1.4. Этимология номинантов эмоций синонимических рядов «Zorn» - «гнев»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

В синонимический ряд номинантов эмоций с доминантой Zorn входят следующие слова: der Zorn (гнев, ярость), der Jaehzorn (внезапный гнев), die Wut (ярость, бешенство), der Grimm (ярость, гнев), der Ingrimm ([затаённая] ярость), die Aufgebrachtheit (раздражение), die Raserei (неистовство, бешенство), der Furor (бешенство, ярость) die Entruestung (возмущение, негодование), die Rage (ярость), der Koller (бешенство, неистовство) (Рахманов 1983, с. 683; SWB 1975, S. 622).

Начнём с этимологической характеристики номинанта эмоции Zorn, вербализующего одноимённый ЭК. По данным этимологических словарей появление этого слова датируется IX веком. Его морфологическая структура практически не претерпела с тех пор заметных трансформаций. Другой особенностью этого слова является его моносемичность в современном немецком языке: «Zorn – heftiger Unwille, aufwallender Aerger» (DW 1989, S. 1470). Примечательно, что изначально семантика этого слова была максимально широкой: ср. др.-верх.-нем. zorn – «Erbitterung, Wut, Entruestung» – «огорчение, бешенство, возмущение», ср.-верх.-нем. zorn «ploetzlich entstandener Unwille, Heftigkeit, Wut, Zank, Streit» – «внезапно возникшее недовольство, порывистость (горячность), бешенство, ссора, спор» (EW 1989, S. 2032). Налицо размытость границ содержания слова Zorn в др.-верх.-нем. языке. Характерно, что диффузность его семантики ещё более очевидна в ср.-верх.-нем. языке (ср., с одной стороны, номинанты эмоций Unwille, Wut, а с другой – эмоциональные факты, их провоцирующие, либо ими же провоцируемые – Zank, Streit). Вероятно, в данном случае речь идёт о недостаточно чётком вербальном различении средневековым сознанием родственных явлений – самих эмоций и сопровождающих их эмоциогенных ситуаций общения. Возможно, это предположение косвенно доказывается, в частности, этимологией немецкого слова Zank, появившегося лишь в XIV веке. Хронология употребления слова Streit в его современном значении («ссора») не известна (см.: EW 1999, S. 903, S. 801). Следовательно, не исключено употребление средневекового слова zorn в разных значениях, в том числе и в значении «ссора». Последнее же относительно поздно получает своё наименование (Zank).

Этимологи указывают на происхождение Zorn, в частности его др.-сакс. формы torn, из западногерманской формы *turna (Zorn) (EW 1999, S. 915). Кроме того, это слово обнаруживает генетическое родство со многими словами других германских языков: др.-англ. torn со значением/значениями «Grimm, Kummer, Leid, Elend» – «грусть, тоска, страдание; чужбина» (EW 1989, S. 2032); др.-ирл. drenn в значении «Streit» – «ссора» (EW 1999, S. 915).

Считается, что все приведённые выше слова происходят от общего индогерманского корня *der-, имеющего значение «spalten» («раскалывать»). Отсюда и появление в немецком языке глаголов zerren («рвать с силой») и zuernen («злиться, сердиться») (EW 1999, S. 915). Обращает на себя внимание чётко выраженная семантика агрессии слова Zorn: ср. имена прилагательные в ср.-верх.-нем. zorn, др.-сакс. torn, и др.-англ. torn в значении bitter, grausam («горький, жестокий») (EW 1999, S. 915).

Можно констатировать, таким образом, факт сужения семантики у слова Zorn. В современном немецком языке границы понятия, обозначенного данным словом, относительно чётко очерчены, менее диффузны, нежели в ср.-верх.-нем. и др.-верх-нем. Так, в частности, в средние века этим словом обозначались как само эмоциональное состояние человека, так и черты его характера («порывистость», «горячность»). Более того, им же номинировалась конфликтная ситуация «ссора», «спор». В немецком языке на современном этапе его развития за этим словом сохранилось одно из его значений – «гнев».

Базисный номинант эмоции гнев в русском языке имеет значительно меньше версий объяснения его происхождения по сравнению с его немецким эквивалентом. Многие этимологи считают  вероятным его родство с глаголом гнить. Исходным же принимается значение «гниль, гной, яд». Характерно, что, по М. Фасмеру, гнев в одном из современных русских диалектов обозначает «гниль». Рассматриваемое слово, зафиксированное уже в др.-русск. в форме гневъ, обнаруживает обширные генетические корреляции: укр. гнiв, ст.-слав. гневъ, болг. гняв, словен. gnev, чешск. hnev, польск. gniew, русск.-цслав. также гниевъ («гниль»).

Однако, по мнению этимологов Коржинека и Гольба, гнев по своему происхождению связан со значением «гореть», что, по М. Фасмеру, также в принципе не исключено (ЭС 1996, т. 1, с. 420).

Независимо от принимаемой здесь версии однозначно можно утверждать, что у слова гнев эмоциональное значение вторично. Первичными же его значениями следует считать, судя по данным этимологов, либо конкретное физическое вещество («гниль», «гной», «яд»), либо такое природное явление, как «огонь». Интересно в этой связи отметить, что как в русском, так и в немецком языках номинант эмоции гнев нередко метафоризуется глаголами «горения». На этом основании правомерно выделение чрезвычайно продуктивного типа метафоры в концептосфере эмоций – pyroverbum (подробнее см.: Красавский 1992, с. 135-140; Красавский 1998, с. 96-104). В современном русском языке слово гнев моносемично (ТС 1995, с. 130).

Теперь перейдём к этимологической характеристике номинантов эмоции немецкого языка, формирующих соответствующий синонимический ряд. Слово Jaehzorn – дериват возникшего ещё в IX веке слова Zorn. В отличие от последнего его происхождение не установлено (EW 1999, S. 409). Очевидна морфологическая и семантическая схожесть данного слова с номинантом эмоции Zorn. «Jaehzorn – ploetzlicher Wutanfall» – «внезапный приступ гнева» (DW 1992, S. 704). Это слово в современном немецком языке моносемично.

Слово Wut появилось в немецком языке, согласно В. Пфайфера, также в IX веке (wuot). По его мнению, оно изначально употребляется в качестве номинации родственных эмоций – «сильное возбуждение, волнение, сильное душевное потрясение». Генетически это слово связано со ср.-нидерл. woet («гнев», «бешенство»), нидерл. woede («гнев», «бешенство»), др.-англ. w («звук», «голос», «поэзия»). По В. Пфайферу, wuot обнаруживает корреляцию с существовавшим в др.-верх.-нем. прилагательным firwuot (X в.), имевшем значение «бессмысленный, неразумный», а также с гот. wods («одержимый», «гневный»). Более того, немецкое слово генетически связано и с некоторыми негерманскими словами: в частности, с др.-инд. vatati (последнее дериват формы *uat, переводимой как «набухать, разбухать»). При этом часто указывается на первичность индоевропейского корня *uat – «быть душевно возбуждённым». Нередко индоевропейский корень *wat («дуть, веять») связывают с этимологией рассматриваемых слов. Есть предположение, что первичное значение данного корня это – «вызванное нечеловеческими силами (демонами, богами) состояние потери человеком контроля над собой, его сильное возбуждение». В некоторых древних языках отмеченный выше корень слова обозначает различные состояния человека – «безумие, необузданное возбуждение, дикий гнев, бешенство». В современном немецком языке актуальны как раз последние два значения (EW 1989, S. 1999).

Слово Wut, по данным словаря Ф. Клуге, корреспондирует с именем бога Wotan. Wotan буквально значит «вдохновляющий, побуждающий к действиям» (der Insperierte) (EW 1999, S. 900). Здесь, как кажется, уместно указать на интересные рассуждения Ю.С. Степанова и немецкого исследователя Х. Дизнера о происхождении рассматриваемого слова. Ю.С. Степанов, анализируя в одной из своих работ этимологию индоевропейского корня *uat, пишет о том, что в его семантике передано состояние возбуждения, вдохновения, экстаза. Не случайно во многих языках, по мнению Ю.С. Степанова, этот индоевропейский корень породил слова со значением «пророк, поэт, прорицатель»: лат. vates, др.-ирл. faith, др.-рус. вътии. При этом учёный предлагает сравнить читателю данные слова с гот. wods («одержимый») и др.-исл. odr. От последнего как раз и было образовано имя одного из богов в германском пантеоне – Одина, бога магического знания и вдохновения, предводителя войска мёртвых (др.-исл. Odinn, др.-англ. Woden, др.-верх.-нем. Wuotan (Степанов 1997, с. 296. – Курсив наш. – Н.К.).

Согласно этнологу-лингвисту Х. Дизнеру, Один или Wot/(d)an, олицетворявший собой силы природы, в особенности силу бури и выполнявший функции хозяина небес и земли, не относился древними германцами к числу любимых и популярных божеств. Скорее всего, древние германцы его больше боялись, чем любили (Diesner. – Цит. по: Осипова 1990, с. 153). Будет уместным отметить «связь времен»: буря – это современный символ, символ бешенства, гнева в европейской культуре (см.: Силецкий 1990, с. 439-440).

Если следовать точке зрения В. Пфайфера, то можно сделать вывод о номинации обсуждаемым словом целой серии онтологически близких друг другу эмоций – «сильное возбуждение, волнение, сильное душевное потрясение». В этом случае налицо расплывчатость его семантики в древневерхненемецком языке. Если же придерживаться объяснения данного слова Ф. Клуге, то следует констатировать мифичность его этимологии. Им первоначально обозначался германский бог Wotan.

Номинант эмоции Grimm, уже вышедший из активного употребления в современном немецком языке, вначале имел значение «сильный гнев, бешенство», а затем с конца XVIII века его семантика трансформируется, теряет сему интенсивности, и он означает «подавленный, скрытый гнев». Этимология этого слова, как кажется, чрезвычайно любопытна. В др.-верх.нем. существовало выражение zano gigrimm – «скрежетать зубами» (около IX в.). В нов.-верх.-нем. его дериват grimmi(n) употребляется в значении «жестокость, строгость, дикость, бешенство». Сам же субстантив происходит от др.-верх.-нем. прилагательного grim, grimmi и наречия grimmo – «дикий, жестокий». В ср-верх.-нем. языке значение этого прилагательного несколько изменяется (расширяется). Теперь оно уже выражает смысл «недружественный, болезненный, дикий, гневный». Аналогичные формы слова обнаруживаются не только в других германских языках – ср.-нидерл. grim («дикий», «жестокий», «ужасный»); др.-англ. grim («дикий», «жестокий», «ужасный», «гневный») (EW 1989, S. 605-606), но и в языках романских – напр., ст.-франц. grimm. Исследователи истории жизни слов указывают на родственность происхождения Grimm и Gram (EW 1999, S. 338).

Опираясь на этимологические данные, можно заключить, что первоначально производящей основой слова Grimm (zano gigrimm) обозначалась соматическая (вероятно, агрессивно ориентированная) поведенческая реакция человека. Впоследствии его семантика расширяется. Им номинируется не только эмоция (бешенство), но и черта характера человека – «жестокость, строгость». В нововерхненемецком языке происходит очередная трансформация семантики данного слова: им обозначается только эмоциональное состояние человека.

Следующий член синонимического ряда «Zorn» номинант эмоции Ingrimm является производным от вышерассмотренного слова. Его появление в немецком языке позднее (конец XVIII в.). Он употребляется в значении «с трудом сдерживаемый гнев, злоба, злость». Учёные видят связь между этим словом и целым рядом негерманских слов: греч. chrome – «грохот»; ст.-слав. grъmeti – «греметь», русск. gremet’ – «греметь», grom – «гром». По В. Пфайферу, все приведённые здесь слова, в том числе и немецкое Ingrimm, восходят к индоевропейской основе *ghrem- – «сильно и глухо звучать» (EW 1989, S. 606). Данное слово, по утверждению Ф. Клуге (EW 1999, S. 400), образовано от форманта -in, имеющего значение «inner» («внутренний»), т.е. Ingrimm значит «внутренний (=подавляемый) гнев». Нам кажется, что это слово мотивировано; оно имеет внутреннюю форму. Здесь же стоит указать на то, что оно в современном немецком языке моносемант и имеет статус архаизма.

Слово Entruestung, появившееся в немецком языке вначале XVIII века, образовано от глагола entruesten (XIII в.). Первоначально сам глагол в ср.-верх.-нем. языке употребляется в значении «die Ruestung ausziehen, abnehmen», а уже затем и в метафорическом значении – «выйти из состояния спокойствия, равновесия (EW 1989, S. 1458; EW 1999, S. 224). Эмоциональное значение этого слова, таким образом, производно. Его следует рассматривать как результат метафорического переосмысления – переноса наименования конкретной ситуации на психическое состояние человека.

Слово Aufgebrachtheit, обозначающее эмоцию, является дериватом глагола aufbringen. Последний начинает употребляться в значении «разозлить, разгневать» в рн.-верх.-нем. языке (EW 1989, S. 62). Данная лексическая единица в современном немецком языке моносемична.

Имеющее латинскую основу (furere – «бушевать», «быть в гневе») слово Furore немецким языком в XIX веке заимствуется из итальянского far, furore. Оно связано с мифическим образом Фурии (богиня мести). В современном языке словом фурия называют гневную, злую женщину (EW 1989, S. 547; EW 1999, S. 292). Оно также как и Aufgebrachtheit моносемично.

Другим заимствованным словом из французского языка является Rage. Его появление в немецком языке датируется XVIII веком. Данное слово латинского происхождения. Его первичная форма в латинском языке rabies. Последнее имело значение «страстное возбуждение, волнение» (EW 1999, S. 664). Словом Rage обозначалось и по-прежнему обозначается эмоциональное человеческое состояние. Каких-либо заметных семантических трансформаций оно не претерпело. Данное слово моносемично, малоупотребительно. Оно стилистически маркировано («разг.»).

Редко употребляется в современном языке так же и номинант эмоции Koller (только в разговорной речи). Он, однако, в отличие от Rage в немецком языке зафиксирован относительно рано (X в.). Его первичная морфологическая форма в др.-верх.-нем. языке – koloro («боль в животе»). Это слово имеет латинскую основу (cholera). Установлена его связь с греческим словом chole, что значит «желчь», «гнев». Данное слово употреблялось как медицинский термин в средние века (EW 1999, S. 463). В современном немецком языке оно употребляется как терминологическое обозначение болезни в зоомедицине («бешенство»).

Следующее в синонимическом ряду «Zorn» слово Raserei – дериват глагола rasen. В немецком языке оно появляется в XV веке и имеет значения «быстро бежать», «быстро перемещаться»; «быть безумным»; «бушевать», «быть в гневе». Этимологи отмечают генетические корреляции немецкого глагола с другими германскими словами: ср.-нидерл. rasen, нидерл. razen («быть безумным», «быть бешенным»); др.-англ. roesan («спешить», «умчаться»; «нападать»); швед. rasa («быстро вбежать, ввалиться куда-л.»). Указывается также на связь всех этих слов с индоевропейскими корнями *ers-, *res («быть возбуждённым, взволнованным») и соответственно с *er-, *or-, *r («двигаться», «отправиться в путь», «подниматься») (EW 1989, S. 2031). По Ф. Клуге, существует связь между рассматриваемым словом с греческой формой eroeo («я плыву») и, возможно, с латинской формой rorarii («легко вооруженные люди, начинающие военные действия с забрасывания противника предметами») (EW 1999, S. 668). Данное слово в современном немецком языке многозначно. Помимо своего основного (теперь уже эмоционального) значения оно имеет также и значение «быстрая езда». Правда, в последнем значении это слово сегодня употребляется редко.

Наблюдения над семантическими трансформациями слова Raserei обнаруживают, как мы понимаем, корреспонденцию различных понятийных сфер: физическое перемещение в пространстве, психическое состояние человека.

Теперь рассмотрим русскоязычный материал в этимолого-культурологическом аспекте. В синонимический ряд с доминантой гнев, согласно словарям, включены следующие номинанты эмоций: гнев, раздражение, ярость, бешенство, негодование, возмущение. Следует с сожалением заметить, что в специальных источниках есть этимологические сведения только о двух из вышеназванных слов – гнев и ярость. Возможно, этот факт объясняется поздним возникновением остальных слов в русском языке.

Согласно М. Фасмера (ЭС 1996, т. 4, с. 562), слово ярость, имеющее славянское происхождение и являющееся дериватом от ярый (ср. ярый – яр, яра, яро, ярость, яриться, укр. ярий, болг. ярост – «ярость», сербохорв. japити се – «горячиться», словен. jarFn – «яростный, энергичный, сильный»), первоначально обозначало объекты физического мира и их качества, свойства (сербохорв. japa – «жар от печи», др.-чеш. jarobujny – «горячий»). Считается, что славянское прилагательное ярый употреблялось также в значении «яркий, сверкающий» (ЭС 1996, т. 4, с. 562).

Аналогичны рассуждения А.Г. Преображенского о происхождении этого слова: «Яр – горячий, пылкий, сердитый, быстрый, одушевлённый; светлый, белый, блестящий. Ярость – неукротимый гнев, лютость, неистовство; яростный, лютый, бешенный от гнева и т.п.; яриться – гневаться, сердиться, чувствовать похоть. Ярко – блестящий. Сюда же Яро – в собственных именах: Ярослав, Ярополк и т.п. Сюда же название божества Ярило» (Преображенский 1959, т. 2, с. 1278).

Некоторые этимологи первичной формой рассматриваемых слов называют праславянскую форму *jarъ, которая родственна греч. оc – «огненный, сильный, несмешанный (о вине)». По версии же И. Шмидта, которую разделяют далеко не все ученые, праславянская форма *jarъ родственна лат. ira («гнев»), а также др.-инд. irasyati («гневаться») (ЭС 1996, т. 4, с. 562).

Приведённые здесь лингвистические факты позволяют заключить, что, во-первых, слово ярость дериват, во-вторых, оно славянского происхождения и, в-третьих, первоначально данной лексической единицей номинируются конкретные физически воспринимаемые свойства («жар от печи», «огонь», «сверкание», «блеск»). Заметим, что в современном русском языке оно моносемант.

Выводы

Выше мы высказали предположение о возможном подтверждении базисности выделяемых психологами определённых эмоций (страх, радость,  печаль, гнев) лингвистическими данными. Психологи, психоаналитики, экзистенциалисты-философы, ряд этнографов и культурологов, как было указано ранее, считают, что базисность эмоций определяется их релевантностью для человеческой жизнедеятельности, их биопсихическими функциями, которые оказываются вне времени и культуры всегда актуальными для организма, в целом бытия человека. При этом делается утверждение о хронологической последовательности осознания архаичным человеком разных эмоций (Нойманн 1998; Риман 1998 и др.), что объясняется всё большим абстрагированием человеческого мышления. Напомним читателю, что одной из задач, решаемых нами, является лингвистическая верификация данного умозаключения. Одним из необходимых условий её реализации, по нашему мнению, является обращение исследователя к происхождению слов, корреспондирующих с эмоциональной концептосферой языка. Резюмируем вкратце результаты её этимологических штудий.

Во-первых, следует указать на принципиальную возможность установления хронологической последовательности появления тех/иных слов, номинирующих ЭК в сравниваемых языках на современном этапе их развития. Выделение базисных из общего множества ЭК с точки зрения этимологии номинирующих их слов оказалось в значительной мере правомерно. Знаки, лингвистически оформляющие, в частности, в немецком языке так называемые базисные номинанты эмоций (Angst, Freude, Trauer, Zorn), имеют место уже в древневерхненемецком языке (VIII-IX вв.). Так называемые небазисные номинанты эмоций (37 единиц), как правило, позже, часто значительно позже появляются на семиотической карте немецкого языка и как слова вообще, и как слова, в частности, коррелирующие с психическим миром древнего человека (11 – в ср.-верх.-нем., т.е. XII-XV вв.; 15 – в нововерх.-нем., т.е. с XVI в.). Исключение здесь составляют такие слова, как Furcht, Lust, Wonne, которые появились в немецком языке до XII века. Происхождение 8 слов удовлетворительно учёными не установлено.

Русскоязычный материал на предмет продуктивности его этимологического анализа оказался менее репрезентативным. В нём по сравнению с немецкоязычным материалом было проанализировано меньшее количество лексических единиц, обозначающих ЭК (11, в том числе 4 из них базисные), что связано с отсутствием в словарях соответствующих этимологических данных. Оказалось, что слова, вторичные значения которых связаны с эмоциями, появились уже в древнерусском языке. Они хронологически опередили своим образованием слова, коррелирующие впоследствии с человеческими ощущениями, чувствами, т.е. небазисные номинанты эмоций (боязнь, трепет, отрада, ярость, грусть). Исключением здесь является слово тоска, зафиксированное так же, как 4 базисных номинанта эмоций, уже в древнерусском языке. У слова радость по одной из существующих версий первичным было эмоциональное значение – «охота», «желание», «забота».

Во-вторых, необходимо отметить, что часть базисных номинантов эмоций в обоих языках является производными лексико-семантическими единицами (Angst, Freude, Trauer, радость), а часть не производными (Zorn, страх, по одной из версий также и гнев, печаль). Это правило ещё более актуальным оказывается для небазисных номинантов эмоций, которые представляют собой дериваты от существительных (в некоторых случаях от базисных номинантов эмоций – Traurigkeit, Jaehzorn, отрада), прилагательных (Furcht, Gram и др., ярость) и глаголов (Freude, Grauen, Grausen, Wonne и др., радость, ужас, боязнь). В этой связи важно указать на лексико-деривационные, словообразовательные возможности субстантивных базисных номинантов эмоций (но не наоборот!) – ср. Traurigkeit < Trauer, Jaehzorn < Zorn, отрада < радость. Можно констатировать, что от имён существительных в немецком языке, как свидетельствуют данные этимологических словарей, было образовано 11 номинантов эмоций (Schreck, Hochgenuss, Traurigkeit, Truebsal, Truebsinn, Kummer, Wehmut, Jaehzorn, Ingrimm, Koller, а также Wonne – по одной из версий) и, соответственно, 2 номинанта эмоций в русском языке (отрада и грусть). От имён прилагательных в немецком языке образовано 5 лексических единиц, номинирующих эмоции (Angst, Trauer, Furcht, Gram, Wut), и в русском, соответственно, всего лишь одна лексическая единица (ярость). И, наконец, укажем, что глагольными дериватами являются 12 номинантов эмоций в немецком языке (Freude, Beklemmung, Schrecken, Grauen, Grausen, Gefallen, Vergnuegen, Behagen, Entzuecken, Wonne, Entruestung, Raserei) и 3 в русском языке (радость, ужас, боязнь).

Мы считаем вопрос деривации номинантов эмоций существенным применительно к решаемым в данной книге задачам, поскольку, на наш взгляд, установление семантической эволюции слов позволяет выявить сам характер мыслительной деятельности человека в диахронии, его лингво-когнитивные усилия, направленные vollens non vollens на установление определённости денотатов/референтов окружающего мира (как внешнего, так и внутреннего). Субстантивация глаголов, прилагательных – это результат «приписывания» уже древним человеческим языковым сознанием постоянных смысловых признаков данным частям речи. Будучи субстантивированными, глаголы и прилагательные дополнительно как бы обретают большую «предметность», становятся более конкретными, определёнными. Давно установленный компаративистами, этимологами регулярный, высокочастотный переход в индоевропейских языках разных частей речи, в особенности имён прилагательных, в субстантивы, как нам кажется, можно толковать как раз как необходимость создания более «предметных» оязыковлённых субстанций в языке, наличие которых расширяет горизонты человеческого мировосприятия в силу «предметности», большей «субстанциональности» последних.

Общеизвестна недифференцированность, выражаясь современной лингвистической формулировкой, частеречная принадлежность слов в языках, «бытовавших» в далеком прошлом. При этом, как указывает авторитет мировой лингвистики французский исследователь А. Мейе, в древности между именами существительными, употребляемыми в генитиве, и прилагательными было значительно больше общих семантических и формальных черт, свойств, чем в современных индоевропейских языках (Мейе. – Цит. по: Осипова 1990, с. 161). Более того, субстантивы и прилагательные многие учёные рассматривают как полноценные языковые варианты, как взаимозаменяемые лингвокогнитивные элементы (см.: Мейе 1938, с. 353-354; Иванов 1963, с. 133. – Цит. по: Осипова 1990, с. 161).

В-третьих, следует отметить принципиальную релевантность вопроса  первичности значений слов, обозначающих эмоции, точнее говоря, сам характер тех значений, которые были свойственны изначально в высшей степени размытым языковым единицам, имеющим, в том числе, и отношение к чувственной сфере человека. Этимологические данные показывают, что «эмоциональные» лексико-семантические варианты, как правило, вторичны по своим хронологическим параметрам в значении анализируемых слов. Иначе говоря, слова, номинирующие эмоции в немецком и русском языках, первоначально обозначали фрагменты преимущественно физического мира (или же реже физиологического). Обычно данные слова, семантика которых на раннем этапе их существования была диффузна, номинировали следующие физические измерения: а) совершение физических действий, в том числе и человеком (Beklemmung, Entsetzen, Entruestung, Gefallen, Gram, Scheu, Schreck, Schrecken, Raserei, по одной из версий также Grauen, Entzuecken, Kummer, страх, ужас и др.); б) физические свойства предметов (Truebsal, гнев, ярость); в) узость пространства (Angst).

Данной лексикой обозначались также и физиолого-витальные процессы: а) состояние человека (Angst – в значении «удушие», Trauer, Ingrimm – в значении «болезненное самочувствие», б) Genuss – «приём, поглощение пищи», Behagen – «сытость», Wehmut, Koller – «боль в животе»). Исследуемые слова в прошлом иногда также обозначали факты, события, вызывающие соответствующее психическое состояние (Grausen – «ужасное событие», Vergnuegen – «весёлое мероприятие, праздник», Behagen – «хорошее самочувствие»). Этимологическими словарями зафиксировано одно немецкое слово, обозначающее область утилитарной ценности (Genuss – «выгода», «польза» – по одной из версий). Эти факты подтверждают правомерность вывода некоторых исследователей, полагающих, что человеческий лексикон «располагает малым количеством слов, которые с самого начала обозначали феномены психики» (Ортега-и-Гассет 1990, с. 76).

Вышеизложенный материал позволяет, следовательно, утверждать, что часто реальные события, явления, предметы, вызывающие определённые эмоциональные реакции у древнего человека, ни на уровне мышления, ни, тем более, на уровне языка не дифференцированы. Они представляли собой некий единый комплекс общих представлений человека о самом реальном объекте физического мира и соответствующем эмоциональном отношении к нему.

Известный скандинавовед-этимолог М.И. Стеблин-Каменский пишет: «Весьма вероятно, что в более отдалённую эпоху многие отвлечённые обозначения явлений («война», «битва») или переживаний («ненависть», «ужас» и т.п.) были обозначениями более или менее человекообразных существ» (Стеблин-Каменский 1978, с. 35-36). Можно предположить, что в древности человек относился к переживаемым эмоциям как к чему-то вполне реальному, существующему в действительности. Эмоции, являющиеся в нашем современном понимании некими лингвокогнитивными абстракциями, отождествлялись в древности с объектами предметного мира. Интересными в этой связи представляются рассуждения лингвиста-этнолога К. Остхеерена, рассматривающего семантику и этимологию понятийного поля «радость» в древнеанглийском языке. Он связывает осмысление человеком чувств с таким экстралингвистическим фактором, как христианство, сменившим язычество. В язычестве, по его мнению, первоначальное понятие радости корреспондировало с культовыми, обрядовыми действиями: играми, танцами, пением. Радость – это было нечто обязательное воспринимаемое зрительно и на слух; представление об этом чувстве имело очень мало общего с тем, что является внутренним состоянием современного человека (Ostheeren. – Цит. по: Феоктистова 1984, с. 45).

Приведённые здесь нами собственные лингвистические факты, а также языковой материал, описанный другими исследователями, со всей очевидностью подтверждает правомерность мнения учёных о том, что человеческое мышление действительно движется от более конкретного к более абстрактному. Считаем также важным указать на сам характер подобного рода мыслительного движения. Первичные значения слов покрывают собой преимущественно физически воспринимаемые объекты действительности, а также физиолого-витальные процессы. Их наречения переносятся на ментальный, внутренний, психический мир человека. Эти переносы (см. напр., классические примеры с метафорой, метонимией) основаны на уподоблении феноменов, принадлежащих к разным формам действительности, разным сферам бытия.

В-четвертых, представляется важным рассмотреть исследуемые слова на предмет выявления трансформаций (в том числе, специализации, сужения и расширения) их семантики в диахронической плоскости немецкого и русского языков и установления первичных и вторичных значений. Решение этой исследовательской задачи предполагает максимально тщательное использование этимологической эмпирической базы, учёта всей богатой палитры версий о первичности и, соответственно, вторичности того/иного значения у слова. Совершенно естественны и очевидны возникающие при этом некоторые сложности, связанные как с самой многовариантностью толкований происхождения интересующих нас слов (см. напр., Behagen, Gefallen, Grauen, радость, страх), так и их семантической диффузностью. Здесь же следует указать и на приблизительность, неполноту этимологических данных в отношении ряда слов (отрада, гнев, тоска, Furcht).

Этимологические данные, которыми мы располагаем, говорят о том, что большинство проанализированных языковых единиц, как правило, за счёт конкретизации сужают свои синкретичные значения. Последние приобретают со временем свойства точности, всё большей определённости, что детерминируется общим развитием человеческого мышления, его всё возрастающими эвристическими возможностями освоения мира. Наиболее очевидно наблюдаем данный гносеолого-семантический процесс в словах Beklemmung, Grauen, Scheu, Truebsal, Kummer, Wehmut, Grimm, Ingrimm, Zorn, боязнь, ярость. Вместе с тем следует отметить некоторые немногочисленные случаи (3) расширения значений слов, номинирующих эмоции в немецком языке (Freude, Lust, Trauer). Так, например, слово Lust первоначально в древневерхненемецком языке номинировало исключительно конкретный тип поведения человека – «распутство». В современном же немецком языке оно, сохранив с небольшой трансформацией данное значение, приобрело и другой смысл – обозначение всякого желания, не обязательно желания сексуального удовлетворения. Примечательно, что чётко выраженного расширения значения среди исследуемых слов русского языка нами не обнаружено, что, вероятно, объясняется меньшим объёмом проанализированного русскоязычного материала и, кроме того, его менее качественным этимологическим описанием.

Зафиксированные нами противоположные по своей сути семантические процессы, характерные для ряда в современных сопоставляемых языках номинантов эмоций, – сужение и расширение – иллюстрируют лингвокогнитивную дифференциацию человеческим языковым сознанием объектов различных форм действительности, в том числе и языковой. Причины, лежащие в основе отмеченных семантических процессов, различны – собственно языковые, исторические, этнографические, социальные, психологические. На них мы остановимся в следующих разделах работы при анализе парадигматических и синтагматических связей номинантов эмоций в немецком и русском языках, что, на наш взгляд, соответствует самой логике изложения материала. Здесь же ограничимся несколькими самыми общим замечаниями.

Психологизм значений слов, большинство которых изначально не обозначает человеческие эмоции, выводится из присущей любому, в том числе и архаичному человеческому сообществу, общей антропоморфности. Последняя, в свою очередь, есть результат постепенной социализации человека. Языковой материал показывает, что слова, обладающие первичными «физическими» значениями, со временем (и до, и вовремя Средневековья) всё более интенсивно обрастают эмоциональными смысловыми оттенками, эмоциональным «налётом», который впоследствии вытесняет «физические» семы либо совсем из структуры значения определённого слова, либо на его периферию. Само же переструктурирование «мельчайших элементов мысли» – сем – в рамках значения/значений слов можно квалифицировать, по нашему мнению, как результат такой человеческой ментальной операции, как перенос наименований, главным образом, с физических объектов мира, а также (правда, в меньшей степени) и с физиологических состояний человека, на фрагменты психического, в целом духовного мира. Данный перенос, имеющий гносеолого-лингвистический характер, основан на элементарном сравнении фрагментов мира в целом и обнаружении в них Homo sapiens разнообразных аналогий, сходств (напр., функциональных, формальных и т.п.).

Трансформации значений слов происходят во многом благодаря расширению контекста их употреблений. Чем более актуальными для сознания человека оказываются ещё не вербализованные, но уже интуитивно осознаваемые им эмоциональные смыслы, тем более интенсивно проявляют себя различного рода метафорические переносы (в самом широком смысле данного слова).

Симптоматичным в этой связи является происхождение ряда немецких и русских номинантов эмоций от мифических образов (Wut < Wotan, Furor(e) и фурор < Фурия, Panik и паника < Пан). Здесь налицо перенос наименований фрагментов древней (в прошлом чрезвычайно релевантной) мифологической картины мира на ткань эмоциональной языковой картины мира. Не менее любопытно так же и происхождение русского слова радость, которое по одной из этимологических версий, якобы, произошло от формы *arda, имени одного из славянских вождей.

Заслуживающим нашего внимания следует признать и факт терминологического использования слов Entzuecken, Entsetzen, Seligkeit в немецком языке первоначально в мистике и религии. При этом следует указать на значительное место мистики в жизни человека в эпоху раннего европейского средневековья. Благодаря ей в это время, по мнению ряда учёных, наиболее активно реализуются креативные тенденции, которые привели к созданию новых языковых форм и структур, особенно в сфере номинации, включая словообразование. «В поздней мистике 17 века и в опиравшемся на неё пиетизме также происходит существенное обновление вокабуляра, призванного обозначить внутренний мир человека. <...> Словарь, передающий этот внутренний мир, первоначально развивается именно в этих видах религиозной литературы и лишь затем проникает в художественную литературу 18-19 столетий» (Семенюк 1990, с. 41. – Курсив наш. – Н.К.).

В-пятых, укажем на такой достаточно банальный факт, как наличие генетических связей номинантов в немецком и русском языках со словами целого ряда других языков (обычно германскими и, соответственно, славянскими, а также санскритом, древнегреческим, латинским).

И в заключение следует отметить небольшое количество номинантов эмоций, непосредственно заимствованных как обозначения сферы человеческих чувств в немецком (3 единицы – Panik, Furor(e), Spass) и русском языках (2 единицы – паника, фурор) на их позднем этапе развития.