­ственное происхождение церковного права определяет его отношение к государству и светскому праву. Все право принимает участие в бо­жественности церковного права. Рядом с правом божественного от­кровения, на котором зиждется церковное право, стоит дарованное человечеству Богом естественное право. Государство обязано его испол­нять. Церковное право и право государства, если оно остается верным своему предназначению, имеют один и тот же божественный источник и не должны противоречить друг другу. Но если право государства от­ходит от своего божественного источника, божественное право имеет бесспорный приоритет. Так из господствующего над миром [центра] права божественного откровения развивается единый мир права.

Об опасности уравнивания духовности и права церкви, что является исходным пунктом системы католицизма, резко высказывался Гюн-тех Хольштайн: «Если хотят с помощью права и государства гаранти­ровать слово и дух и верят, что право, государство и дух связаны между собой, то в действительности тем самым ставят право и госу­дарство выше духа и слова и решают - а это неизбежно, - что в конеч­ном счете не слово и дух, а авторитет власти и права определяют, каким должно быть слово и каково должно быть его содержание»1. В основе своей это та самая опасность, которую Достоевский описал в отчете Великого Инквизитора перед возвращением Спасителя как реальность католической церкви. Здесь также следует упомянуть об учении Р. Зома о противоречии между церковью и церковным пра­вом. С внутренней сутью церкви, которая должна быть основана на вере и любви, а также на душевности и свободе воли, формализм и принуждение, характерные для права, не совместимы. Формализм права не может решать в отношении блаженного состояния души, а его принуждение не может заставить вести христианскую жизнь. В действительности же напряженность между правовым и религиоз­ным коренится не только в принуждении и формализме права, но и в природе правового мышления, суть которого заключается в его «на­правленности вовне». Главное для правового мышления - внешнее поведение, убеждение, которым оно продиктовано, играют второ­степенную роль. Правовое мышление удовлетворяется внешне пра­вомерным поведением, не требуя его соответствия внутренним убеждениям. При выполнении правового обязательства оно обращает внимание лишь на выполнение требования другого лица и правовой нормы, продиктованной извне. Для религиозного же сознания важны внутренние убеждения, вера и любовь. К ним нельзя принудить в при­казном порядке. Они подвластны лишь велениям свободной души. В праве, кроме того, противостоят друг другу по преимуществу не только права и обязанности, но в двусторонних договорных отноше­ниях и правомочия одного партнера правомочиям другого. Сутью уравнительной справедливости является достижение баланса интере­сов двух эгоизмов. Это означает, что каждый, следуя принципу «do ut des», идет на уступки другому, если усматривает в этом свой собствен­ный интерес. Тем самым уравнительная справедливость представляет собой противоположность отношениям, основанным на любви. Эти противоречия между правом, с одной стороны, и любовью и верой, с другой, вынуждают в конечном счете согласиться не только с Р. Зо-мом относительно противоречия между церковью и церковным пра­вом, но и со Львом Толстым касательно противоречия между религией и правом вообще. Причиной тому - притязания христианской этики любви не только на жизнь внутри церкви, но и всю светскую жизнь, где она терпит полную неудачу, столкнувшись с сопротивлением права.

Согласно католическим воззрениям Бог предписывал свое право цер­кви и миру. Р. Зом и Л. Толстой основывали свои правовые взгляды на церковь и на мир, также исходя из божественного предписания. Но у них в отличие от католических воззрений это божественное предписание было направлено на свободу от всякого правового регу­лирования, на анархическое общество всеобщей любви. «Католиче­ство учит, что Христос оставил своей церкви в общем и целом определенное и неизменное правовое приданое. Зом учит, что Хрис­тос с самого начала дал своей церкви неизменную организацию такого типа, что она принципиально и на все времена исключала любые связи с правом. И то и другое ошибочно»2. Согласно Лютеру Иисус не пред­писал правопорядок церкви и не отказал в нем. Право не от Бога и не против Бога. Вернее, оно лишь без Бога. Против Бога право лишь тогда, когда утверждает, что оно - от Бога, и если церковное право вслед­ствие этого вторгается в духовную сферу церкви. «Светское правле­ние осуществляется согласно законам, действие которых не идет дальше «тела» и имущества и всего того, что на Земле, так как управ­лять душами Всевышний не может и не хочет дать никому, кроме себя самого. Поэтому следует эти два правления тщательно разделить и оставить одно, которое творит святость, другое, которое создает вне­шний мир и препятствует злу»3 (Лютер).

Зом и Толстой, конечно, утверждают, что право неизбежно было бы «не в состоянии дать закон душам», так как сфера действия христиан­ской жизни безгранична. Но там, где начинается правовое мышление, христианская жизнь прекращается. Но если право тем самым было бы против христианства, христианство, со своей стороны, не может обой­тись без права, по крайней мере то христианство, которое видит свое предназначение не только в святости любви. Христианская этика сама требует от человека не сверхчеловеческого, а лишь человеческого, ког­да призывает любить ближнего, как самого себя, и тем самым устанав­ливает минимальные гарантии самосохранения, а также молчаливо необходимые для этой цели правовые установления"45'. Лишь в том случае, если чувство самосохранения, по крайне мере частично, удов­летворено, в сознании появится побудительный мотив для любви к ближнему.

Так постепенно Лютер отводил все больше и больше места праву ря­дом с любовью, но при этом не стремился разрядить напряженные отношения между ними: напряжение заложено в каждой душе и до­стигает там высшей точки. Христос со своим учением непротивления злу считал человека христианином, но не начальствующим лицом. Христос оставляет власти ее право и государство и учит своих христи­ан каждого в отдельности, как им следует жить для себя вне управле­ния и службы. Он учит, что они не должны испытывать чувства мести и быть настолько мудры, чтобы проявить готовность подставить дру­гую щеку, если их ударили по одной. Власть обязана гарантировать право. Сам же потерпевший ничего не должен для этого предприни­мать: «Власть также должна сама или по чьей-либо инициативе помо­гать ему и защищать его без каких-либо исков, ходатайств или побуждений с его стороны. Когда она этого не делает, он должен дать себя мучить и бесчестить и не сопротивляться никакому злу, как тому учит Христос». Позднее, однако, Лютер позволил не только власти, но и индивиду защищать свое право: «Христианин должен быть и ми­рянином, поскольку его тело и имущество подчинены императору.., а сам он принадлежит какому-то сословию или служит, у него есть дом и двор, жена и ребенок, так как все это - императора. Ты христиа­нин в себе самом для своей собственной личности, но для своего слуги ты другая личность и обязан его защищать. Посмотри, теперь мы го­ворим о христианине, находящемся в отношениях с другими людьми, не как о христианине, а как о связанном в этой жизни с другим лицом, и он стоит под ним или над ним или также рядом с ним»4. Христос также должен жить в двух мирах: как христианин - в одном и как ми­рянин - в другом. Но он должен жить в мире права, как если бы он в нем не жил.

Право остается также лишенным святости и сути, светским, не связан­ным с религией и полностью ей безразличным. «Светское право - слабое, ничтожное, нечистое право, которое заботится лишь о сохранении временного мира и о жизни желудка». Лютер не делает различия меж­ду церковным и государственным правом, так как церковное право было для него государственным. Его интересовала исключительно лишь реформа учения церкви. Церковное право он считал сотворен­ным людьми и не имеющим религиозного значения. Форма католи­ческой епископальной церкви как организации, регулируемой правом, могла существовать без религиозного значения, если бы соответствовала содержанию истинного учения Евангелия. Но она этого не сделала, и пришлось создать новую правовую организацию для протестантов вне католической церкви. Лютер, однако, непреклонный в своем апос­тольском идеализме, в своем фактическом и роковом безразличии ко всякому проявлению внешних формальностей, не имеющих религи­озного значения, считал, что работа по правовой организации церкви -не религиозная, а светская. Потому и задача эта не церкви, а государ­ства. Монарх, как «привилегированный член церкви», обязан исполь­зовать всю полноту своей власти и на благо церкви, как в государстве, так и вместе с ним организовывать церковь и управлять ею. «Право в целом открыто и для светского меча, и для власти церкви: нет суще­ственной разницы между церковным и светским правом»5.

Из этих правовых воззрений Лютера вытекало, что (иначе, чем в кальви­низме) протестантский дух не нашел выражения в чисто государствен­ном устройстве церкви, что духовности церкви в государственных границах каждой страны соответствует другое церковное право, что с государством и церковь подпадает под власть абсолютного монарха. Государство, которое Лютер призывал к организации церкви, было христианским, и, соответственно, его глава был не только носителем государственной власти, но и обязанным членом церкви. Чем более светским становилось христианское государство, тем более государственные органы должны были казаться чужеродным телом в органи­зации церкви. Так что в результате продолжительной, длившейся ве­ками юридической и законодательной деятельности произошло постепенное отделение евангелистской церкви от государства. Она стала развиваться в сторону самостоятельного единства. И наконец, этот процесс завершился закреплением в Конституции Веймарской республики ст. 137: «В стране нет государственной церкви». Одновре­менно евангелистской церковью вырабатывалась форма права, отве­чающая ее религиозной сути. В отличие от католических воззрений, согласно которым церковь обладала собственностью, для евангелист­ской доктрины ценностью обладает лишь религиозная душа каждого отдельного индивида, и, соответственно, церковь - мирское учрежде­ние, цель которого - служить этим душам. Как следствие этого, она создается снизу индивидами. Трансперсональной иерархической организации католической церкви соответствует в евангелистской церкви индивидуалистически - товарищеская конститутивная воля организации. Если позволительно применять политические катего­рии к учредительной хартии церкви, то следовало бы согласно ее сути назвать ее одновременно демократической и либеральной: демокра­тической, поскольку организация церкви согласно религиозной идее общего священничества функционирует благодаря каждому прихо­жанину; либеральной, поскольку она признает верховенство веры, то есть верховенство Бога, который делает эту веру действенной. В то же время для этой хартии остается недоступной сфера, в которой в рам­ках церкви начинается действительно религиозная жизнь.

Итак, мы достигли пункта, в котором взгляды католичества и про­тестантизма на церковное право расходятся. В том, что касается протестантизма, церковь в смысле веры не может принять форму цер­ковного права, так как эта христианская вера не означает ни то, каково содержание исповедуемой веры (fides quae creditur), ни то, как она ис­поведуется (fides qua creditur), ибо вера здесь не совокупность интел­лектуальных истин, а вера в смысле индивидуальных проявлений веры, не подвластных правовому формализму. В католичестве же, наоборот, церковное право в качестве защитной оболочки неизмен­ного ядра религиозных истин возможно и необходимо6.

Более или менее тесное общение между народами Земли разви­лось всюду настолько, что нарушение права в одном месте чув­ствуется во всех других. Из этого видно, что идея права всемирного гражданства есть не фантастическое или нелепое представление о праве, а необходимое приближение неписаного кодекса как государственного, так и международного права к публичному праву человека вообще и, таким образом, к вечно­му миру.