29. Война

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Ценностное суждение о войне не может, как это часто случается, обо­сновываться ее благоприятными или неблагоприятными последстви­ями. Единственным критерием здесь служит степень ее соответствия или несоответствия собственному определению. Если бы одна только война и только она подходила для проверки и пробуждения героиче­ских качеств и жизненных сил (той или иной нации), то этих критери­ев было бы явно недостаточно для обоснования ее оценки, точно так же, как нельзя обосновывать ценность судебного процесса остроумием участников и тем, что он расширяет понятие о праве. Специфический смысл войны - в победе и поражении, а также в решении правового спора или спора об интересах, то есть о коллизии ценностей, что тре­бует дальнейшего обсуждения. Критика войны вытекает из исследо­вания того, представляет ли она собой разумный метод разрешения споров1.

Этика не годится для исследования проблемы войны с помощью ме­тодов, характерных для философских дисциплин, предметом которых является оценка человеческого поведения. Ее ценностное суждение относится не к войне и не к проблемам, которые она решает, а к уча­стию индивида в войне и к вытекающему отсюда его поведению -виновному или невиновному при ведении боевых действий. Военная ответственность означает, однако, лишь желание развязать войну.

При таком понимании военная ответственность не может быть уста­новлена с однозначной определенностью, поскольку, пока война рассматривается как правовой институт, ей может быть присущ и по­бочный умысел - добиться цели также и с помощью дипломатии. Кроме того, не следует забывать, что вся политика ориентирована на возможность ведения войны. Смысл известного выражения «война есть продолжение политики иными средствами» заключается не столько в том, что сущность войны определяется политикой, сколько в том, что сущность политики определяется войной. Подобно тому, как дей­ствительность банкноты основана на ее золотом содержании, хотя те, через чьи руки она проходит, мало задумываются об этом, так и самый незначительный дипломатический шаг, даже если он не сопро­вождается мыслью об ultima ratio (последний довод - девиз, начертан­ный на жерлах пушек времен Людовика XIV и Фридриха II. - Прим. пер.), создает себе реальность, опираясь на людские резервы, винтов­ки, лошадей, пушки, самолеты, танки, которые при необходимости могут воплотить его в жизнь. Политика относится к войне, как угроза насилия - к насилию, и должна, даже против воли политиков, неиз­бежно привести к войне с той же необходимостью, с какой даже неосу­ществленная угроза становится насилием. Бесконечное бряцание оружием вынуждает при подходящем случае применить его.

Лишь вопрос о военной ответственности носит этический характер. Вопрос о праве войны, о справедливой войне относится к философии права. Правовые теории войны ищут критерии справедливых войн в том, что они являются реакцией на свершенное или предстоящее противоправное деяние, ответным ударом, вынужденным действием, необходимой обороной. Если бы война служила лишь инструментом решения правовых проблем, то она была бы для тех, кто не верит в предопределенную гармонию права и силы, самым негодным из всех мыслимых средств, формой ведения процесса, который не прекраща­ется даже после завершения судебной процедуры по предмету спора. Война не была бы даже тем, чем ее принято называть: «двигателем человеческого процесса». Право на войну означает зависимость от уже совершенного или угрожающего противоправного деяния, так как право всегда на стороне существующего порядка вещей. Оно всегда принадлежит тому, кто стремится сохранить, а не изменить сложив­шуюся межгосударственную систему. Право означает увековечивание сложившегося на данный момент разделения мира, образовавшегося в результате исторической случайности. Но прежде всего правовые те­ории войны отметают само это понятие. Если бы действительно спра­ведливая война была ничем иным, как необходимой самооборонойи против неправомерных действий, то сопротивление противника - не­обходимая оборона против необходимой обороны - считалась бы аб­сурдом и еще одним противоправным деянием. Соответственно, понятие войны как карательной экспедиции против более нечисто­плотного в нравственном отношении противника, врага, преступника и характера войны как борьбы двух одинаково справедливых против­ников было бы отменено2. Задачей войны не может быть доказатель­ство действующего права, но лишь создание нового права. Право на победу - не условие, а следствие войны. Войной оно завоевывается и доказывается.

Но здесь уже происходит переход от философии права к философии истории войны. Оценка событий на основе их последствий принадле­жит философии истории. Справедливая война была бы согласно это­му победоносной войной. Однако на вопрос о справедливой войне, с другой стороны, можно ответить еще до войны, а не после того, как она уже развязана. Право на ведение войны, на которое притязают в таком случае, не может быть правом победителя, полученным в ре­зультате победы. Это лишь право находиться в состоянии войны. Но одновременно на место философско-правового понимания спра­ведливой войны, согласно которому ее всегда ведет лишь один из про­тивников, встает понятие войны, одинаково справедливой для обеих сторон. В этом случае справедливость войны уже относится к войне во всей ее целостности, а не к положению одного из противников. И здесь следует учитывать такие скрытые факторы, как уважение к врагу и равноправие противников, что составляет суть войны. Что касается дилеммы историко-философского характера, возникающей в резуль­тате того, что, с одной стороны, война для победителя оправдывается его победой, а с другой - вступление в войну побежденного также дол­жно быть оправдано, то она разрешается, если вспомнить о различии между «значением» и «смыслом». «Значение» придается событию, ког­да «речь идет о ценности», а «смысл» - «если оно служит источником ценности»3. Война «за правое дело», даже если она проиграна, - значи-

Если Пакт Бриана-Келлога отказывается от наступательной войны как орудия национальной политики, то в рассмотренном выше понимании она в этом пакте исключается. Допустимое согласно этому пакту отражение агрессии не явля­ется оборонительной войной, так как в этом случае право противоречит про­тивоправным действиям. Война же предполагает равноправных противников. В отклонение от принятой нами в ма, хотя и оказывается лишенной смысла. Категория войны, справед­ливой с обеих сторон, подтверждает согласно этой терминологии лишь «значение», но не «смысл» войны. Взаимно справедливой явля­ется война, которая ведется для решения вопроса, важного в военном отношении для всех противоборствующих сторон, и нет других спо­собов, кроме войны, решить конфликт интересов и ценностей.

Вопрос о том, можно ли придать войне это значение решения конф­ликта ценностей, зависит от того, способна ли победа в принципе решить конфликт таких ценностей. Вопрос о войне может быть по­ставлен лишь в том случае, если ответом на него будет победа. Только если в победе есть «смысл», войне можно приписать «значение». Мы возвращаемся к проверке выдвинутой нами ранее гипотезы о том, что право на победу реализуется в самой победе. Оно не создается в ходе военных действий, а лишь доказывается. Мы возвращаемся также к вопросу о том, доказывает ли что-либо военное превосход­ство, кроме себя самого, может ли мощь нации служить критерием национальной культуры.

Национальная культура - исключительно качественное и не подлежа­щее количественному критерию определение нации. Но с военной точки зрения нации становятся «державами», силами, которые разли­чаются и сравниваются количественно, оставаясь качественно равны­ми. Война является венцом милитаристских воззрений на государство. Она же одновременно - низшая точка шкалы национальной обособлен­ности. Символично, что пестрота и многоцветье национальных одежд в мирное время сменяется во время войны на почти одинаковую для всех наций униформу землистого цвета. Каждая воюющая нация на­вязывает другой те же средства борьбы. Конечно, в количественных показателях государственной мощи хотят видеть и качество культуры нации. А при соотнесении культуры и силы войну как показатель силы одновременно восхваляют и как суровый экзамен культуры. Действительно, высокий уровень развития науки и техники, экономики и транспорта, образования и общественной морали находит в опреде­ленной степени свое выражение в военном превосходстве. Культуру же ни в целом, ни даже хоть в сколько-нибудь существенной части нельзя трансформировать в военную энергию. Культурные ценности, произведения Гёте, Данте, Шекспира, Мольера нельзя использовать как торпеды или отравляющие вещества. И если все же торпеды и от­равляющие вещества решают, какое распространение в мире должен получить какой-либо язык и тем самым культура, то решает не Бог войны, а игра случая. И если в дальнейшем летописцы прославляют всемирную историю как всемирный суд, то это лишь потому, что по­бедитель всегда пишет историю. Высшие культурные ценности нельзя выразить в цифровых показателях военной мощи, их нельзя опреде­лить количественно. Культура - не сравнительное количество, а несрав­ненное качество. И тот, кто рассматривает нации как конкурирующие или воюющие между собой культурные массы различной величины, тот исключил культурную нацию из поля своего зрения.

Итак, философия истории не дает нам возможности увидеть в войне нечто большее, чем силовое противоборство, не исключающее куль­турных последствий, но лишенное самостоятельного культурного значения. Апология войны может иметь лишь один источник, кото­рый в конечном счете наполняет все сущее свежестью и ценностью, -религию. Война, как и все сущее, может иметь тройственное содержание: научное - бессознательно-ценностное, философское - оценивающее и религиозное - сверхценностное. Наука, безотносительно ценности, исследует поводы, причины и закономерности войны. Философия, давая оценку, ищет критерии справедливости войны. Но религия находит также и в несправедливой войне ценность высшего порядка. К самым парадоксальным особенностям человеческой природы отно­сится то, что в ней метафизический религиозный оптимизм совер­шенно неожиданным образом начинает «бить ключом», в то время как по результатам сугубо эмпирических исследований следовало бы впасть в отчаяние и предаться самому мрачному пессимизму. В самом счастье призрачность ценности проявляется слишком явно, чтобы поставить вопрос о реальной метафизической ценности. Но несчастье, которое, как кажется на первый взгляд, ей противоречит, дает мощ­ный импульс врожденной религиозности человечества. Однако не следует забывать, что теодицея (да простят мне дерзкое слово) -оправдание Бога, а не человека, что философия религии - это не эти­ка, что религиозное смирение с содеянным не является последующим оправданием содеявшего. Слово Евангелия об Иуде, которое признает зло неизбежным и в то же время призывает скорбеть о том, кто его причинил, показывает, что результат и действие, его порождающее, подчиняются совершенно различным законам оценки. Религия ведет себя по отношению к войне приблизительно так же, как и к страда­нию, которое она своей очищающей силой возводит в ранг совести и причинение которого она, тем не менее, проклинает.

Лишь религия может найти благо в войне. Со всех других точек зре­ния война всегда остается несчастьем, лишенным смысла и значения. Любой другой подход к проблеме войны, кроме религиозного - единственного, который несет нам спасение от зла, может увидеть в ней/ только беду, а в победе - только меньшее из двух зол. Юристу менее всего подобает мириться с войной как неизбежным злом. Ему перво­му будет задан вопрос: должен ли на планете, доверенной нам, людям, царить случай или торжествовать разум? Должно ли право, вместо того чтобы обосновать свое полновластие, безропотно уступить свои позиции анархизму там, где решается судьба земного шара? Должен ли недостроенный храм правопорядка завершиться возведением на его вершине жалкого временного строения или же его должен венчать гордый совершенный купол?