2.  Философия права как наука о ценности права

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Если при рассмотрении философии права пользоваться критерием ценностной оценки, то ее можно было бы назвать «учение об истин­ном праве» (Штаммлер). Метод такого рассмотрения правовой цен­ности характеризуется двумя существенными чертами: дуализмом и релятивизмом.

1. Кантианская философия учит нас: невозможно из сущего познать, что есть ценное, что есть истинное, что есть должное. Никогда что-либо не является истинным только потому, что оно есть, было или даже будет. Отсюда следует отрицание позитивизма, который зиждет­ся на сущем, историзма, который зиждется на прошлом и даже эволю­ционизма, который все рассматривает с точки зрения развития1. Даже знание определенного направления развития не позволяет судить об истинности развития в этом направлении и, соответственно, ошибоч­ности движения «против течения». Поэтому неизбежное не является тем, чего следует добиваться, а невозможное - неправильным. Дон Кихот, хотя и безумец, но благородный безумец: «Я люблю того, кто жаждет невозможного». Принципы должного, ценностные суждения, оценки могут выводиться, исходя не из индуктивности размышлений

0          сущем, а лишь дедуктивно, на основе других принципов подобного
рода. Ценность и бытие сосуществуют каждая в своем собственном
замкнутом круге совершенно независимо друг от друга. В этом суть
методологического дуализма2.

Разумеется, уже в области правовой науки возникает потребность вы­водить правильное регулирование непосредственно из «природы ве­щей».   Эта   потребность   может   повлечь   за   собой   необходимость

1          Об эволюционистской точке зрения на правовую политику см. статью Franz
v. Liszt в (Z. f. D. ges Str. RW.Bd. 26, 1906, S. 553 ff.), которая в то время бурно обсуж­
далась. Обзор высказываний на эту тему см. Radbruch, Z. f. d. ges. Str. RW. Bd. 27,
1914, S. 246, 742; Kantorowicz. Aschaffenburgs Monatsschr. f. Kr. Ps. Bd. 4,1923, S. 78 ff.

2          Здесь методический дуализм понимается лишь как противоположность мето­
дического монизма, но с включением методического триализма.

определенных обоснований. Идеал права является таковым как для права вообще, так и для права определенной эпохи, какого-либо народа, для совершенно конкретных социальных и исторических от­ношений. Идея материально обусловлена. Она формируется на мате­риальной основе и взаимодействует с ней, стремясь ею овладеть. Художественная идея тесно взаимодействует с материалом: в бронзе и в мраморе она получает различное воплощение. Так что в каждой идее изначально заложено соответствовать определенному материа­лу Ш). Мы называем эту взаимосвязь материально-предметной пред­назначенностью идеи. Тем самым мы сознательно придаем двойной смысл этому определению: идея определяется материалом, поскольку она предназначена для этого материала3.

Предметная обусловленность идеи в том, что касается идеи права, на­глядно продемонстрирована Евгением Хубером в его учении «Реалии законотворчества», а также Франсуа Жени в его теории (посвященной анализу, природе и методам позитивного права), об объективно существующей данности4. Делаются попытки отождествить матери­ально-предметное предназначение идеи с ее формообразующим про­образом в материале. И действительно, существует психологическая возможность мысленно прозреть идею в самом материале и то, как она в нем материализуется"^.

Так в глыбе мрамора Микеланджело мог мысленно прозреть образ Давида, которого он из этой глыбы изваял1!5>. То же самое можно ска-

'"' Другое удачное сравнение дает Кордозо: Growth of the Law, 1924, S. 89: «Поиск (поэтом) одного точного слова, удачной фразы, которая выразит мысль. Но иногда удачно найденная фраза сама изменяет мысль».

Невыводимость ценности из реальности (как в конечном счете и пред­метной предопределенности идеи) характеризует, однако, логиче­скую, но отнюдь не причинно-следственную (казуальную) связь. Дуализм метода не означает, что оценки и суждения не подвержены влиянию фактов реального бытия.

Нет сомнения, что оценочные действия являются казуальным результа­том (следствием), идеологической надстройкой над действительностью фактов реального бытия, что-то вроде социальной среды, в которой эти факты бытия реализуются. Социология знания учит, что любая идео­логия социально обусловлена6. И в данном случае речь идет не о казу­альной связи между действительностью и оценочными суждениями, а скорее о логической связи между бытием и ценностью. Утверждается не то, что оценки не обусловлены действительностью, а скорее то, что они не могут обосновываться, исходя из нее. Здание этической мысли может быть воздвигнуто, исходя из чувства классовой ненависти его со­здателя. Но в системе его этики данное чувство не находит отражения. А потому ее обоснование не может быть опровергнуто посредством ра­зоблачительного действия самих причин возникновения этой системы, которые не соотносятся с обоснованием. В теоретических дискуссиях психологические причины не могут привлекаться в качестве аргумен­тов за исключением случаев, когда хотят их прекратить с целью пока­зать их дальнейшую бесцельность, так как упорство зашоренной в своих бесплодных исканиях усталой мысли исключает взаимопонимание.

Такие дискуссии, ограниченные в своем ценностном подходе лишь идейным содержанием и оторванные от реальности, их породившей, можно было бы упрекнуть в абстрактности, явной идеологизации, в том, что они по этой причине лишены силы воздействия.

В этом случае философия права - лишь результат борьбы политиче­ских партий, а в конечном счете - борьбы экономических интересов на более высоком интеллектуальном уровне, и как следствие - она не более, чем «фата моргана» (Luftspiegelung) действительности.

Однако ниже, при анализе марксистских исторических воззрений, бу­дет показано, что если философия права - это утонченная политика интеллектуальной борьбы классов, то такая утонченность утверждает собственную истинность разума и делает возможным его обратное воздействие на силы, которые он одухотворяет. Идеи не парят в заоб­лачных высотах над схваткой классовых интересов подобно вальки­риям. Скорее они, как гомеровские Боги, являясь самовоплощением силы, опускаются на поле брани и сражаются бок о бок с другими си­лами. Если философия права, с одной стороны, - отражение борьбы политических партий в духовной сфере, то межпартийная борьба, с другой стороны, представляет собой, в свою очередь, гражданскую дискуссию философско-правового характера. Философия права сыгра­ла не последнюю роль в подготовке всех значительных политических преобразований. Все начиналось с философии права, а заканчивалось революцией.

2. Принципы должного могут обосновываться и доказываться лишь посредством других принципов должного. Именно поэтому высшие принципы должного недоказуемы. Они аксиоматичны. Их нельзя по­знать, их можно лишь принимать на веру. В тех случаях, когда выска­зываются противоречащие друг другу суждения о высших принципах должного, когда в споре противопоставляются диаметрально проти­воположные ценностные и мировоззренческие суждения, в научном плане нельзя принять однозначного решения. Наука, как ценность (и такова господствующая точка зрения), способна научить возмож­ному и желаемому, но не должному. В сфере должного функция на­уки, строго говоря, может осуществляться трояким образом.

Во-первых, она может представить необходимые средства для осуще­ствления целей в этой сфере. Правда, при выборе должного средства для осуществления правильных целей принято руководствоваться не философией права, а тем, что принято называть правовой политикой. Выбор средства для достижения правовой цели в зависимости от про­водимой правовой политики может не только определяться данной целью, но и, наоборот, влиять на нее. Другими словами, важность цели изначально должна быть полностью сформулирована в созна­нии, и должны быть определены средства, необходимые для ее реали­зации и неизбежно связанные с этим последствия. Вот такая оценка средств, выбираемых для осуществления правовой цели, как раз и яв­ляется сферой философии права.

Во-вторых, в задачу философии права входит не только правоведче-ская оценка ценностей, включая и максимально широкий круг средств их реализации, но и выяснение диаметрально противоположных то­чек зрения вплоть до их мировоззренческих предпосылок. Философия права ставит сформулированный Кантом вопрос: возможна ли такая единичная правоведческая оценка, каковы истоки этой единичной правоведческой оценки, т.е. какие предпосылки следует признать не­обходимыми, чтобы, исходя из них, быть в состоянии принять данное оценочное решение? Подобно палеонтологу, берущемуся реконстру­ировать по отдельной кости скелет доисторического живого существа, правовед должен воссоздать всю систему ценностей в целом, исходя из единичной правовой оценки, эту систему обусловившую. Как в первом, так и во втором случае не средства или предпосылки служат предметом высказанных соображений, а правоведческая оценка, кото­рую они обусловливают. Человек, дающий ценностную оценку, всегда обязан помнить, что он, принимая решение о какой-либо правовой цели в сфере должного, не может отвергать не только средства ее до­стижения, продиктованные каузальной необходимостью, но и оценок общего порядка, в контексте которых ее следует рассматривать на ос­нове логических взаимосвязей. Это позволит ему в полной мере про­никнуться осознанием важности данной цели.

Именно благодаря такому подходу появляется в конечном счете воз­можность систематически развивать предпосылки и исходные начала правовых оценок во всей их исчерпывающей полноте с присущими им противоречиями и взаимосвязями, разработать в рамках общего мировоззренческого подхода общую методологию различных право­вых воззрений и тем самым сформировать не саму систему философии права, а исчерпывающую систематику всех ее возможных систем.

Данному методу нельзя бросить упрек в чистом эмпиризме, исключаю­щем его применение в сфере философского мышления. Его применение не ограничивается действительностью фактических философско-пра-вовых оценок. В гораздо большей степени он служит инструментом исследования их внутренней сути, не только в субъективном, спекуля­тивном, но и в объективном, общезначимом смысле. Замысел челове­ка, дающего оценку, является лишь его исходным пунктом. Конечной же его целью должно стать подтверждение истинности этого замысла на основе анализа причинно-следственных и логических связей. Зада­ча не в том, чтобы эту цель констатировать, а в том, чтобы ее сделать ясной и тем самым по возможности скорректировать. Как следствие применения этого метода, индивид осознает объективный смысл сво­ей воли, что в свою очередь может или укрепить его убежденность в правильности сделанной им оценки благодаря всестороннему обо­снованию или, наоборот, заставит усомниться в ней, поскольку он вы­явит несоответствие его замысла реальности. Но в любом случае это будет служить приобретению жизненного опыта.

Разумеется, у индивида в рамках релятивистской философии права всегда есть выбор между различными воззрениями, даже теми, си­стематическое развитие которых зиждется на диаметрально про­тивоположных предпосылках. Выбор этот ограничен, однако, лишь возможностью высказать собственное суждение, которое зависит от решения, принимаемого «сердцем», а потому не по усмотрению ин­дивида, а по его совести. Релятивистская философия права использует это самоограничение, так как, по мнению его адептов, в отношении окончательных ценностных суждений должно заключить Ignorabimus («будущее нам неведомо»). Но даже если бы было предписано «Ignoramus» (нам не ведомо), то релятивистская философия права со­гласно своему методу все равно продолжала бы придерживаться того мнения, что даже гений, способный сделать единственный с научной точки зрения выбор среди всех возможных мировоззренческих суж­дений, тем не менее вынужден был бы провести по крайней мере са­мую необходимую подготовительную работу.

Изложенный выше метод называется «релятивизмом»7, поскольку его целью является установление правильности любого ценностного суждения только относительно определенного окончательного цен­ностного суждения и только в рамках определенной ценности и опре­деленного мировоззрения, и никогда правильности самого этого ценностного суждения, этой ценности и этого мировоззрения"^. Релятивизм - категория теоретического, но отнюдь не практического разума8''^.

Он означает отрицание научного обоснования окончательных сужде­ний, а не суждений самих по себе9 Релятивизм сродни не столько евангельскому Понтию Пилату с его вопросом «что есть истина?» (Еванге­лие от Иоанна, гл. 18, п. 38), заставившим умолкнуть наряду с теоре­тическим и практический разум, сколько Натану (Мудрому) Лессинга, для которого молчание теоретического разума означает страстный призыв к разуму практическому: «В споре каждый стремится показать себя с лучшей стороны». Ведь релятивизм допускает множественность мировоззренческих обоснований. С точки зрения релятивизма при доказательстве окончательного ценностного суждения нет необходи­мости приводить своего мнения лишь потому, что все обоснования в равной степени ставятся под сомнение. Такая ситуация близка скеп­тицизму Пилата. Когда же твердо верят в истинность одного из обо­снований среди прочих, но не в состоянии его доказать, то это -агностицизм Натана (Мудрого)10. Однако возможна и третья точка зрения, которая подобно воззрению Натана связывает релятивизм с деятельной целеустремленностью. Еще и потому релятивизм отка­зывается настаивать на собственном мнении по поводу конкурирую­щих ценностей, что все и каждая из них со своими характерными особенностями в рамках этого учения рассматриваются как абсолют­но равнозначные, поскольку релятивизм живет верой в то, что все не­доступное нашему сознанию существует в высшем сознании. Это антиномия, суть которой прекрасно прокомментировал Вальтер Рате-нау (министр иностранных дел Веймарской республики. - Пер.) сле­дующим образом: «Мы не композиторы, а музыканты. Каждый показывает в игре на своем инструменте самое лучшее, на что он спо­собен. Он может даже импровизировать, но в рамках общего звуча­ния всех струн все инструменты одинаково важны. О гармонии не стоит беспокоиться. Ее создает нечто иное»(!Щ. Релятивизм может со­слаться и на великого Гёте, который после ознакомления со «сравни­тельной историей философских систем» в своем письме от 22 января 1811 г. писал Райнхарду: «При чтении этой работы я уловил то новое,

'"" С заоблачно далекой точки зрения историка, каковой она и должна быть по определению, общее звучание колоколов представляется малиновым звоном, независимо от того, звучат ли они вблизи дисгармонично или нет. Discordia concors (согласное разноголосие) JakobBurckhardt - Auswahl, S. 51.

В круговороте противоречий я чувствую себя, как рыба в воде; Забавно, но никто не оставляет другому права ошибаться.

Гёте