1.1. Синтаксическая и лексико-семантическая валентность номинантов эмоций

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Под валентностью в лингвистике принято понимать способность слов вступать в синтаксические связи с другими элементами языка. В западноевропейском языкознании валентность нередко толкуют в узком понимании – как сочетательные способности глагола. В таком понимании валентность представляет собой число актантов, которые может присоединить к себе данная часть речи. Однако в современной лингвистике валентность имеет более широкую интерпретацию. Под ней понимают общие сочетательные способности слов (см.: Королев 1990, с. 79). С.М. Панкратова предлагает следующую дефиницию этому феномену: «Под валентностью понимается способность номинативных единиц языка, содержащих в семантической структуре своего значения релятивные семы, прогнозировать своё семантическое и синтаксическое окружение, т.е. способность ряда номинативных единиц на основе специфики своего значения предопределять семантические и синтаксические структуры зависимых от них единиц» (Панкратова 1991, с. 73. – Цит. по: Буйленко 1993, с. 3).

Классификация валентности на синтаксическую (внешнюю) и лексико-семантическую (внутреннюю) в известном смысле условна, поскольку в несмоделированном виде обе представляют единую сущность одного и того же языкового явления. Отсюда и предложение некоторых учёных более активно использовать термин «семантико-синтаксические свойства слов» (Караулов 1981, с. 128). Здесь можно также вспомнить различного типа лингвистические поля, напр., лексико-синтаксические, дистрибутивно-лексические и др., существование которых подчёркивает условность выделения синтаксической и лексико-семантической сочетаемостей в автономные виды.

Рассматривая одно из центральных понятий семасиологии и лексикографии – семантическую связь, Ю.Н. Караулов понимает её как синтагматическую совместимость слов (Караулов 1981, с. 234). Тесная связь синтаксической и лексико-семантической валентностей отмечается также и во многих других работах (см., напр.: Апресян 1995).

Считается, что синтаксическая сочетаемость – это грамматически правильное употребление слова, «выбор падежной или предложно-падежной формы  при том или ином слове» (Москвин 1993, с. 3).

Лексико-семантическая сочетаемость слов (термин был введён ещё Л.В. Щербой) понимается как содержательное наполнение языковых форм, могущих употребляться друг с другом в речи. Общеизвестно, что определённое слово не может сочетаться со всяким другим словом; есть некоторые ограничения в его валентностных возможностях. Данные ограничения могут быть как языковыми, так и неязыковыми. Первые из них есть правила синтаксиса конкретного языка; вторые же вытекают из самой природы обозначаемых референтов/денотатов.

Выявление сущности ЭК, как указывалось выше, предполагает установление сочетательных возможностей обозначающих их слов. Отсюда следует необходимость анализа употребления номинантов эмоций в немецкой и русской (преимущественно художественной) речи. Материалом для лингвокультурологического анализа послужили прозаические и поэтические произведения наиболее известных 30 немецких и 22 русских авторов XVIII-XX веков.

Мы выявили, с одной стороны, синтаксические, а с другой, лексико-семантические валентности номинантов эмоций. Остановимся вначале на синтаксической валентности интересующих нас лексем. Номинанты эмоций, как показывают наблюдения над их употреблением в речи (высказываниях), выступают как в немецком, так и русском языках преимущественно в функции объекта действия, т.е. прямого или косвенного дополнения (die Angst ausstehen, die Trauer spueren, переживать радость, познать тоску, den Zorn gegen j-n. empfinden, vor Angst weinen; обезуметь от радости, заплакать от страха и т.д.) Номинанты эмоций при этом управляемы глаголами в обоих языках, что связано со статусом детерминанты последних в предложении. Синтаксическое отношение предикативности формально всегда выражено в немецком языке, что, как известно, составляет специфику его грамматики и, как правило, оно достаточно чётко эксплицировано также и в русском языке.

Номинанты эмоций нередко выступают в функции субъекта действия. В этом случае они, как правило, имеют метафорическое употребление: а) олицетворение или б) овеществление эмоций), напр., а) «Entsetzen packt mich» [C. Brentano], «Und immer tiefer frass sich das Entsetzen neben meiner Krankheit in mir fest» [H. Boell], «Страх берёт меня за руку и ведёт...» [О. Мандельштам], *«Грусть, которая душит меня…» [К. Чуковский], б) «Panisches Entsetzen flackerte in seinen Augen auf» [P. Evertier], «Только лёгкая грусть, словно дымкой, обволакивала его сердце...» [М. Шолохов] и т.п.

Глаголы, сочетающиеся с номинантами эмоций, обычно либо двухвалентны (packen, laehmen, steigern, treiben, vermindern, erfassen, охватить, терзать, душить, сковать и др.), либо же одновалентны (sich steigern, wachsen, sein, ruhen, abfallen, aufflackern, кончиться, уйти, войти, исчезнуть, поселиться и др.). Сочетания номинантов эмоций с глаголами представляют собой определённые микротексты. В них можно выделить облигаторные актанты – номинанты эмоций и сочетающиеся с ними глагольные лексемы, напр., die Scheu waechst, радость исчезла.

Пользуясь общепринятой в теории речевых актов терминологией Ч. Филмора, можно указать на других пассивных «участников» данных микротекстов – объект, инструмент, средство, место совершения действия и т.п.. Так, транзитивные глаголы как в немецком, так и в русском языке требуют не только называния субъекта, продуцента действия, но и объекта, на которого оно направлено. В этом случает объект как «участник» ситуации имеет также статус облигаторного актанта. Облигаторными актантами в глагольных сочетаниях номинантов эмоций, таким образом, выступают субъект действия (номинант эмоции) и объект, на который направлено само действие: der Schrecken ergriff Paul; ужас охватил Павла и т.п.

Наряду с облигаторными легко обнаруживаются и факультативные актанты; их наличие определяется валентностной ступенчатостью глаголов. В качестве факультативных могут выступать, напр., локальные и темпоральные актанты: «Und in ihren Augen war eine furchtbare Angst» [H. Boell], «И грусть на дне старинной раны зашевилилася, как змей» [Ю. Лермонтов]; «Der Mann hatte staendig Angst» [E.M. Remarque], «Er stand immer in seiner Furcht» [R.M. Rilke], «С тех пор она постоянно испытывала чувство страха» [М. Горький] и т.п.

В отношении синтаксической валентности номинанты эмоций не обязательно грамматически управляемы; они сами могут быть детерминантами в сочетании с другими частями речи, например, с прилагательными и причастиями, выступающими в предложении в атрибутивной функции – toedliche Melancholie, erhabene Wonne, ueberstandene Angst, durchdringende Trauer, большой страх, чистая радость, страшный гнев, зелёная тоска, возрастающее бешенство и т.п.); местоимениями (в частности, притяжательными – meine Trauer, его гнев и т.п.), именами существительными, употребляемыми в генитивной конструкции (die Schrecken der Freude, ужасы любви), а также, как выше отмечалось, в сочетании с глаголами (Die Wut machte ihn blind; ужас сковал его движения и т.п.).

Наиболее распространены в немецком языке следующие синтаксические модели, главными элементами которых являются номинанты эмоций, глаголы и нередко прилагательные:

N(E)2, N(E)2+V. (z. B.: «Neid und Zorn fuehlen» [R.M. Rilke]).

Sub.1+V.+Pr.+N(E)2+Sub.2 (z.B.: «Die Freundin hatte vor Angst keine Sprache mehr» [L. Tieck]).

Sub.2+V.+Pr.+Sub.2+Sub.1+N(E)2 (z.B.: «Eine Stunde lag in dem Pfarrzimmer eine Wolke von Traurigkeit» [R. Musil]).

V.+N(E)2 (z. B.: «Gab `s wenig Lust, ist auch der Gram gering»  [B. Brecht]).

V.+Sub.1+Pr.+N(E)2 («Es war keine Spur von Genuss oder Genugtuung dabei» [R.M. Rilke]).

V.+Pron.1+N(E)2+Sub.2 (z. B.: «Aber alles in allem fuehlte er das Behagen des Lichts» [R. Musil]).

V.+Pron.2+N(E)2 (z. B.: «Und es machte ihm Angst» [R. Musil]).

Ad.1+Sub.1+Sub.2+N(E)2+V.+Adv. (z. B. «Die letzte Spur jenes Glueckes der Trauer war nun verschwunden» [H. Boell]).

Adv.+V.+Pron.1+Pr.+N(E)2 (z. B.: «Und dann war ich immer in Angst» [L. Tieck]).

Sub.1+Pr.+N(E)2+V.+Pron.2+Sub.2 (z. B.: «...Und eine Woge von Freude hob ihr das Herz» [M. Bruns]).

Pron.1+V.+Pr.+N(E)2+Part. (z. B.: «Ach, ich bin mit Angst umfangen» [C. Brentano]).

N(E)1+V. (z. B.: «Die Angst wuchs» [R.M. Rilke]).

N(E)1+V.+Adv.+Pr.+Pron.2 (z. B.: «Die Wut glomm langsam in ihm hoch» [Voelkner B.]).

Ad.1+N(E)1+V.+Pr.+Pron.2+Sub.2 (z. B.: «Panisches Entsetzen flackerte in seinen Augen auf» [P. Evertier]).

Ad.1+N(E)1+Pr.+Sub.2+V.+Pron.2 (z. B.: «Eine rasende Wut gegen den Bengel Rader fasst sie...» [H. Fallada]).

N(E)1+Pr.+Pron.2+V. (z. B.: «O wie die Wut in mir tobt!» [L. Tieck]).

Adv.+V.+Pron.2+N(E)1 (z. B.: «Dann packte mich die Wut» [R.M. Rilke]).

Pron.2+V.+Ad.1+Ad.1+Part.+N(E)1 (z. B.: «Sie packt plotzlich feige, zahneklappernde Angst...» [H. Fallada]).

Pr.+Sub.2+V.+N(E)1 (z. B.: «In den Augen war Angst» [H. Boell]).

В немецком языке модели под №1–11 можно квалифицировать с синтаксической точки зрения как «пассивные», поскольку в них слова, обозначающие эмоции, не выступают непосредственно в функции субъекта действия. При этом, однако, очевидно, что в ряде случаев (№10, №11) номинанты эмоций, несмотря на их употребление в синтаксической функции подчинения, являются семантически доминирующими в соответствующих предложениях. Статус семантической доминанты номинантов эмоций в данном случае детерминирован психологически (ср.: «Ach, ich bin mit Angst umfangen» [C. Brentano], с одной стороны, и «Neid und Zorn fuehlen» [R.M. Rilke], – с другой). Психологическим субъектом здесь выступают номинанты эмоций. Следовательно, мы можем заключить, что в ряде случаев в немецком языке номинанты эмоций могут занимать промежуточное положение между формально достаточно чётко выраженной их объектностью (психологической пассивностью) и их «скрытой» субъектностью (психологической активностью).

В следующую группу синтаксических моделей (№12–19) входят употребления обозначений эмоций в качестве субъектов действий. Они как формально (синтаксически), так и семантически (психологически) оказываются доминантами в соответствующих предложениях (напр., Dann packte mich die Wut).

В русском языке к числу наиболее регулярных относятся следующие синтаксические модели:

V.+N(E)2 (напр.: «Самое трудное, наверное, – научиться подавлять свой страх» [П. Проскурин]).

Pron.1+V.+N(E)2 (напр.: «Я люблю страх» [О. Мандельштам]).

Adv.+V.+Sub.1+N(E)2 (напр.: «...Может быть, там хранятся наши запасы доброты, радости?» [Д. Гранин]).

Pr.+Sub.2+V.+Sub.1+N(E)2 (напр.: «Массивная нижняя челюсть его мелко задрожала, на глазах вскипели слёзы ярости...» [М. Шолохов]).

Pron.1+V.+Pr.+N(E)2, N(E)2 (напр.: «Он весь дрожал в гневе и бешенстве...» [В. Быков]).

V.+Pron.1+N(E)2 (напр.: *«...И загоралась она радостью...» [А. Блок]).

Sub.1+V.+Pr.+N(E)2 (напр.: «Юрий Андреевич обезумел от радости» [Б. Пастернак]).

N(E)1+V (напр.: «Сомнения и страхи кончились» [П. Проскурин]).

N(E)1+V.+Pron.2 (напр.: «Страх сковал его...» [Д. Гранин]).

N(E)1+Pron.2+V.+Sub.2 (напр.: «А тоска мою выпила кровь» [А. Ахматова]).

Ad.1+N(E)1+V.+Pr.+Pron.2 (напр.: *«Злая печаль поселилась во мне» [Н. Никитин]).

Adv.+V.+N(E)1 (напр.: «Высоко пылает ярость, даль кровавая пуста...» [А. Блок]).

Pr.+Ad.2+Ad.2+Sub.2+V.+N(E)1 (напр.: «...И в огромных, расширенных зрачках его плеснулось бешенство, на углах губ вскипела пена» [М. Шолохов]).

(Примечание 1: здесь и далее знаком * отмечены примеры, приведённые В.П. Москвиным в книге «Семантика и синтаксис русского глагола».

Примечание 2: для удобства изложения материала и его чтения в работе используются следующие сокращения – N(E)1 – номинант эмоции в именительном падеже, N(E)2 – номинант эмоции в косвенном падеже, Sub.1 – существительное в именительном падеже, Sub.2 – существительное в косвенном падеже, V. – глагол, Ad.1 – прилагательное в именительном падеже, Ad.2 – прилагательное в косвенном падеже, Pron.1 – местоимение в именительном падеже, Pron.2 – местоимение в косвенном падеже, Adv. – наречие, Part. – причастие, деепричастие, Pr. – предлог).

В русском языке так же как и в немецком мы можем выделить три группы синтаксических моделей, в основу классификации которых положены (преимущественно) формальный (т.е. синтаксический) и семантический (психологический) принципы.

«Пассивными» являются модели под №1–4 (напр.: «Я люблю страх» [О. Мандельштам]), «активными» – модели №8–13 (напр., «А тоска мою выпила кровь...» [А. Ахматова]); промежуточный статус имеют так называемые «активоидные» модели (№5–7, напр., *«...И загоралась она радостью» [А. Блок]; «Юрий Андреевич обезумел от радости» [Б. Пастернак]).

Указанные выше синтаксические модели, как можно видеть, в обоих языках принципиально совпадают. Данный факт объясняется типологическими сходствами строения немецкого и русского языков – представителями индоевропейской языковой семьи. Помимо отмеченных здесь моделей, фиксирующих синтаксические отношения номинантов эмоций в речи, есть также и менее регулярно встречаемые, более частные модели (нередко субмодели).

При классификации синтаксических моделей, компонентами которых являются выступающие в разных синтаксических функциях обозначения эмоций, её автором volens nonvolens использовались помимо формальных также и семантические критерии, что обусловлено, по сути, содержательным единством языкового феномена «валентность». Её типология, как мы уже ранее отмечали, в известном смысле условна; она создана и применяется учёными при решении конкретных локальных лингвистических задач с целью более строгого разграничения сторон/аспектов одной и той же сущности.

Для наших исследовательских задач, несомненно, более ценна лексико-семантическая наполняемость выявленных синтаксических моделей. Анализ лексико-семантических валентностей слов, обозначающих ЭК, обещает пролить свет на сущностные характеристики последних. Содержание пребывающих в культурно-языковой среде концептов, в частности (и, может быть, в особенности!) ЭК, принципиально не исчерпывается их самими строгими, полными научными дефинициями, фиксирующими, как правило, лишь основные признаки, смысловой объём рассматриваемого явления. Это обусловлено многомерностью, максимальной смысловой нагруженностью, высокой степенью ассоциативности, онтологической диффузностью такого лингвосоциального феномена, как концепт. ЭК представляют собой динамичные (не застывшие, а напротив, находящиеся в постоянном развитии!) когнитивные образования; каждый из них имеет свою разноформатную «этнобиографию» – время и место рождения, среду пребывания (культура, социум, микросоциум). Лингвокультурная среда формирует концепты, подвергает их во временном пространстве многочисленным структурно-содержательным трансформациям, поиск причин которых принципиально возможен в рамках языковедческих и смежных с ними наук.

Фундаментальное изучение ЭК, как отмечалось ранее, чрезвычайно сложно в силу целого ряда обстоятельств. Во-первых, концепты как результат и условие деятельности языкомышления могут иметь разные формы своей вербальной экспликации (разноуровневые языковые способы их выражения). Во-вторых, концепты «живут» в реальной речи; они могут быть «рассеяны» в конкретных речевых произведениях, созданных Homo loquens, что затрудняет их исследование. Концепты в нашем понимании дискурсные единицы; они как сложные смысловые образования ситуативно обусловлены. Отсюда следует необходимость анализа номинирующих их слов в речевых (собственно неязыковых) высказываниях, продуцируемых разными языковыми личностями в разное время. Таким образом, принципиально важным является выяснение вопроса соупотребления номинантов эмоций с другими лексемами языка, установление лексико-семантических валентностей, потенциальных способностей исследуемых слов.

Во многих работах, посвящённых проблеме анализа синтактико-семантических правил сочетаний слов друг с другом, указывается, что регулярную встречаемость языковых единиц в речи следует интерпретировать как факт их определённой смысловой близости. Иначе говоря, употребление разных лексических единиц в свободных и связанных словосочетаниях свидетельствует об их семантической совместимости (в другой семасиологической терминологии – согласовании или конгруэнтности) (Шехтман 1988). Обращение же к анализу семных наборов (словарным дефинициям) номинантов эмоций и слов, сочетающихся с ними, далеко не всегда обнаруживает регулярное повторение одних и тех же семантических признаков. Этот факт мы объясняем высокой степенью абстрактности лексем, обозначающих ЭК.

Анализ многочисленных употреблений обозначений эмоций в речи позволяет заметить их активное использование в качестве метафор (в расширительном толковании термина) в художественном и обиходном дискурсах.

В филологических словарях, предлагающих, в частности, толкование глагольных лексем, достаточно часто сочетающихся с интересующими нас лексемами, указывается на их непрямое (метафорическое) использование в речи, напр., durchrieseln (von Gemuetsbewegungen o.ae.) – j-n. befallen, ploetzlich erfuellen (DW 1992, S. 378). Нередко как глагольные, так и субстантивные лексемы при этом сопровождаются специальными лексикографическими маркерами, напр., fig., перен.; «kochen – (fig.) er kochte vor Zorn» (DW 1992, S. 759), «aufwallen – aufkochen, (fig.) ploetzlich aufsteigen (von Gefuehlen); der Zorn wallte in ihm auf; (fig.) in einer Aufwallung von Freude, von Zorn» (DW 1992, S. 167); «кипеть – (перен. о сильном волнении) 1. кровь кипит; 2. проявлять к.-л. чувство, волнение; кипеть возмущением, злобой» (ТС 1995, с. 268).

Сказанное выше делает необходимым исследование проблемы метафоризации номинаций эмоций в немецком и русском языках. Далее, в следующем параграфе данного раздела монографии, мы проведём сопоставительное изучение метафорического употребления «параллельных» номинантов эмоций в немецком и русском языках. Исследование вопроса метафоризации номинаций эмоций в высшей степени актуально, поскольку, во-первых, в этом случае становится возможным установление определённых лингвистических фактов на материале разных языков и, во-вторых, что, по нашему мнению, ещё более важно применительно к задачам этой книги, становится вполне реальным на основании конкретного филологического (в том числе и метафорического) материала культурологический анализ ЭК, существующих в немецкой и русской культурах.