1.3.2. Эмоциональные концепты Angst - «страх», Freude - «радость», Trauer - «печаль», Zorn - «гнев» в наивной картине мира немецкого и русского этносов

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Процесс социализации человека предполагает его некоторые ценностные переориентации. Теоцентрическая модель мира постепенно, в особенности интенсивно в XX веке, сменяется антропоцентрической моделью мира. Человек становится «мерой всех вещей». Учёные указывают на избавление современного человека от мифолого-религиозных представлений, пленником которых на протяжении столетий был его предшественник. Антропоцентрическое оценочное отношение современного человека к миру – феномен эволюционный. Он наиболее продуктивно развивается начиная с XVIII века. Прежние понятия, представления человека психологически «держат» его, что особенно ярко иллюстрируется и нашим языком, в той/иной степени сохраняющим мысли, ассоциации, образы «старой» эпохи. Эволюция ценностной понятийной системы, складывающейся в течение продолжительного времени, обусловлена многочисленными социокультурными факторами (изменение уклада экономической жизни, изменения в идеологии, в религиозной политике, трансформации в психологии людей и т.п.).

Важнейшее место в ценностной системе человека занимают собственно эмоциональные понятия, психолого-культурная актуальность которых для человеческого бытия на разных этапах его существования не ограничивается временными и этническими рамками.

Предыдущее изложение историко-этнографического и языковедческого материала, относящегося до момента «наступления» Нового времени, показывает важнейшие онтологические характеристики базисных эмоций. Претерпели ли какие-либо трансформации человеческие представления об эмоциях в Новое время? Проводимый с целью ответа на поставленный вопрос культуролого-лингвистический анализ мы начнём с «эмоции эмоций» – страха.

Эмоция страха в Новое время остаётся как и прежде важнейшим мотивом наших поступков. Она сохраняет свою актуальность и для психологии современного человека. Люди не способны, например, преодолевать  (bewaeltigen) страх смерти, но они теперь уже в состоянии вытеснить (verdraengen) его на периферию своего сознания (Vocelka 1993, S. 295). Прежние, характерные для древности и средневековья,  источники страха несколько изменяются. Если для фобионасыщенных средних веков был свойственен страх человека перед наказанием и гневом всевышних сил, то сегодня, в век социализации человека, актуальными становятся, главным образом, социальные страхи (soziale Aengste) (Vocelka 1993, S. 295). Антропоцентризм, присущий Новому времени, имеет своим результатом новый культурный концепт – антропофобию. Он типичен в особенности для раннего Нового времени. Примерами могут служить многие исторические факты – преследование инакомыслящих, еретиков, ведьм, носителей других культур и языков, представителей других этнических сообществ и т.п.

Переломным моментом в европейской культуре, как считают историки, стала эпоха просвещения, когда интеллектуально и духовно выросший «род человеческий шагал уверенной поступью по улице истины (der Wahrheit), добродетели (der Tugend) и счастья (des Gluecks), освобождённый от цепей» (Dinzelbacher 1993b, S. 33. – Перевод наш. – Н.К.). В это время всё чаще и настойчивее раздаются призывы преодоления страха, веры человека в его собственные силы, в его дух. Девизом Нового времени становится кантовский афоризм: «Habe Mut, dich deines eigenen Verstandes zu bedienen!» – «Имей мужество обходиться собственным разумом!» (Kant. – цит. по: Vocelka 1993, S. 297. – Перевод и  курсив наш. – Н.К).

Антропоцентрическая тенденция в развитии мысли новой эпохи достаточно чётко выражена в искусстве в целом и в художественной литературе в частности (см., напр.: Михайлов 1997). Для Нового времени, по мнению исследователей, характерны новые герои, не знающие страха (Vocelka 1993, S. 298–299); для него типично культивирование нового концепта «самоотверженность», «уверенность в своих духовных и физических силах» человека. Всё более культурно релевантным становится концепт надежды, веры в лучшее в этом, а не в потустороннем мире.

Свойственное для «нового» человека стремление преодолеть в себе страх перед природными стихиями, болезнями в лице бога имело под собой социально-экономическое обоснование. Бурное развитие науки, в том числе и медицины, реально помогающей человеку Нового времени обустроить своё бытие, сохранить своё здоровье, защитить себя собственными силами, всё интенсивнее и результативнее стимулировало его освобождение от различного рода предрассудков. Всё большая социализация человека Нового времени привела к устранению многочисленных, как правило, массово переживаемых в относительно недалёком прошлом фобий.

Лингвистическая верификация данного культурного факта, на который указывают многие современные исследователи (не филологи), подтверждает его правомерность. В Новое время, судя по этимологическим данным, количество новых имён эмоций и их дериватов, оязыковляющих концепт страха, незначительно. Последними из могикан являются как в немецком, так и в русском языках такие номинации эмоций, как Panik, паника, заимствованные в XVI веке из французского языка. Сюда же, по всей видимости, следует отнести немецкие слова Beklemmung (XVII-XVIII вв.) и Grauen (XVIII в.), точное время употребления которых в значении номинации эмоций установить трудно. Первое из них образовано, согласно этимологическим справочникам (EW 1989, S. 137; EW 1999, S. 450), от глагольной формы beklummen/beklommen («схватить, вцепиться во что-л.») и второе, соответственно, от глагола gruen, имеющего множество версий толкования (1.»Контакт с телом»; 2. «Дрожать»; 3. «Поднятые вверх волосы»; 4. «Оцепенение») (EW 1999, S. 334–336).

Выше, ссылаясь на авторитетное мнение известных учёных-эволюционистов (Коул, Скрибнер 1977, с. 28; Маковский 1996, с. 12), мы априори приняли их тезис о повторении филогенеза в онтогенезе. Существует ряд важнейших человеческих идей, психолого-культурная релевантность которых внетемпоральна и внеэтнична, свидетельством чего является в том числе и анализ языка, обслуживающего культуры и цивилизации. К постоянно сопровождающим культуру идеям, к её стержневым компонентам относятся такие «темы», как «происхождение мира и человека», «жизнь», «смерть», «борьба», «мир/примирение», «герой», «чувства» и некоторые другие (см., напр., Малиновский 1999; Элиаде 1998). Признание их актуальности ввиду культурной значимости вряд ли может вызвать у кого-либо сомнение: любая цивилизация, любое общество людей всегда пытается осмыслить, объяснить вопросы сотворения, предназначения мира и в нём живущего человека, оценить с моральной точки зрения человеческие поступки, помыслы и, конечно же, чувства, эмоции.

Одной из возможностей установления оценочного отношения человека к реальному и виртуальному миру является изучение его языка, в особенности такого типа номинации, как косвенная. Здесь имеются в виду, главным образом, используемые «говорящей языковой личностью» различные метафорические описания социальных, в том числе, естественно, и эмоциональных, феноменов. Продуктивность анализа метафоризации эмоций, как можно было видеть из предыдущего изложения материала, несомненна. Не случайны поэтому попытки установления лингвистами психологических, в целом культурных причин, лежащих в основе сравнения человеческих эмоций с определёнными фактами культуры и природы.

Так, филолог В.А. Успенский в ходе изучения употреблений имён эмоций в русском языке пришёл к выводу о том, что за «эмоциональными» словосочетаниями стоят определённые «мотивирующие образы». По его мнению, «страх можно мыслить в виде некоторого враждебного существа, подобного гигантскому членистоногому или спруту, снабжённому жалом с парализующим веществом»;<...> «горе – это тяжёлая жидкость, заполняющая некоторый бассейн, на дне которого находится человек», а такое позитивное переживание, как радость, ассоциируется с лёгкой светлой жидкостью, которая, «по-видимому, легче воздуха» (Успенский 1997, с. 150-151).

Высказанное здесь соображение о мотивирующих образах концепта страха заслуживает, безусловно, нашего внимания и соответствующего комментария. При этом следует указать, во-первых, на недостаточность его онтологического описания (думается, что страх не только парализующе действует на человека) и, во-вторых, очевидна индивидуальная ассоциативность рассматриваемого концепта (по всей видимости, страх – это далеко не всегда спрут и не обязательно существо с жалом).

Мы считаем, что с целью определения содержательных характеристик концепта страха (как и всякого другого!) необходим анализ его вербализующих многочисленных контекстов (преимущественно художественных), а также обращение к данным ассоциативных словарей. Поскольку у нас не доступа к ассоциативным немецким словарям, мы будем использовать словари валентностей (VF 1986; WV 1977), которые, по нашему мнению, в какой-то степени компенсирует отсутствие указанного лингвопсихологического источника. Русскоязычный материал будет рассматриваться с использованием ассоциативного словаря (АС 1994, 1996, 1998) и психолингвистических данных, обнаруженных в специальных работах.

Содержательные характеристики страха в Новое время манифестируются, разумеется, и посредством предлагаемых данной эмоции словарных дефиниций. Таким образом, наши современные наивные представления об этом чрезвычайно релевантном психолого-культурном феномене отражены а) в словарных (филологических) определениях, б) в словарях валентностей, в) в ассоциативных словарях и г) в художественных контекстах.

При рассмотрении вопроса словарной (филологической) интерпретации номинантов эмоций нами были указаны способы их репрезентации. В содержательную структуру номинанта эмоции Angst, согласно «наивным» представлениям составителей филологических словарей, входят такие семы, как «диффузность эмоций» (Beklemmung, Bedrueckung, Erregung, undeutlich), «эмоциональное, психическое состояние» и его «качественные характеристики» (einhergehender Gemuetszustand, gross), «причина переживания эмоции» (angesichts einer Gefahr), «неопределённость эмоции» (unbestimmt), «непонимание возникновения эмоции» (oft grundloses Gefuehl). Приведём предлагаемую наиболее авторитетными немецкими словарями филологическую дефиницию данной эмоции: «Angst – mit Beklemmung, Bedrueckung, Erregung einhergehender Gemuetszustand angesichts einer Gefahr; undeutliches Gefuehl des Bedrohtseins» (DWB 1989, S. 111); «Angst – grosse Sorge, Unruhe; unbestimmtes, oft grundloses Gefuehl des Bedrohtseins» (DW 1992, S. 166). Данное словарное определение трудно признать исчерпывающим. Содержательные признаки, характеризующие Angst, не позволяют его отличить от других, онтологически родственных ему эмоций, напр., от Furcht. Этот лексикографический факт мы уже ранее объясняли сложностью природы эмоций, расплывчатостью данного социального феномена.

Названные выше характеристики Angst позволяют сделать предположение о своеобразной лингвокогнитивной парадигме обсуждаемой эмоции. Эта парадигма представляет собой набор человеческих наивных представлений о таком переживании, как страх. Данная эмоция ассоциируется с определёнными, онтологически близкими ей феноменами. Сами ассоциативно-образные характеристики предопределяют речевые употребления соответствующего знака, обозначающего ту/иную эмоцию. Это – с одной стороны. С другой же стороны, живущие в нашей семантической памяти, в нашем языковом сознании речеупотребления убеждают нас в «правильности» сопоставления переживаемой эмоции, навязывают нам как готовые к применению языковые знаки, определённые возникшие ранее в нашей культуре ассоциации.

Ввиду отсутствия возможности использования немецкоязычных ассоциативных словарей целесообразно обращение к лингвистическим данным, предлагаемым составителями толковых словарей и валентностных справочников. Согласно лексикографическим источникам (DW 1989; DWB 1992; VF 1986), немецкое слово Angst обнаруживает сочетаемостные способности с такими глагольными лексемами, как bekommen, kriegen, haben, unterdruecken, bekaempfen, einjagen, machen, geraten, schweben, ausloesen, hervorrufen, vermeiden, dauern, auftauchen, sich steigern, erhoehen и др. Семантическая и синтаксическая валентность этих лексем позволяет обнаружить представления современного «наивного» немца об эмоциях группы Angst (Scheu, Schrecken и т.д.). В чём же их сущность?

Во-первых, данный номинант эмоции равно как и другие обозначения психических переживаний выступает обычно в предлагаемых составителями различных словарей в функции объекта действия (bekommen, kriegen, haben, unterdruecken, bekaempfen, einjagen, machen, ausloesen, hervorrufen, vermeiden и т.п.). Эмоции в данном случае являются психологическими объектами; они продуцируются кем-либо или чем-либо. С психологической точки зрения здесь эмоции пассивны.

Во-вторых, номинанты эмоций, в том числе и Angst, выступают и в функции субъекта действия (напр., die Angst packt j.-n.). Они употребляются как метафора (овеществление или олицетворение эмоций). В некоторых случаях в лексикографических справочниках фиксируются метафорические описания рассматриваемого явления (напр., auftauchen, sich steigern и т.п.). Именно метафорическое использование в речи номинантов эмоций наиболее культурологически интересно.

Метафора – самый важный источник информации об эмоциях, поскольку в её основу кладётся, как известно, признак сопоставления, сравнения человеческих переживаний с различными объектами мира. Поэтому, кстати, не случайно упомянутое выше предложение некоторых исследователей давать лексикографическое толкование эмоциям посредством использования метафоры (см.: Лакофф, Джонсон 1990, с. 396–404; с. 410–415). Мы полагаем, что метафора действительно способна «обнажить» сущность ЭК; она позволяет осуществить сложный когнитивный процесс «узнавания» природы последнего носителем языка в силу своей ассоциативной архитектоники. Другое дело, насколько она технологична при словарных дефинициях эмоций.

Наблюдения над употреблением в речи номинантов эмоций группы Angst (Furcht, Schrecken, Scheu и др.) позволяют заключить, что им немецким языковым сознанием приписываются антропо-, зоо- и натурморфные свойства – packen, laehmen, steigern, treiben, vermindern, erfassen, sich steigern, wachsen, abfallen, aufflackern, ueberstehen, toben и т.д. Подобно действиям человека страх сковывает, парализует наши реальные (packen, ergreifen, laehmen и др.) и речевые поступки (напр., «Die Freundin hatte vor Angst keine Sprache mehr» [L. Tieck] и мн. др.). Эта эмоция немцами часто мыслится человекоподобно (напр., «Und dennoch flusterte in ihm eine Furcht...» [Th. Mann], «Die Furcht von Tausenden schreit nach ihnen» [R.M. Rilke]). Более того (и это чрезвычайно важно!), она представляется «наивным» носителям немецкого языка как сжирающее человека существо (ср. удачный, с нашей точки зрения, речевой образ Г. Бёлля: «Und immer tiefer frass sich das Entsetzen neben meiner Krankheit in mir fest» [H. Boell]). Психологическое восприятие человеком процесса медленного мучительного физиологического «поедания», «обгладывания» его души также характерно для целого ряда речеупотреблений – «Und peinigend nagt an ihm die Angst» [H. Fallada]. В данном примере наиболее эксплицитно иллюстрируется отрицательное оценочное восприятие страха человеком – peinigend (мучительно).

Эмоции страха могут подобно человеку или животному как постепенно «физически» присутствовать («Hinter seiner Stimme hatte die Angst gestanden« [O. Walter]), исчезать, уходить («Die Angst faellt ab...» [H. Fallada]), так и внезапно появляться (см. «Sie packt ploetzlich Angst» [H. Fallada]). Её гиперактивность («Ihre Angst vor Nadeln beherrschte sie damals schon voellig» [R.M. Rilke], «Eine Angst ueberkam sie» [R.M. Rilke]) нередко граничит с агрессивностью – «Wenn sie die Angst des Untergangs ergriffen hat...» [H. Boell], «Die Angst hatte ihn gefasst» [D. Noll], «Und der Schrecken reisst ihn nieder» [C. Brentano]).

Многочисленные продуктивные ставшие, по сути, клишированными высказывания типа aus/vor Angst, Schrecken etw. machen, tun в явном виде обнаруживают каузативную функцию эмоций. Эмоции в данном случае рассматриваются человеком как каузаторы его действий, поступков (напр., «aus Angst weinen» [R.M. Rilke] и мн. др.).

Приведённые здесь художественные иллюстрации жизни соответствующих ЭК в современном немецком языке позволяют заметить их очевидные антропозооморфные признаки. Помимо них страх обладает, согласно представлениям современных «наивных» немцев, также многими ярко выраженными натурморфными свойствами. Он может количественно изменяться, как правило, расти (sich steigern, wachsen и др.), воспламеняться (напр., aufflackern). Переживание эмоции Angst часто эксплицируется соматически, напр., «zahneklappernde Angst» [H. Fallada], (т.е. vor Angst mit Zaehnen klappern), «Der Alte zitterte vor Verdruss und Schreck» [L. Tieck], «Der Schreck und die Angst liessen sie erzittern» [B. Voelkner], «...in innerer Angst erbebt» [C. Brentano], «Und Entsetzen straeubt sein Haar» [C. Brentano], что подчёркивает её силу, интенсивность и, по нашему мнению, отрицательную психологическую направленность (ср. адъективные словосочетания «feige Angst» [H. Fallada] и «furchtbare Angst» [H. Boell]).

Номинации группы эмоций Angst активно употребляются с адъективами (иногда также с причастиями). Последние выступают в предложении в атрибутивной функции – toedliche, ueberstandene, tiefe, heftige, unsaegliche, suchende Angst, unaussprechliche Furcht, panisches Entsetzen и т.п. Рассматриваемые эмоции, судя по приведённым примерам, ассоциативно связаны со смертью, паникой, интенсивностью психических переживаний.

Пропозициональное оязыковление эмоций группы Angst может иногда основываться на зрительных образах, напр., «von blinder Angst ergriffen» [L. Tieck]. Семантика приведённого художественного экспрессивного выражения позволяет говорить о непонимании человеком, испытывающим данную эмоцию, причин её появления и о его неадекватной оценке реальной ситуации.

Номинации страха могут сопоставляться и в более открытой форме посредством использования слова wie – «Um so mehr auch blaehte sich in mir die Angst wie eine scheussliche Wehe» [H. Boell]); «Sie schleppen die Angst hinter sich wie einen schweren Schatten» [H. Boell], «...Schwand mir fast das Bewusstsein vor einer grauenvollen Angst, die aus dem wachsenden, immer mehr wachsenden Buendel in mich ueberging wie ein Gift» (H. Boell]). При этом следует указать на сопоставление Angst с отрицательно окрашенными фактами немецкой культуры scheussliche Wehe, schwerer Schatten, das Gift. Эмоция Angst может выступать, вместе с тем, и объектом сравнения (напр., «Die Ueberraschung war ebenso gross wie das Entsetzen» [H. Boell]).

Страх часто ассоциативно соотносится с физиологическими ощущениями человека: kalter Schrecken, kalte Angst (ср. «Wir warteten, erfuellt von Angst und Hoffnung, frierend und doch warm von dem Schrecken, der uns in die Glieder fuhr» [H. Boell]) и др. Следовательно, он обладает, согласно представлениям «наивных» немцев, очевидными натурморфными признаками.

Мотивирующие образы, фиксирующие на вербальном уровне человеческие ассоциации, скрытые связи между фрагментами мира, манифестируют саму систему культурных предпочтений, свойственную тому/иному этносу. При этом признаки, лежащие в основе оязыковлённых понятий, употребляемые в одном контексте, оценочно коррелируют друг с другом. Поэтому психологически не случайно использование в нашем языке словосочетаний типа kalter Schrecken, холодный ужас, heisse Liebe, горячая любовь и т.п. Примечательно, что «температурные» признаки (см. подробно: Красавский 1998, с. 96-104) продуктивно используются при характеристике эмоций как в немецком, так и в русском языках.

Ранее мы выявили факт приписывания многим номинантам эмоций свойств цветообозначений (см. подробно: Красавский 1994, с. 53–60). Так, номинанты эмоций Hass (ненависть), Melancholie (меланхолия), Bitternis (горе), Neid (зависть), Eifersucht (ревность), Freude (радость), Glueck (счастье), Begeisterung (восхищение), Zorn (гнев) активно сочетаются как на уровне устойчивых речевых оборотов, так и на уровне свободных языковых выражений с многочисленными цветообозначениями (schwarz, weiss, gelb, hell, зелёный, светлый, чёрный, белый).

Заслуживает внимания, вероятно, прежде всего культуролога, то обстоятельство, что номинанты эмоций, формирующие номинативную группу эмоций страха, судя по результатам проведённой выборки, крайне редко оцениваются немецким этносом посредством цветообозначений. В понимании современных носителей немецкого языка страх, как следует из лингвистического материала, не столь часто ассоциируется с цветом в отличие от некоторых других эмоций. «Бесцветность» страха, по нашему мнению, следует объяснять с соматической точки зрения в духе интерпретации цветовой символики К. Бюлером и В. Вундтом. Уместно вспомнить выше приведённое мнение К. Бюлера о «физиогномических характеристиках» психических переживаний человека (см. Бюлер 1993, с. 319-321). С данным утверждением трудно спорить, поскольку каждому из нас из опыта хорошо известны реакции человеческого организма на переживание той/иной эмоции. Эти психические реакции активно оформляются языком (ср. vor Scham rot werden, schamrot sein, покраснеть от стыда и мн. др.). Переживание аффекта страха имеет безусловное соматическое выражение, которое крайне редко бывает лингвистически оформлено цветом. Можно вспомнить зафиксированные на уровне словаря устойчивые выражения типа blass werden, blass sein (ср. «Der Konsul war blass vor Schrecken» [Th. Mann], которые, однако, в отличие, например, от переживания чувства стыда не сопровождаются такой ярко выраженной физиологической реакцией, как временное изменение цвета кожи (её покраснение). Своего рода исключением можно считать обнаруженный нами пример на употребление эмоции Angst со словом weiss – «Der junge Mann verstand nicht die weisse Angst auf dem Gesicht der Frau» (H. Fallada). Здесь имя прилагательное weiss художником слова используется как риторический приём усиления экспликации интенсивно переживаемой конкретным персонажем эмоции. Право сделать такой вывод дают лексикографические источники, указывающие, в частности, при интерпретации словосочетания heller Zorn на фигуральное употребление слова hell (DW 1992, S. 626).

К вопросу употребления цветообозначений с именами эмоций в немецком и русском языках мы вернёмся позже при характеристике других номинаций эмоций, а здесь же ещё раз укажем, с позволения сказать, на «бесцветность» страха в целом в сопоставляемых культурах. Этот лингвистический факт подтверждается также и данными «Русского ассоциативного словаря» (АС 1994; АС 1996; АС 1998).

Проанализированный лингвистический материал позволяет утверждать, что в современном немецком языке активно используются адъективные выражения, семантика которых содержит христианские представления немцев о мире эмоций: «heiliges Grauen» [C. Brentano], «hoellische Angst» (H. Fallada) и т.п. (Символичен в этой связи «субстантивный» пример на употребление номинанта эмоции ужас у романтика К. Брентано – «Der Antichrist erfuellet mich mit Schrecken).

Лингвопсихологически любопытны употребления в немецкой речи номинанта эмоции Angst с прилагательными, являющимися производными синонимичных ему понятий (schreckliche, furchtbare, grauenvolle Angst; ср. «Und in ihren Augen war eine furchtbare Angst» [H. Boell]). Здесь имеет место своеобразный лексический плеоназм, использование в речи которого определяется интенциями говорящего/пишущего максимально воздействовать на собеседника/читателя, либо избавиться от нахлынувших на него эмоций.

Не менее примечательно то обстоятельство, что иногда обозначения эмоций могут сочетаться со словами (как правило, прилагательными), семантика которых им знаково противоположна – «ein wunderbar Entsetzen» [C. Brentano], «freudiger Schreck» [H. Fallada]. Здесь мы имеем дело со специальным стилистическим приёмом – оксюмороном, применение которого (в особенности в художественной речи) обусловлено самой прагматикой коммуникации (ср. также с часто употребляемой, «неавторской» метафорой die Schrecken der Freude).

В группе эмоций Angst обнаружены также употребления субстантивной метафоры, напр., «eine neue Welle der Angst und Entsetzen» [R. Musil], «der Krampf des Schreckens» [H. Boell] и др., семантический анализ которых иллюстрирует корреспонденцию его составляющих, прежде всего, с такими архетипами, как «огонь» и «вода».

Считаем необходимым в заключении лингвокультурологического анализа группы номинаций эмоций Angst обратить наше внимание на их употребление в пословицах и поговорках. Заметим, что интерпретация пословично-поговорочного фонда языка очень важна, поскольку его активное формирование датируется, по мнению ряда немецких учёных (Beyer 1989; Graf 1958), главным образом рубежом позднего Средневековья и Нового времени (XV-XVII вв.). Пословицы и поговорки, подробный анализ которых был дан в разделе IV настоящей главы, как правило, отрицательно квалифицируют эмоции страха. Их переживание ведёт либо к необъективности оценки событий, фактов, ситуаций жизни, либо к совершению ошибок ввиду деструктивности данных эмоций. Страх не только приносит ощущение эмоционального дискомфорта, но и значительно мешает человеку в его деятельности, психологически блокирует или, по крайней мере, замедляет её результативность.

Теперь перейдём к лингвокультурологической характеристике эмоций страха, распредмеченной русским наивным сознанием. Вначале обратимся к словарному определению базисного номинанта указанной группы эмоций: «страх – состояние сильной тревоги, беспокойства, душевное волнение от грозящей или ожидаемой опасности; боязнь» (БАС 1963, т. 14, с. 1007-1008); «страх – состояние крайней тревоги и беспокойства от испуга, от грозящей или ожидаемой опасности, боязнь, ужас» (ТС 1940, т. 4, с. 549). Значимыми следует признать семантические признаки «отнесённость к миру эмоций» (состояние тревоги, беспокойства, волнение), «интенсивность переживания эмоций», «причина появления эмоции» (грозящая или ожидаемая опасность). Заметим, что указанные составителями словарей семы будут обнаружены при анализе употреблений дефинируемых слов.

Как показывают употребления в речи этого базисного номинанта эмоции и его «производных» (ужас, боязнь и др.), русское языковое сознание ассоциирует элементы данного ряда с антропо-, зоо- и натурморфизмом. Как и немцы русские видят сходство между переживанием страха (и ужаса) и человеческими физическими поступками. Наиболее ярко антропоморфизм эмоций эксплицирован в следующих примерах – а) «Страх берёт меня за руку и ведёт» [О. Мандельштам]; б) «Утёк страх» [Д. Гранин]; в) «Страх сковал его...» [Д. Гранин]; г) «*Умерли страхи» [А. Белый]; д) «Тут и пришёл тяжкий горячий страх...» [П. Проскурин]; е) «Петрок едва не заплакал от обиды, горя и страха, который вдруг охватил его» [В. Быков]; ж) «От ужаса, а не от страха, от срама, а не от стыда, насквозь взмокала вдруг рубаха, шло пятнами лицо тогда» [Б. Слуцкий]; з) «...И в ужасе несвязно шепчет...» [А. Блок]; и) «Я люблю, я уважаю страх» [О. Мандельштам]; к) «Самое трудное, наверное, – научиться подавлять свой страх» [П. Проскурин].

Как правило, употребляемое в метафорическом значении слово страх в речи выступает субъектом действия. Русскими как и немцами эта эмоция мыслится как 1) сковывание движений человека (ср. пример в) с ранее приведённой немецкой иллюстрацией «Die Freundin hatte vor Angst keine Sprache mehr» [L. Tieck]); 2) совершение реальных поступков в физическом пространстве (примеры а), д); 3) психологическое блокирование продуцирования разумной речи (пример з). Кроме того, страх может каузировать определённое соматическое состояние человека (примеры е), ж). Подобно людям он может умирать (пример г). Укажем, что персонификация страха на языковом уровне не обязательно оформлена предложной субъектностью (примеры и), к).

Помимо антропоморфных данной эмоции «наивными» современными носителями русского языка приписываются некоторые (правда, немногочисленные) натурморфные признаки (пример д). При этом, как следует из данного примера, страх ассоциируется с чем-то тяжёлым и с высокой (в данном контексте – неприятной) температурой.

В некоторых случаях в явной форме страх ассоциирован с архетипами воды (*«Отлив ужаса» [А. Белый]; *«Прилив безотчётного страха» [А. Белый]); воды-огня («Со смешанным чувством страха, восхищения и отвращения она уже не ощущала всего того, что кипело в ней» [П. Проскурин]; воздуха (*«Едким страхом будет отравлено всё моё существование» [Ю. Нагибин]).

Приведённые здесь и выше примеры на употребление интересующих нас номинаций иллюстрируют отрицательную заряженность последних (ср.: «С таким ужасом и смерти не ждут, как я ждала этого дня» [П. Проскурин]). Этот лингвистический факт подтверждается результатами интерпретативного анализа русского пословично-поговорочного фонда, фиксирующего силу страха, его действенность: а) Казённое добро страхом огорожено; б) У страха глаза велики; в) У страха глаза, что плошки, а не видят ни крошки; г) Со страху умер; д) Со страху дух захватило.

Согласно данным АС, слово-стимул страх имеет следующие наиболее высокочастотные ассоциации: Страх – ужас 7, Божий, смерти 5, животный, испуг 4, большой 3 (АС 1994, с. 171). (Примечание: здесь цифрами указано количество слов-реакций, названных респондентами). Реакцией же слово страх выступает к следующим словам-стимулам: испуг 35 (АС 1998, с. 68), бояться 30 (АС 1994а, с. 19), дрожать – от страха 21 (АС 1998, с. 54), смерть 16 (АС 1994а, с. 152), дрожать – страх 9 (АС 1998, с. 54); тревога 6 (АС 1998, с. 174), сильный 6 (АС 1998, с. 68), гнев 5 (АС 1994а, с. 303), голод 5 (АС 1994а, с. с. 306), бледнеть – от страха 5 (АС 1998, с. 24), умереть 4 (АС 1994а, с. 176), дрожь – страх 6 (АС 1998, с. 54); неожиданность 3 (АС 1998, с. 68), ужас 3 (АС 1998, с. 68); отчаяние 3 (АС 1998, с. 114); позор 2 (АС 1998, с. 124).

Русским наивным сознанием страху приписываются такие качества, как наказание Всевышним, интенсивность, смерть, внезапность; им чётко выражено соматическое проявление переживания данного аффекта (дрожать, бледнеть). Легко заметить ассоциативные корреспонденции этой эмоции с их определённым речевым (художественным) употреблением. При этом следует отметить, что для ассоциативного ряда страха не характерны в отличие от его оязыковлённого художественного употребления натурморфные признаки. Страх, согласно данным АС, мыслится русским сознанием преимущественно как импульсивная эмоций, как каузатор сильной, ярко выраженной физиологической реакции.

Его «производные» (на языковом уровне синонимичные слова) имеют значительно более низкий ассоциативный коэффициент. Так, слову ужас респондентами даны следующие реакции: страх 12, какой, фильм 7, дикий 6, в глазах 4, кошмар, ночь 3 (АС 1996, с. 184). Оно выступает в качестве слова-реакции к следующим стимулам: позор 17 (АС 1998, с. 124), смерть 12 (АС 1994, с. 152), кошмар 8 (АС 1996, с. 79), сон  7 (АС 1996, с. 79), страх 7 (АС 1996, с. 171), жуть 6 (АС 1996а, с. 289), гнев 4 (АС 1994, с. 35), ярость 3 (АС 1994, с. 189), жуткий, мрак, приведение 3 (АС 1996а, с. 289), испуг 3 (АС 1998, с. 68), бешенство 2 (АС 1994, с. 17), страдание 2 (АС 1994, с. 164), бояться 2 (АС 1996, с. 25), ад 2 (АС 1998, с. 16), умереть 1(АС 1994, с. 176), божий 1 (АС 1996а, с. 17).

Слово боязнь является реакцией на слово тревога: тревога – боязнь 3 (АС 1998, с. 174). Слова же опасение, трепет, согласно АС, ассоциатами не выступают.

Таким образом, можно заключить, что эмоция ужаса ассоциативно мыслится аналогично страху. При этом обращает на себя внимание, с одной стороны, большое количество интенсивных ассоциатов у слова ужас, что объясняется импульсивностью этой эмоции (напр., по сравнению со страхом), а с другой – его чётко эксплицированная негативная характеристика – позор, кошмар, ад, сон, приведение и т.п.

Далее в лингвокультурологическом плане рассмотрим группу эмоций Freude. Базисный номинант Freude имеет следующее словарное определение: «Freude – hochgestimmter Gemuetszustand; das Froh- und Begluecktsein» (DWB 1989, S. 538); «Freude – Beglueckung, (innere) Befriedigung; Gefuehl des Frohseins, Froeh­lichkeit» (DW 1992, S. 501). Приведённая филологическая (значит, «наивная») дефиниция иллюстрирует такие немногочисленные представления немцев о радости, как позитивность и внутренность её переживания. В отличие от Angst анализируемый концепт на уровне его словарного определения имеет, как можно заметить, редуцированную (неудовлетворительную, по нашему мнению) модель толкования, что уже отмечалось ранее (более подробно см.: раздел II, глава III). Указанные в ней содержательные признаки коррелируют с контекстами употребления номинации данного концепта и его «вариантов» (Wonne, Spass и др.).

Формально, с точки зрения синтаксической валентности, Freude как и Angst могут быть в предложении как объектом (erleben, empfinden, bekommen, haben, bereiten, machen, stoeren, verderben, nehmen, rauben и т.п.), так и субъектом действия (stroehmen, durchstroemen и т.п.), что нами уже отмечалось. Во втором случае слово Freude и его «дериваты» употребляются как активная метафора.

Что же касается лексико-семантических валентностей слов Freude и Angst (VF 1986; WV 1977), то здесь есть различия, которые мы объясняем, прежде всего, разнополюсностью их природы. Употребление слова Freude и синонимичных ему номинаций с глаголами stoeren, verderben, rauben (DW 1989, S. 538; DW 1992, S. 501) свидетельствует о позитивности их семантики. Вряд ли можно себе представить сочетания типа *Angst stoeren, verderben, rauben или же *Freude leiden, unterdruecken, bekaempfen, einjagen, ueberwinden. С радостью в отличие от страха не борются и т.п.

Как и Angst номинанту эмоции Freude немецким языковым сознанием приписываются определённые а) антропо-, б) зоо- и в) натурморфные свойства – (а) heben, sich mischen, brechen, erreichen, geniessen, fuehlen, widerstehen, geheim и др.; б) sich regen, erhoehen и др.; в) stroemen, durchstroemen, funkelnd, strahlend, maechtig, tief, suess, himmlisch и др.). Нередко, в особенности в случае с употреблением глагольной метафоры в художественных произведениях, эмоция Freude наделяется человекоподобными возможностями (ср. применение модального глагола lassen у Б. Брехта – «Erst liess Freude mich nicht schlafen...» [B. Brecht]).

Мотивирующими образами в современной «наивной» немецкой речи при использовании обозначений эмоций группы радости выступают преимущественно архетипы воды, влаги, жидкости («Und eine Woge von Freude hob ihr das Herz» [M. Bruns], «Eine maechtige Freude durchstroemte ihn» [B. Kellermann], «Welche Wonne stroemte durch alle meine Adern» [L. Tieck], «aufwallende Freude» [L. Tieck], «Er war trunken von Wonne» [L. Tieck] и воздуха («Welche himmlische Freude» [L. Tieck], «Alle Wonnen des Himmels» [H. Fallada], «Und in seinem Herzen reget sich ein Strahl geheimer Wonne» [C. Brentano], «In der Freude strahlen» [R. Musil], «vor Vernuegen strahlen» [R.M. Rilke], «funkelnd vor Freude» [A. Seghers].

Зафиксированные здесь в качестве иллюстративного материала употребления номинации эмоций радости согласуются с выше приведённым выводом В.А. Успенского, установившего ассоциации этого психического переживания с лёгкой светлой жидкостью в русском языке (Успенский 1997, с. 150–151).

Некоторые из номинантов эмоций анализируемой группы (Glueck, Freude) немецкое сознание ассоциирует с положительно коннотативными цветообозначениями (hell). Этот лингвистический факт равно как и обнаруженные немногочисленные примеры «вкусового» способа освоения мира эмоций (напр., «suesse Freude» [Th. Mann] свидетельствует о наличии позитивной компоненты в содержательной структуре и в ассоциативном потенциале обозначенных данными словами понятий.

Установленный факт низкочастотной метафоризации рассматриваемых эмоций на основе вкусовых образов лингвистически подтверждает умозаключение Т. Цигена о физиолого-психологической ограниченности вкуса как способа освоения мира (Циген 1998, с. 358).

Идея желательности переживания немцев рассматриваемых эмоций чётко выражена во многих их метафорических употреблениях: «Das Laecheln der Nachfreude» [F. Weisskopf], «der genossene Genuss» [F. Weisskopf], «suesse Freude» [Th. Mann], «sanfte Freude» [H. Boell], «wunderbare Wonne» [C. Brentano], «vor Freude singen» [R. Musil], «jauchzend vor Freude» [L. Tieck]. Совершенно очевидна позитивная оценка лексем (das Laecheln, genossene, suesse, wunderbare, jauchzend и др.), мтафоризующих номинации эмоции. Следует заметить, что художниками слова с целью экспрессивизации речи могут иногда использоваться такие риторические приёмы, как лексический плеоназм номинантов эмоций Freude («der genossene Genuss» [F. Weisskopf]) и оксюморон («Eine grimmige Freude erfuellt ihn» [H. Fallada]).

Положительная оценочность анализируемых эмоций ярко выражена в пословично-поговорочном фонде языка. В немецком этносе утверждается, что: 1.переживание радости, счастья, удовольствия психологически, нравственно и физиологически необходимы человеку; без них его жизнь теряет эмоциональную привлекательность; 2.наслаждаться жизнью, однако, необходимо в меру, 3.своими поступками (трудом, напр.,) следует заслужить право на получение радости; 4. радость, счастье, удовольствие часто соседствуют с отрицательными эмоциями.

Лигвокультурологический анализ номинаций эмоций группы радости начнём со словарной дефиниции их доминанты: «Радость – весёлое чувство, ощущение большого душевного удовлетворения» (ТС 1995, с. 629); «радость – чувство большого удовольствия, удовлетворения» (БАС 1961, т. 12, с. 78); «радость – чувство удовольствия, внутреннего удовлетворения, весёлое настроение; внешнее проявление чувства» (ТС 1939, т. 3, с. 1110).

В филологическом определении слова радость названы семантические признаки «отнесённость к миру эмоций» (чувство, ощущение, душевный), «интенсивность переживания эмоции» (большое). В отличие от толкования слова страх в данном случае не указана сема «причинности». Как мы уже отмечали, содержание понятийного компонента концепта радость в русских лексикографических источниках представлено в редуцированном виде, что позволяет говорить о его неудовлетворительной лексикографической репрезентации.

Анализ метафорического употребления слова радость показывает, что обозначенный им концепт позитивно оценивается русским языковым сознанием: «В песнях матери оставленной золотая радость есть» [А. Блок]; «...Может быть, там хранятся наши запасы доброты, радости?» [Д. Гранин]. Достаточно отчётливо в русском языке выражено противопоставление радости негативным, нежелательным для переживания человеком эмоциям: «Он познал столько забот, страха и горя, а может, немного и радости» [В. Быков]. Здесь же укажем на понимание русских смешанности эмоций: «Радость совершенства смешана с тоской...» [К. Бальмонт]; «Есть сумерки души во цвете лет, меж радостью и горем полусвет» [М. Лермонтов].

Глубина переживания данной эмоции человеком роднит её с деструктивно действующими на его психическое самочувствие эмоциями: «Только бы радость перенесть!» [А. Блок]. Глагольная лексема перенести употребляется «в норме» применительно к отрицательным номинациям эмоций – «не в силах перенести горе» и т.п. С целью максимальной экспрессивизации текста поэтом может использоваться не совсем обычное употребление слов, т.е. слова сочетаются вопреки их лексическим валентностям.

Интенсивность переживания радости (опять же подобно отрицательным эмоциям), согласно представлениям русских, может лишить человека рассудка: «Юрий Андреевич обезумел от радости» [Б. Пастернак]. Слова радость и отрада в художественных текстах могут использоваться как оксюморон («И злобной радости волненье...» [М. Лермонтов], «И была роковая отрада в попираньи заветных святынь» [А. Блок]).

Признаки натурморфности рассматриваемой эмоции выражены в следующих художественных примерах: «Радость распирала грудь Хопрова...» [М. Шолохов]; *«..И загоралась она радостью...» [А. Блок].

Положительная знаковость обсуждаемых эмоций выражена во многих пословицах и поговорках русского языка: переживание радости тонизирует человека; её ощущение, однако, равно как и переживание всякой другой эмоции временно. Кроме того, «наивными» носителями хорошо понимается невозможность переживания радости в «чистом» виде; она часто смешана с другими эмоциями; радость приходит к человеку не так часто, как ему хотелось бы; нет смысла в жизни, если нет радости; если человек стар, он не радостен.

Обратимся теперь к данным «Русского ассоциативного словаря». Переживание этой эмоции связано со следующими ассоциациями (далее называются слова-реакции): большая 8, горе, счастье 5, встречи, моя, улыбка 3, горе 3 (АС 1996а, с. 56), грусть, жизни, нежданная 1 (АС 1996, с. 147), бурная 1 (АС 1996а, с. 21), восторг 1 (АС 1996а, с. 43). Легко заметить относительно невысокий ассоциативный коэффициент радости в русском языке. Значительно чаще, однако, радость выступает словом-реакцией: успех 21 (АС 1994а, с. 259), гость, удовольствие 20 (АС 1994а, с. 259), гнев 16 (АС 1994, с. 35), чувствовать 16 (АС 1994, с. 185), наслаждение 11 (АС 1994, с. 174), восторг 7 (АС 1996, с. 39), слёзы 6 (АС 1996, с. 162), восхищение 5 (АС 1998, с. 36), жалость 3 (АС 1994, с. 50), светлый 3 (АС 1994, с. 146), удивление 3 (АС 1996, с. 184), отчаяние 3 (АС 1998, с. 114), страдание 2 (АС 1994, с. 164), печаль 2 (АС 1996, с. 125), грусть 1 (АС 1996, с. 48).

Наиболее часто радость ассоциируется с успехом и приёмом гостей. Её переживание связывается с целым рядом положительных эмоций (удовольствие, наслаждение, восторг, восхищение) и иногда с некоторыми отрицательными эмоциями (гнев, отчаяние). Некоторыми респондентами отмечается ассоциация радости с соматической экспликацией противоположного ей чувства – словом слёзы (ср. с известным выражением «слёзы радости»). В отличие от эмоции страха радость корреспондирует с цветом (светлая радость), что подчёркивает её ранее уже отмеченную позитивность.

Лингвокультурологическое рассмотрение группы эмоций Trauer начнём с его филологического определения: «Trauer – tiefer seelischer Schmerz ueber einen Verlust od. ein Unglueck» (DWB 1989, S. 1552); «Trauer – Schmerz um etwas Verlorenes, tiefe Betruebnis» (DW 1992, S. 1291). Согласно данным дефинициям, в структуру немецкого слова Trauer входят семантические признаки «душевная боль», «интенсивность переживания эмоции», «причина возникновения эмоции» (потеря, огорчение, несчастье). Филологическая дефиниция, таким образом, содержит в себе указание на отнесённость толкуемого понятия к конкретному фрагменту мира; называется, кроме того, причина возникновения и степень активности эмоции.

Анализ употреблений номинантов эмоций группы Trauer обнаруживает в ряде случаев чётко выраженный архетипический характер данных психических явлений. Последние немецким языковым сознанием ассоциируются с водой («ein Schatten Schwermut – hingetuepft von der Trauer um einen bereits genossenen Genuss» [F. Weiskopf]; «Und langsam ging sie, versunken in die erste Traurigkeit ihres Lebens» [R.M. Rilke.] и воздухом («Eine Stunde lag in dem Pfarrzimmer eine Wolke von Traurigkeit» [R. Musil]; «Die Schwermut hat hindurchgeweht...» [C. Brentano]).

Рассматриваемые эмоции уподобляются человеческому поведению: «Eine unbezaehmbare Schwermut erfasste ihn» [A. Seghers]; «Die grenzenlose Traurigkeit hat ihn von neuem erfasst» [H. Fallada]; «Ihre tiefe Traurigkeit konnte sich ueber seine Haende legen» [R.M. Rilke]; «Dann hielt Kummer nachts die Wacht» [B. Brecht]; «Wie die Hoffnung schwand und an ihre Stelle Trauer trat...» [Ch. Wolf]; «Es ist keine Melancholie, die ihn von der Gesellschaft absondert» [L. Tieck]; «Seine Erziehung erzeugt ihm die Truebsal» [L. Tieck]. При этом номинанты эмоций выступают в качестве психологического субъекта действия.

Эмоциям группы Trauer нередко приписываются натурморфные признаки: а) «Seine tiefe Trauer raget» [C. Brentano]; б) «Sie laechelte, ohne dass sich ein Anflug von Trauer aus ihrem Gesicht verlor» [A. Seghers]; в) «Dabei stieg ein Gefuehl tiefer Trauer in ihm auf, gestaltloser, alles durchdringender Trauer» [H. Fallada]; г) «die dichte Traurigkeit» [R.M. Rilke]; д) «Spuren eines tiefen Grams» [L. Tieck]; е) «Eine Spur Wehmut» [R.M. Rilke]; ж) «Sie hat ihren schweren Kummer» [H. Fallada]. Эмоции группы Trauer ассоциативно корреспондируют с такими свойствами предметного мира, как «тяжесть» (примеры г), ж); «глубина» (примеры а), в), д).

Наивным сознанием немцев вербально опредмечена лёгкость трансформаций эмоций: «Ihre Trauer wuchs fast bis zur Verzweiflung» [L. Tieck]; «Und dein Kummer wird zur Freude» [C. Brentano]; «Aerger, mit ein wenig Trauer vermischt, stieg in Wolfgang auf» [H. Fallada] и др. Иногда номинации эмоций анализируемого ряда могут использоваться в художественных произведениях как лексический плеоназм («triste Schwermut» [W. Trampe]) и оксюморон («Die letzte Spur jenes Gluckes der Trauer war nun verschwunden» [H. Boell]).

Очевидна отрицательная направленность группы эмоции Trauer: ср. «schaurige Trauer» [H. Boell]; «toedliche Melancholie» [L. Tieck]; «Vor Gram sterben» [L. Tieck]; «Und der Traenenkelch der Wehmut sinkt in ihr verwirrtes Herz» [C. Brentano]. Эмоции Trauer, Melancholie, Wehmut и Gram связаны с понятиями ужаса, душевной боли и смерти. Отрицательная оценочность указанных эмоций находит своё выражение также в пословицах и поговорках немецкого языка: Trauer, Traurigkeit, Kummer квалифицируются как нежелательное для человека психическое переживание. Немецким этносом предлагается всячески препятствовать возникновению данных эмоций, избавляться от них (подробнее см.: раздел IV, глава III).

Русский эквивалент Trauer, печаль, в филологических словарях определяется как «чувство грусти, скорби, состояние душевной горечи» (ТС 1995, с. 506); «скорбно-озабоченное, нерадостное, невесёлое настроение, чувство» (ТС 1939, т. 3, с. 248). С аксиологической точки зрения дефинируемое явление имеет отрицательную направленность (скорбно-озабоченное, нерадостное, невесёлое). Данный тип дефинирования (родо-видовой), как мы указывали ранее, трудно назвать исчерпывающим описанием анализируемого феномена.

Анализ многочисленных употреблений слов, формирующих синонимический ряд печали, позволяет зафиксировать соответствующие корреляции его элементов с архетипами воды или жидкости (*«Печали услаждаются вином» [В. Муковский]; «А тоска мою выпила кровь» [А. Ахматова] и воздуха («Только лёгкая грусть, словно дымкой, обволакивала его сердце, и почему-то трудно было дышать» [М. Шолохов]; *«Облако печали покрыло очи их» [К. Батюшков]). Примечательно отсутствие корреспонденции элементов рассматриваемого ряда с архетипом огня, являющимся ассоциативной базой при распредмечивании русским языковым сознанием такой, например, эмоции, как гнев.

Русская печаль и её «дериваты» чрезвычайно часто уподобляются человеческим поступкам. Группа эмоций печали в высшей степени антропоморфна, если её даже сравнивать с таким импульсивным рядом, как гнев в русском этносе. Русская печаль и её «производные» активны; они зримы, значительно более деятельностны (!), чем немецкая Trauer. Считаем уместным привести многочисленные, наиболее экспрессивные примеры, служащие подтверждением сделанному выводу: а) *«Грусть ... душит меня» [К. Чуковский]; б) *«Злая печаль поселилась во мне» [Н. Никитин]; в) «Любил я когда-то, но смех и печаль ушли без возврата...» [К. Бальмонт]; г) «И грусть на дне старинной раны зашевилилася, как змей» [М. Лермонтов]; д) «Хорошо, что в дремотные звуки не вступают восторг и тоска» [А. Блок]; е) «И подлинно во мне печаль поёт» [О. Мандельштам]; ж) *«Ни змея Вас не ужалит, ни печаль...» [В. Ходасевич]; з) *«И хладную душу терзает печаль» [А. Пушкин]; и) *«Болеть тоской» [В. Вересаев]; к) «Свернулась на сердце жалость, холодит тоской и скукой» [М. Шолохов]; л) *«Страдать тоской» [А. Пушкин]; м) *«Я потащу с собой всюду свою тоску...» [Ю. Нагибин]; н) «И всё же они не поддались унынию» [Д. Гранин]; о) *«На лица слушающих падали тени, преображая лица, выдвигая складки грусти...» [А. Солженицын]; п) «Тоской и трепетом полна, Тамара часто у окна сидит в раздумье одиноком» [М. Лермонтов]; р) «И благодарные сердца томились тайною тоской» [М. Лермонтов]; с) *«Снедает грусть» [К. Батюшков].

Ниже читателю предлагаются результаты интерпретативного анализа приведённых художественных иллюстраций. Антропоморфный характер концепта печали (может быть, правильнее было бы сказать «тоски»?; ср. с этноидеологемой «русская тоска») не сводится как в случае с Trauer к ассоциациям, примитивно «выхватившим» из мира определённый эмоциональный смысл. Русская печаль не просто уходит или приходит (ср. с нем. «Wie die Hoffnung schwand und an ihre Stelle Trauer trat...» [Ch. Wolf]); она «поселяется» (пример б). Для неё свойственно не просто пассивно пребывать в человеческом сердце (im Herzen sein), но она подобно змею шевелится на «дне душевной раны» (пример г), жалит человека (пример ж), терзает его душу (пример з).

Печаль и родственные ей эмоции русским языковым сознанием ассоциируются с негативными оценками, основывающимися на соматике соответствующих психических явлений (*«Познай же грусть и слёзы» [А. Пушкин]), цвете («седая печаль» [К. Бальмонт], «Я печаль, как птицу серую, в сердце медленно несу» [О. Мандельштам]), обонянии («брезгливая грусть» [М. Цветаева]). Данная эмоция может иметь зооморфное метафорическое описание – «Убить змею печали...» [К. Бальмонт].

Причины переживания эмоций печали и тоски трудно объяснимы. Их сущность не совсем понятна русскому человеку, она как бы не рефлексируется чётко его сознанием (ср.: «В большом и радостном Париже всё та же тайная тоска» [М. Цветаева], «И с тайной грустью...» [А. Блок]).

По сравнению с Trauer концепт печаль значительно более «разработан» и в пословично-поговорочном фонде русского языка, о чём было сказано ранее (раздел IV, глава III). Очевидна его ярко выраженная отрицательная оценочность. Печаль оказывает негативное психолого-физиологическое воздействие на человека; отсюда следует его желание избавиться от неё. Русскими не поощряется переживание печали и предлагается религиозный способ избавления от неё (подробнее см.: раздел IV, глава III).

Слово печаль имеет следующий ассоциативный ряд: моя 11, грусть, тоска 9, глубокая, любовь, светла 3, горькая, грустна, огромная, пришла, прошла, радость, светлая, сильная, человеческая 2 (АС 1996, с. 125). Она выступает реакцией на следующие стимулы: сожаление 11 (АС 1994а, с. 223), грусть 10 (АС 1996а, с. 203),  скорбь 4 (АС 1996а, с. 203), гнев 3  (АС 1994, с. 35), горе 3 (АС 1996, с. 46), грустно 3 (АС 1996а, с. 203), любовь 3 (АС 1996а, с. 132), жалость, сочувствие 2 (АС 1994а, с. 223), плохое чувство 1 (АС 1996, с. 203).

Слово тоска ассоциативно связано со следующими понятиями: зелёная 18, по дому 12, по Родине 8, грусть 5, скука, чёрная 3, берёт, печаль, смертная, ужасная 2 (АС 1996, с. 178). В качестве реакции она выступает по отношению к словам: зелёная 18 (АС 1996а, с. 92), грусть 15 (АС 1996а, с. 59), печаль, скука 9, одиночество 6, разлука 5 (АС 1996, с. 48), мука 5, жалость, мучение, сожаление 3 (АС 1994а, с. 314).

Синонимичное печали слово грусть имеет ассоциации: тоска 15, печаль 10, дождь 4, большая, лёгкая, налетела, напала, одиночество, одолела, осень, пришла, радость 2 (АС 1996, с. 48). Реакцией оно является в следующих случаях: тоска 15 (АС 1996а, с. 282), печаль 9, молчи 6 (АС 1996а, с. 59), жалость 6 (АС 1994а, с. 314), расставание, тоска 5, обида, слёзы 3 (АС 1996а, с. 59).

Слова печаль, тоска, грусть, входящие в единый синонимический ряд, как можно видеть из приведенного тезаурусного материала, ассоциативно связаны друг с другом. Они в «наивном» представлении русских обнаруживают корреляции с другими эмоциями (скорбь, скука, сожаление, жалость, обида, сочувствие, гнев, радость, любовь), что вполне естественно: все эти эмоции принадлежат единой концептосфере. Русская печаль имеет вкусовые (горькая) и цветовые характеристики (светлая). В русском сознании её переживание связано с чётко выраженной негативной оценкой (плохое чувство). Печаль как и её «дериваты» обладает признаком интенсивности (сильная, большая, глубокая, огромная). Примечательно то обстоятельство, что ощущение печали часто сопряжено с личностью респондента (коэффициент местоимения «моя», согласно ответам испытуемых, равен 11). Иными словами, данная эмоция по сравнению с другими базисными эмоциями (страх, гнев, радость) оказывается для русских психологически наиболее актуальной.

Достаточно чётко выражен её антропоморфный характер. Она подобно живому существу может приходить и проходить. Родственная печали  грусть также антропоморфна (ср. прийти, напасть, налететь, одолеть). Семантика некоторых из приведённых глаголов обнаруживает явно выраженные признаки интенсивности (напр., напасть). Грусть русским этносом мыслится как нежелательное переживание (разлука, слёзы, обида и т.п.). Она может вызываться изменениями погоды (дождь), сменой времени года (осень). Грусть как и печаль градуируется: она может быть лёгкой и большой. Причинами появления грусти могут быть расставание с другим человеком, одиночество.

Аналогичными характеристиками обладает и тоска. Однако особенностью тоски является тот факт, что она, во-первых, ассоциативно связана с цветовым спектром – «зелёная» (максимальный коэффициент 18) и негативный цвет «чёрный» (релевантный коэффициент 3) и, во-вторых, она активно корреспондирует с понятиями смерти, ужаса, душевной муки.

Ассоциации, вызываемые в сознании русских словами синонимического ряда печаль, дают, как кажется, определённый ответ на вопрос, поставленный А. Вежбицкой относительно концепта тоски, который, по её мнению, «в русском языке необычайно подробно разработан» <...> «и не имеет определённого каузатора» (Вежбицкая 1997а, с. 33. – Курсив наш. – Н.К.). Вероятно, польская исследовательница, делая вывод о беспричинности появления тоски, опиралась главным образом на лексикографические справочники (дефиниции).

Базисный номинант эмоции Zorn с точки зрения его лексикографической репрезентации описан неудовлетворительно, что было нами отмечено ранее. Удивление и критику может вызывать использование авторами некоторых словарей исключительно релятивного способа его толкования, в частности в DW 1992: «Zorn – heftiger Unwille, aufwallender Aerger» (DW 1992, S. 1470). Более полно представлено его описание в DWB 1989: «Zorn – heftiger Unwille ueber etw., was man als Unrecht empfindet od. was den eigenen Wuenschen zuwiderlaeuft» (DWB 1989, S. 1787). Приведённые филологические дефиниции фиксируют такие содержательные признаки определяемого феномена, как «интенсивность переживания эмоции» (heftiger), «причина и условия появления эмоции» (als Unrecht empfindet od. was den eigenen Wuenschen zuwiderlaeuft и т.п.). Названные здесь семы структуры Zorn соотносятся с теми характеристиками, которые приписываются данному слову «наивными» носителями немецкого языка в художественной и разговорной речи.

Применение метода сплошной выборки фиксирует высокую степень антропоморфности концепта Zorn. Примечательно, что, по нашим данным, слова Zorn и Wut в предложении, как правило, выступают в функции субъекта действия, что мы объясняем максимальной силой интенсивности переживания соответствующих эмоций человеком. Будучи психологическим субъектом («деятелем») в речи, Zorn и Wut активно сочетаются с глагольной лексикой – erfuellen, steigen, brodeln, fassen, erfassen, packen, hinreissen, toben, hineinkommen, uebermannen и др. При этом нельзя не обратить внимания на гиперактивность (если не сказать агрессивность) семантики некоторых слов, в особенности fassen, packen, hinreissen, toben, что, по нашему мнению, подчеркивает импульсивность эмоций Zorn и Wut. Названные выше глаголы обозначают действия человека. Следовательно, можно с полным правом заключить, что соответствующие номинации эмоций уподобляются активным поступкам человека. С целью иллюстрации этого утверждения приведём ряд примеров, не нуждающихся, как нам кажется, в каком-либо комментарии: «Nie schien der Zorn ihn selbst zu ergreifen» [R. Musil]; «Eine rasende Wut gegen den Bengel Rader fasst sie...» [H. Fallada]; «Zorn verschlug ihm nicht den Appetit» [H. Fallada]; «Wie die Wut in mir tobt!» [L. Tieck]; «Dann uebermannte sie der Zorn» [H. Fallada]; «Dann packte mich die Wut» [R.M. Rilke]; «Und es ging sein Zorn verloren» [C. Brentano]; «Ungeduld kam hinein, Aerger, dann Zorn» [H. Fallada]; «Und den Mann ueberkam eine grosse Wut» [P. Bichsel].

Помимо антропоморфных признаков, приписываемых Zorn и Wut, нами зафиксирована натурморфная ассоциативность рассматриваемых концептов. Эмоции Zorn и Wut в немецком языковом сознании связаны с представлениями о цвете, температуре; иногда они коррелируют также со зрительными и вкусовыми образами. Мы считаем, что переживание импульсивных эмоций гнева (бешенства и т.п.), физиологическое и физиогномическое проявление которых максимально выражено, служит основой для многочисленных метафор.

Цветовая метафора, в целом не свойственная ранее рассмотренным эмоциям, оказывается продуктивной при наивной характеристике группы эмоций Zorn. Приведём некоторые наиболее экспрессивные и типичные для её метафорического описания художественные примеры: «Vor Zorn rot werden» [R. Musil]; «Vor Wut rot werden» [H. Boell]; «Weiss vor Zorn» [H. Fallada]; «Armer Irrer!» – zischt vor Wut weiss gewordene glatzkoepfige Kommissar» [W. Bredel]; «Dann geriet die Gnadige in hellen Zorn» [H. Fallada]; «Er betrachtete alles mit verstecktem Aerger, der oft in helle Wut umschlug» [Voelkner B.].

Описание природы эмоций Zorn и Wut, как видим, основывается на трёх цветообозначениях – rot, weiss и hell. Человек, согласно наблюдениям «наивных» немцев, в ситуации переживания гнева (бешенства) либо краснеет, либо бледнеет (белеет). В данном случае речь идёт о физиогномическом типе метафоры. Её можно, на наш взгляд, квалифицировать как естественную, примитивную ввиду очевидности связи между переживаемыми эмоциями и натуральностью их проявления. Полисемант hell (первичное значение «светлый») метафоризует многочисленные явления немецкой культуры, в том числе и некоторые фрагменты психического мира человека. Данная лексема, согласно словарным дефинициям (DW 1989, S. 538), в качестве метафоры выполняет функцию усиления выражаемого признака (интенсивность), предельности развития свойства определённой субстанции.

Ряд учёных полагает, что феномен цвета по сравнению с другими раздражителями (напр., со вкусом) психологически релевантен при освоении и характеристике человеком окружающего его мира. Отсюда и многочисленные метафоры, основанные на цвете, его восприятии и богатых ассоциативных потенциях (Циген 1998, с. 387-388, с. 394).

Эмоции Wut и Zorn в немецком языке описываются также с помощью «температурной» метафоры, в чём опять же проявляется физиология их человеческого восприятия – «Eine kalte, bittere Wut erfuellte sie» [F. Weiskopf]; «Scham, Zorn und Ratlosigkeit stiegen ihm heiss zu Kopf» [F. Weiskopf]. Переживание эмоций группы гнева сопряжено, таким образом, с физическим ощущением повышения/понижения температуры человеческого тела.

Не продуктивными для художественного описания эмоций Zorn и Wut оказались такие типы метафоры, как вкусовая и зрительная: «Eine kalte, bittere Wut erfuellte sie» [F. Weiskopf]; «In blinder Wut sterben» [C. Brentano] (подробнее см. раздел IV, глава III), что позволяет говорить об отсутствии жёсткой связи между данными эмоциями и их соответствующими способами освоения (вкус и визуальное восприятие).

В ходе исследования установлено, что эмоции группы Zorn связаны с архетипами огня («erglueh’nd im Zorne» [C. Brentano]; «die Wut glomm langsam in ihm hoch» [Voelkner B.]; «Ach in seinem Herzen wehen Hoellenflammen tiefen Zornes» [C. Brentano]); воды («Es versinkt dein grimmer Zorn» [C. Brentano]); огнём-водой («In seinem ...Gehirn brodelte die Wut wie siedenes Wasser» [B. Voelkner]; «Er kochte innerlich vor Wut und Empoerung» [B. Kellermann]; «Er kochte vor Wut» [D. Noll]) и воздуха («Sein Zorn ueber Uta war laengst verraucht» [D. Noll].

Данный лингвистический материал служит доказательством психологической релевантности первоэлементов мира (архетипов) для становления эмоциональной понятийной системы, включающей в себя по определению многочисленные метафорические дескрипции и экспликации чувственной сферы жизнедеятельности человека. Как видим, представления об эмоциях архаичного и средневекового человека, сохранились в знаковой (метафорической) форме и по сей день. Это обстоятельство, с одной стороны, говорит нам о преемственности языка и культуры в целом, а с другой – о важности вербального оформления важнейших для человека социальных смыслов.

Явления культуры, как известно, расположены в поле оценочных координат. Языковая (речевая) метафора служит одним из наиболее убедительных доказательств квалификации того/иного феномена в том/иной этносе. Данное замечание априори проецируется на номинации эмоций, наиболее тесно, плотно корреспондирующие с фрагментами психического мира человека.

Наиболее очевидно оценка группы эмоций Zorn выражается в немецком языке прилагательными и причастиями, выступающими в речи в качестве эпитетов. Приведём обнаруженные нами примеры метафоризации соответствующих эмоций с последующим кратким лингвокультурологическим комментарием: а) «ein wilder Zorn erfasste alle und riss sie hin» [R.M. Rilke]; б) «angreifender Zorn» [A. Zweig]; в) «Pagel bezwingt den aufsteigenden Zorn» [H. Fallada]; г) «Er erstickte fast vor sinnlosem Zorn» [H. Fallada]; д) «Er zitterte vor sinnloser Wut am ganzen Leibe» [H. Fallada]; е) «von unsinniger Wut» [H. Fallada]; ж) «Wenn ich steh’ in boesem Zorne!» [C. Brentano]; з) «Er sprach mit bekuemmertem Zorn» [L. Tieck]; и) «in fuerchterlichen Zorn geraten» [R.M. Rilke]; к) «Im heiligen Zorne Gottes» [C. Brentano].

Гнев, согласно представлениям немцев, часто может: 1) иметь агрессивную форму выражения (примеры а), б); 2) обладать способностью возрастания (пример в); 3) разрушать (erstricken – задыхаться) его носителя (пример г) и д). Кроме того, переживание этой эмоции приводит человека к неразумным поступкам (примеры г), д) е). Неумение сдерживать гнев, следовательно, немецким сообществом порицается. Как и при интерпретации эмоции Angst мы здесь имеем дело с её ярко выраженной отрицательной оценочностью (примеры ж), и). При этом слово Zorn употребляется с уточняющими его аксиологическую характеристику дериватами номинантов эмоций Furcht и Kummer – furchterlicher, bekuemmerter (примеры з), и).

В поэтическом выражении «im heiligen Zorne Gottes» достаточно легко распознать перекочевавшие из мифолого-религиозной в современную наивную картину мира соответствующие вербальные реликты. Гнев Всевышнего всегда справедлив; он священен (heilig).

Не лишено, по нашему мнению, психолого-культурологического интереса наблюдение за оценкой концепта Zorn в пословицах и поговорках немецкого языка. Интерпретативный анализ пословично-поговорочного фонда, вербально опредметившего эмоции с доминантой Zorn, позволяет нам сделать следующие выводы: 1.переживание гнева иррационально, человек, не способный себя контролировать, сдерживать данную импульсивную эмоцию, обречён на коммуникативную, а значит, и реальную неудачу в жизни; 2. сопротивляться этой эмоции не могут лишь слабые духом люди; 3. переживание гнева не даёт покоя; 4. следует находить возможность избавляться от отрицательной эмоции гнева; 5. иногда гнев стимулирует деятельность человека; 6. переживание гнева, его дозированное проявление (klein) есть свидетельство привязанности одного человека к другому, гнев может укреплять положительные чувства.

Интерпретативный анализ пословично-поговорочного фонда, включающего слова Zorn и Wut, показывает, что, во-первых, обычно переживание и выражение гнева порицается немецким этносом и, во-вторых, рассматриваемый феномен имеет амбивалентный характер. В целом же указанные эмоции отрицательно квалифицируемы немецким этносом.

Филологическое определение номинации гнева в русском языке так же как и соответствующее определение выше рассмотренного Zorn нельзя признать удовлетворительным: «гнев – чувство сильного возмущения, негодования» (ТС 1995, с. 130); «гнев – чувство сильного возмущения, негодования; состояние раздражения, озлобления» (БАС 1954, т. 3, с. 179-180); «гнев – чувство сильного негодования, возмущения, раздражения» (ТС 1938, т. 1, с. 577). Здесь как и в случае с определением слова радость в качестве метаязыка используются такие семантические признаки, как «отнесённость к миру эмоций» (чувство, состояние), «интенсивность переживания эмоции» (сильный), которых, по нашему мнению, явно недостаточно для «узнавания» анализируемой эмоции.

Наши наблюдения над употреблением слов, обозначающих группу эмоций гнева, обнаруживает высокую степень плотности его метафоризации. При этом данный лингвопсихологический процесс основывается на следующих архетипах: огонь («Страшный гнев, полымем охвативший Макара, вдруг бесследно исчез» [М. Шолохов]; «Высоко пылает ярость, даль кровавая пуста...» [А. Блок]; «Пылая гневом, она разоблачала Уварова ...» [Д. Гранин]; вода («И в огромных, расширенных зрачках его плеснулось бешенство...» [М. Шолохов]; вода-огонь («Массивная нижняя челюсть его мелко задрожала, на глазах вскипели слезы ярости и восторга» [М. Шолохов].

Натурморфные, а именно 1) температурные и 2) цветовые признаки, приписываемые русским языковым сознанием рассматриваемым эмоциям наиболее явно выражены в следующих примерах: 1) «Ты, дед, не сепети», – с холодным бешенством заговорил Хопров ...» [М. Шолохов]; «Ну подожди...», – с холодным бешенством подумал Давыдов» [М. Шолохов]; 2) «Он спасётся от чёрного гнева мановением белой руки» [А. Блок]; «белое бешенство» [М. Цветаева].

Соматика гнева и бешенства иллюстрируется их речевыми употреблениями: «Он весь дрожал в гневе и бешенстве...» [В. Быков]; «И тут он, не выдержав, сказал дрогнувшим от гнева голосом...» [М. Шолохов]; «И он, вдруг уставившись на Копытовского округлившимися от бешенства глазами, заорал...» [М. Шолохов]; «Как ваше здоровье?» – любезно осведомился Лопахин, испепеляя повара пронизывающим взглядом, еле сдерживая готовое прорваться наружу бешенство» [М. Шолохов].

Слово гнев иногда может сочетаться со своим глагольным дериватом («Прогневался гневом, топнул о землю...» [М. Лермонтов]), что помогает продуценту речи (в данном случае поэтической) в максимальной степени передать эмоциональное мироощущение своего персонажа, а значит, соответствующим образом воздействовать и на читателя или слушателя.

Лёгкость трансформации одних эмоций в другие иллюстрируется следующими художественными примерами: «Презренье созревает гневом» [А. Блок]; «Велико же было его изумление, перешедшее затем в ярость, когда он...» [М. Шолохов]. Этот лингвистический факт подчёркивает онтологическое единство фрагментов эмоционального мира человека.

Отрицательный, в высшей степени импульсивный характер эмоции гнева может иногда выражаться в инвективных контекстах («Сука, ты подлая», – крикнул он с тихой яростью» [В. Быков]). Оценочность суждений «наивных» русских о гневе представлена и в пословице «Покорное слово гнев укрощает». Здесь подчёркивается, что эту эмоцию в силу её негативной импульсивности следует подавлять.

Согласно данным АС, слово гнев имеет следующие реакции: ярость 27; злость 25; праведный, сильный 21; радость 16; божий 14; справедливый 12; страшный 10; яростный 6; богов, страх, злой, прошел 5; бешеный, боль, большой, злоба, ужас, ужасный 4; буря, любовь, печаль, раздражения, сердитый 3 (АС 1994, с. 35). Словом-реакцией гнев служит следующим стимулам: ярость 56 (АС 1994а, с. 59), злость 25 (АС 1994а, с. 102), раздражение 22 (АС 1994а, с. 102), сильный 21 (АС 1994а, с. 283), страшный 10 (АС 1994а, с. 303), бешенство 7 (АС 1994а, с. 353), боль 4 (АС 1994а, с. 18), злоба 4 (АС 1994а, с. 102), раздражение 3 (АС 1994а, с. 261), ненависть 2 (АС 1994а, с. 186), жалость, сочувствие 2 (АС 1994а, с. 223), возмущение 2 (АС 1994а, с. 45), разъяренный человек 1 (АС 1994а, с. 262), не угасает 1 (АС 1994а, с. 182), негодование 1 (АС 1994а, с. 184), неимоверный 1 (АС 1994а, с. 186), неистовый 1 (АС 1994а, с. 186), хмуриться 1 (АС 1994а, с. 334).

Данная эмоция ассоциативно связана с родственными ей эмоциями – яростью, злостью, раздражением, бешенством, страхом и др., что подчёркивает их онтологическую близость, единство. Ей приписываются свойства интенсивности, достаточно чётко выраженной оценочности (напр., злой, справедливый, страшный, ужасный и т.п.).

Синонимичный рассмотренному выше слову номинант эмоции бешенство русским сознанием ассоциируется со следующими словами: ярость 7; злость 4; гнев 3; ужас 2, смерть 1 (АС 1994, с. 17), прийти, приходить (АС 1994, с. 25), звериное (АС 1994, с. 100). Словом-реакцией бешенство является по отношению к следующим словам-стимулам: ярость 6 (АС 1994, с. 189), злость 4 (АС 1994а, с. 102), темперамент (АС 1994а, с. 310).

По сравнению с бешенством ярость оказывается более «ассоциативной»: гнев 56; благородная 14; дикая 13; слепая 12; сильная 11; ненависть 8; бешеная 7; бешенство 6; злоба, бессильная 4; в душе, злая, кипучая, красная, свирепая, страсть, страх, ужас 3; безграничная, безудержная, грусть, ненависть, неудержимая, страшная, ужасная 2 (АС 1994, с. 189). Слово ярость выступает реакцией на следующие стимулы: злость 55, гнев 25, раздражение 22 (АС 1994, с. 102), бешенство 4 (АС 1994, с. 102), грусть 2 (АС 1994, с. 64). Носителями русского языка указываются её такие признаки, как интенсивность, знаковость (преимущественно отрицательная). Ярость ассоциативно связана со многими другими эмоциями; некоторые из них на языковом уровне синонимичны друг другу: гнев, бешенство.

Слово раздражение, согласно АС, имеет следующие реакции: сильное 32; злость 22; гнев 17; злоба, ненависть, неприязнь, ярость 2 (АС 1994, с. 139). В качестве стимула оно выступает по отношению к словам: гнев 17 (АС 1994а, с. 59), злость 22, бешенство 4 (АС 1994а, с. 102), негодование 1 (АС 1994а, с. 184), недовольство 1 (АС 1994а, с. 184), остыло 1 (АС 1994а, с. 210), ощущение, чувство 1 (АС 1994а, с. 217), подавить 1 (АС 1994а, с. 231).

Минимальным количеством ассоциаций обладают слова негодование и возмущение: негодование – гнев, раздражение (АС 1994а, с. 184); возмущение – гнев 2 (АС 1994а, с. 45), что, во-первых, говорит в пользу признания действительно «зонного стягивании эмоций» (см. Витт 1983), их «группового родства» (Block 1957. – Цит. по: Рейковский 1979, с. 165-166) и, во-вторых, о пересечении психологических и языковых критериев их отнесения к онтологически единому классу психических явлений и, соответственно, вербальных знаков (синонимов).

Вкратце подведём промежуточные итоги по вопросу концептуализации эмоций в немецкой и русской современной наивной картине мира.

Во-первых, анализ современных немецко- и русскоязычных художественных и пословично-поговорочных текстов, имеющих определённую хронологическую фиксацию (Новое время), позволяет отметить эволюционную смену теоцентризма антропоцентризмом. Человек всё более и более социализируется; в Новое время он становится «мерой всех вещей». Данный культурный процесс, в основе которого лежат причины социально-исторического, экономического и психологического свойства, активизирует рождение и активное распространение антропоморфных номинаций. Антропоморфный тип метафоризации эмоций – один из доминантных вторичных способов оязыковлённой репрезентации психического мира Нового времени. Отмеченные же следы теоцентризма в немецком и русском языках (heiliger Zorn, священный гнев и т.п.) – свидетельство преемственности культуры, эволюционного характера её развития, психологически релевантная привычка языкового сообщества пользоваться «готовыми» знаками.

Во-вторых, наблюдения над употреблением в художественной речи номинантов эмоций обнаруживают ассоциативную общность представлений немцев и русских о рассматриваемых явлениях. Анализ многочисленных современных метафорических описаний эмоций в сопоставляемых языках иллюстрирует онтологическую близость мышления двух этносов. Языковое сознание немцев и русских распредмечивает психический мир с помощью архетипов и их «производных». Архетипы продуцируют в нашем сознании определённые гештальты, устойчивые образы, интеллектуально и вербально «проработанные» слепки физической действительности. Наиболее актуальными для немецко- и русскоязычного сознания являются, согласно нашим наблюдениям, архетипы воды и огня, представляющие собой психолого-культурную универсальную релевантность как для архаического, средневекового, так и для современного «наивного» человека. Антропо-, натур- и зооморфные признаки, приписываемые немцами и русскими эмоциям, в сопоставляемых лингвокультурах часто совпадают. Так, для групп эмоций Angst и страх характерны такие признаки, как высокая степень антропоморфности (т.е. эти эмоции мыслятся, прежде всего, человекоподобно), бесцветность, температурность; для Freude и радости, Zorn и гнева типичны, помимо температурности, также свойства цвета.

Вместе с тем проанализированный языковой материал фиксирует предпочтительность выбора тем/иным лингвокультурным сообществом определённых признаков физического объективного мира при освоении и соответствующем лингвистическом оформлении эмоций. Мы считаем методологически верным учёт количественных показателей использования тех/иных номинаций эмоций в разных языках, в особенности, если речь идёт об их фиксации в золотом фонде языка – пословицах и поговорках, в наиболее ярко выраженной форме эксплицирующих оценочные характеристики интересующих нас концептов. Иными словами, частотность употребления номинирующих эмоции слов в художественных контекстах и устойчивых выражениях (в частности, в пословицах и поговорках) мы признаём значимой величиной. Хорошо известно, что удельный вес оязыковлённых понятийных образований есть свидетельство их культурной, вероятно, прежде всего, психологической актуальности для того/иного этноса.

Анализ пословично-поговорочного фонда немецкого и русского языков позволяет заметить значительно преобладание в употреблении номинаций группы эмоций печали во втором из них. Оценочные характеристики этого концепта, оязыковлённого в прецедентных русскоязычных текстах, отчётливо обнаруживают свою активность и в тезаурусном (ассоциативном) материале. Печаль по сравнению с другими эмоциями, напр., с радостью, русскими мыслится как некое в высшей степени динамичное образование. Ассоциатами печаль имеет большое количество глаголов, в содержательную структуру которых нередко входят семы интенсивности и даже агрессивности.

Метафорические описания данной эмоции активно корреспондируют со словами-реакциями на слово печаль. Следует иметь в виду то обстоятельство, что мы исследовали метафорические дескрипции печали не только в современных художественных текстах, но и текстах XVIII-XIX веков. Отмеченная корреспонденция между данными «Русского ассоциативного словаря», составленного по ответам респондентов конца 80-х, начала 90-х годов, и метафорическим осмыслением рассматриваемой эмоции в диахронии, интерпретируется нами как вневременная лингвокультурная универсалия человеческого сознания. Современная метафоризация эмоций принципиально совпадает с их косвенными обозначениями в прошлом. Мыслительные образования (понятия, концепты) вербально строятся на «древних», конкретных человеческих представлениях (гештальтах), основу которых составляют изначально диффузные образы. Последние являют собой результат сравнения человеком объектов физического мира друг с другом и соответствующий перенос их наименований в ментальный, в частности, в эмоциональный мир. Архетипы, таким образом, всегда «держат» наше языковое сознание в зоне психолого-эмоционального воздействия.

В-третьих, наблюдения над многочисленными употреблениями слов, обозначающих эмоции в немецком и русском языках, позволяют отметить их ярко выраженный знаково-оценочный характер: Freude, радость – позитивное психическое переживание, а Angst, страх, Zorn, гнев, Trauer, печаль – отрицательные психические переживания. В ряде случаев, как мы ранее отмечали (см.: раздел II, глава III), позитивность и негативность эмоций фиксируется в самих словарных дефинициях.

Из выделяемых учёными (см., напр., Арутюнова 1999а, с. 130-131) основных типов оценок а) гедоническая (в особенности такой её подтип, как сенсорная) и б) утилитарная, согласно представлениям немцев и русских, оказываются актуальными при осмыслении сущности эмоций: а) der genossene Genuss, suesse Freude, sanfte Freude, bittere Wut, Ein kleiner Zorn staerkt die Liebe, Wo Freude ist, da ist Leben и др., сладкая радость, горькая печаль, От радости и старики со старухами помолодели и др.; б) sinnloser Zorn, sinnlose Wut, unsinnige Wut, Zorn ist der Stachel zu grossen Taten, Hundert Stunden Kummer bezahlt keinen Heller Schulden, Wo die Freude ist, ist die Gesundheit, Nimm den Zorn nicht ins Bett и др., Старость не радость и т.п. При этом, как показывают наши наблюдения над употреблениями номинаций эмоций в пословицах, поговорках и особенно в художественных текстах, русское языковое сознание отдаёт предпочтение сенсорному способу освоения мира, в то время как для немецкого языкового сознания характерна ещё и утилитарная оценка. Этот лингвистический факт свидетельствует о несовпадающей системе предпочтений немецкой и русской культур, о некоторых различиях в менталитете двух этносов.

Ментальные различия немцев и русских мы иллюстрировали в самом общем виде ранее – при обсуждении вопроса филологического определения номинантов эмоций в сопоставляемых языках (раздел II, глава III). В немецкоязычных словарных дефинициях внимание акцентируется на необходимости указания причинно-следственных отношений, корреспондирующих с миром эмоций. В русскоязычных словарных определениях значительно чаще предлагается набор оценочных сем – «счастливый», «радостный», «скорбный», «тоскливый» и др. В этой связи мы хотели бы высказать острожное предположение о том, что для составителей русскоязычных толковых словарей, носителей русской культуры, представителей русского языкового этнического коллектива, возможно, более важной представляется необходимость иллюстрации оценочной характеристики эмоции, нежели вызывающих её причин. Ещё раз следует подчеркнуть, что данное предположение нуждается в более серьёзной верификации, в привлечении к исследованию значительно более объёмного языкового материала.

Точкой в данном параграфе нашей работы может быть имеющее прямое отношение к обсуждаемому вопросу высказывание лингвиста-культуролога Г.Д. Гачева: «У каждого народа есть особый склад мышления, система своих категорий или особое соотношение понятий, присущих и другим народам. Есть что-то, что побуждает вести рассуждения особым образом, среди каких-то своих проблем, их решая, и двигая мысль в направлении к каким-то целям ...» (Гачев 1988, с. 180. – Курсив наш. – Н.К.).

1.3.3. Эмоциональные концепты Angst - «страх», Freude - «радость», Trauer - «печаль», Zorn - «гнев» в научной картине мира

Научная картина мира являет собой результат глубокой рефлексивной деятельности человека, логически выстраивающего понятийную систему социальных феноменов, упорядочивающего их. Научную картину мира можно условно определить как «вторичную» действительность, как результат вторичного осмысления представлений, суждений, рождённых в наивной картине мира. Оба варианта картины мира есть единая когнитивно-вербальная человеческая система. Её составляющие находятся в диалектически сложных взаимоотношениях. Компоненты картины мира суть обыденное и научное сознание человека.

Философ И.Т. Касавин, рассматривающий указанные типы сознания, пишет: «Обыденное сознание нагружено научными идеями и фактами, моральными и эстетическими нормами и идеалами, религиозными верованиями и метафизическими образами, которые транслируются и культивируются в данном социуме; оно обусловлено различными производственными и политическими практиками, в которых участвует человек» (Касавин 1999, с. 29. – Курсив наш. – Н.К.).

Научное сознание, по своей природе опирающееся на обыденное сознание, т.е. на практические знания человеком мира, формирует свой собственный относительно автономный объект наблюдения и последующего анализа. Современный цивилизованный человек, по крайней мере, его элитарная разновидность, есть носитель в том числе и глубокого теоретического знания, способного непротиворечиво, логично объяснять виртуальный, а значит, и реальный мир.

Отличительной чертой строгого научного знания и сознания можно считать его абстрактность. Обыденное знание и сознание конкретно, «привязано» к отдельным явлениям мира. «Практическое знание не включает в себя абстрактно-общих содержаний; <...> оно ограничено частной ситуацией и подбором конкретных средств для достижения определённых целей. Эти средства готовы к употреблению и требуют лишь простого копирования приёмов обращения с ними» (Касавин 1999, с. 51).

Абстрактный тип знания или наука представляет собой специальную, условно автономную сферу деятельности человека, всё более интенсивно формирующуюся в особенности в Новое время. В этом смысле науку можно характеризовать и как способ познания, и как результат когнитивной деятельности человека. Успешность же рефлексивных человеческих поступков определяется, в том числе, и степенью разработанности понятийно-терминологического аппарата, служащего как для фиксации результатов самой познавательной деятельности исследователя, так и для её осуществления. Язык, как известно, выполняет множество функций, среди которых номинативную и эвристическую принято считать важнейшими.

Активно формирующийся в Новое время специальный язык, язык науки, можно сравнить с древними кастовыми языками (маги, колдуны, священнослужители и т.п.) в том смысле, что он обслуживает специальную сферу деятельности человека. Последняя включает в себе соответствующие социальные институты и, следовательно, участников данного типа общения. Научный тип общения предполагает также и условия его протекания, этические и вербальные нормы, которым следуют учёные и т.п. Отсюда необходимость пользования ими унифицированным, по возможности (в идеале) чётко, строго дефинированным терминологическим языком (подъязыком). Его создание и функционирование – не только необходимый атрибут научного типа общения, но и условие развития науки как отрасли человеческого знания и жизнедеятельности в целом.

Иными словами, носители теоретического знания создают в целях успешной коммуникации, а следовательно, и результативного распредмечивания мира свой собственный язык (по сути, социальный диалект), являющийся и условием существования, функционирования, и признаком так называемого научного дискурса. Под дискурсом социолингвисты (Брайт 1999, с. 107-114; Карасик 1999, с. 5; Караулов, Петров 1988, с. 8) понимают текст в ситуации реального общения, текст, погружённый в конкретную ситуацию коммуникации. Каковы же требования, предъявляемые его важнейшей составляющей, терминологическому языку, термину?

В последние 10-15 лет в филологии появилось множество работ (нередко критических), разносторонне исследующих терминологическую проблематику, не обделённую вниманием учёных, в том числе и крупных (В.В. Виноградов, Д.С. Лотте и др.), начиная со второй половины прошлого столетия. Существуют и плодотворно работают целые научные школы, центры, занимающиеся изучением терминологических вопросов (см. обзоры в: Лейчик 1989; Felber, Budin 1989). Несмотря на это, однако, в лингвистике как и прежде не сложилось единого взгляда на определение термина как языковой единицы. Принципиальным следует считать, насколько мы можем судить, различия к определению термина по сравнению с обычным словом в семантическом и функциональном в подходах учёных.

Так, сторонники семантической школы полагают, что термин – это особое лексико-семантическое явление, существующее автономно от основного пласта лексики, функционирующее по своим «терминологическим» законам (Тогунов 1984, с. 115-121; Толикина 1970, с. 61-62; Экономов 1989 и др.). Лингвисты этого направления отрицают наличие у термина полисемии, антонимии (?!), синонимии. Вероятно, в данном случае мы имеем дело с ситуацией, обозначаемой прецедентным текстом «выдавать желаемое за действительное».

Терминоведы-функционалисты, напротив, полагают, что лексико-семантические процессы, свойственные обычным словам, актуальны и для терминологических номинаций (Прохорова 1983; Циткина 1988; Hums 1971, S. 146-148). Мы считаем совершенно обоснованным мнение В.М. Лейчика, утверждающего, что слова «обычного» языка могут терминологизироваться, т.е. употребляться в специальном терминологическом значении в соответствующем дискурсе (Лейчик 2001, с. 27-30). Термин, по В.М. Лейчику, единица функциональная, выполняющая традиционные функции языкового знака (слова) – коммуникативную, номинативную, сигнификативную, прагматическую и, в особенности, эвристическую. Термины, по мысли В.М. Лейчика, следует рассматривать «как когнитивные структуры, как средство формализации абстрактных элементов определённых научных теорий» (Лейчик 1989, с. 86).

Во многом аналогичной точки зрения придерживаются Б.Н. Головин и Р.Ю. Кобрин. Они пишут: «1. Значение слова-термина соотносится в первую очередь не с каким-либо отдельным предметом, а с их классом, рядом или типом; в противоположность ему значение слова-нетермина соотносимо, как правило, с конкретной вещью, свойством и т.п. 2. Значение слова-термина соотносимо с профессиональным научным понятием, в то время как значение слова-нетермина коррелирует обычно не только с бытовым понятием или общим представлением, но часто с какими-либо эмоциональными переживаниями. 3. Значение слова-термина соотнесено с потребностью дефинирования, а значение слова-нетермина такой соотнесённости не имеет, хотя дефинирование и допускает. 4. Значение термина может подниматься на высшие ступени отвлечения от действительности и даже порывать связи с нею; значение слова-нетермина обычно остаётся на низших ступенях отвлечения от действительности. 5. Значение слова-термина допускает в принципе формирование индивидуальных, свойственных отдельным ученым понятий; значение слова-нетермина, как правило, препятствует возникновению таких понятий, его значение коллективно, а не личностно (личностным может стать применение слова)» (Головин, Кобрин 1987, с. 42-43).

Авторы приведённой цитаты избегают в своих рассуждениях категоричной модальности, что объясняется, как мы понимаем, сложностью однозначного проведения демаркационной линии между понятиями «термин» и «нетермин».

Следует отметить, что сами терминологические номинации, используемые в той/иной отрасли науки, в разной степени удовлетворяют идеальным требованиям, к ним предъявляемым учёными (в частности, моносемия, неэкспрессивность). Так, В.Н. Прохорова все термины классифицирует на три группы в зависимости «от степени их терминологичности»: 1. Лексика низкой степени терминологичности (слова, входящие практически в каждую терминологическую систему как названия основных объектов мира, напр., «дом»). Для терминологии этого типа чётко выражен только один признак – наличие дефиниции; 2. Лексика средней степени терминологичности – это также не узкоспециальная терминологическая лексика, общая для целого ряда терминологий, напр., общетехническая («деталь»); 3. Термины высокой степени терминологичности – узкоспециальная лексика, специфическая только для данной терминологии («семема») (Прохорова 1983, с. 22-23).

Номинанты эмоций, являющиеся объектом нашего исследования, в научном дискурсе выступают как термины. Отметим, что в своём терминологическом значении употребляются все базисные обозначения эмоций и ряд небазисных, вторичных номинаций (напр., Melancholie, Furcht, Wut, меланхолия, боязнь). При этом все оказавшиеся в центре нашего исследовательского внимания номинации эмоций относятся, согласно вышеприведённой классификации, к лексике низкой степени терминологичности (Angst, Freude, Zorn, Trauer, Schreck, Schrecken, Spass и др., страх, радость, гнев, печаль и др.), поскольку эти слова общеупотребительны в немецком и соответственно в русском языках.

Данные обозначения мы квалифицируем как полифункциональные языковые единицы, так как они применяются в самых различных дискурсах, т.е. сферах человеческой жизнедеятельности (в быту, в науке и т.п.). Полифункциональность этих слов иллюстрирует, на наш взгляд, зону пересечения обиходных (народных) и научных (элитарных) понятий, житейского сознания, строящегося на конкретных фактах освоения мира, и теоретического сознания, с одной стороны, пользующегося конкретным опытом «наивного» распредмечивания действительности человеком, а с другой, непременно оперирующего абстрактными понятиями, расширяющего горизонты познания, углубляющего наши знания.

Сопоставляя терминологические единицы с обычными словами, Б.Н. Головин и Р.Ю. Кобрин отмечают, что данные два условно выделяемых класса языковых знаков апеллируют к различным уровням сознания – первые к научному, а вторые к бытовому. Различие же, по мнению этих терминоведов, заключается лишь в степени существенности, правильности и точности выделяемых признаков, лежащих в основе обобщения предметов. Бытовые понятия, по Б.Н. Головину и Р.Ю. Кобрину, в принципе однородны с абстрактными понятиями науки и отличаются от них только допуском, степенью приближения (Головин, Кобрин 1987, с. 39. – Курсив наш. – Н.К.). Следовательно, можно сделать вывод об аппроксиматичном характере обиходных понятий, в то время как научные более полно интерпретируют мир. Думается, что наш материал (раздел II, глава III), в частности, описание способов репрезентации значения номинаций эмоций в филологических и энциклопедических словарях в целом подтверждает истинность приведённого здесь суждения.

В предыдущем параграфе настоящей главы мы обнаружили многочисленные общие и некоторые отличительные феноменологические черты оязыковлённых концептов в немецкой и русской культурах. Признаки, выявленные в результате анализа филологических дефиниций и речевых (художественных, разговорных, пословично-поговорочных) употреблений соответствующих языковых знаков, суть народные представления немцев и русских о таком важном психолого-культурном явлении, как эмоции. Определение сущности представлений носителей разных языков, членов разных культур об эмоциях проводилось, как было заявлено во «Введении» монографии, посредством применения комплексного лингво-культурологического анализа номинаций эмоций, что, как показывают результаты исследовательской практики (Апресян 1995а; Вежбицкая 1997; Голованивская 1997 и др.) в высшей степени технологично и методологически целесообразно.

Обсуждая вопрос методологии исследований, направленных на изучение эмоциональных фрагментов картины мира, а также сами конкретные результаты, полученные на эмпирической базе разных языков, ряд лингвистов высказывает мысль о необходимости учёта языкового фактора, «по-своему» преломляющего психическую действительность. Так, признанный специалист по проблемам эмоциональных концептов А. Вежбицкая пишет: «Учёные, желающие изучать эмоции, в значительной мере полагаются на эмоциональные концепты, выражаемые в их родном языке. Это неизбежно, и не обязательно плохо, если только они осознают факт такого влияния и не обманывают себя на тот счёт, что, говоря, например, об anger, joy или disgust, они ведут речь о каких-то биологически обусловленных, универсальных человеческих реалиях, и если они понимают, что рассматривают эмоциональные переживания человека сквозь призму собственного языка» (Вежбицкая 1997г, с. 347).

Мы считаем не менее важным изучение проблемы ЭК в ином, не «народном», а научном дискурсе (тексты, прежде всего психологические, психоаналитические, общефилософские). Обнаружив общие универсальные и вместе с тем некоторые специфические свойства онтологии ЭК, их рождение, функционирование в обиходной лингвокультурной жизни немецкого и русского этносов, мы задаёмся вопросом о понимании интересующего нас феномена в мире «строгой» науки. Как понимаются эмоции, ЭК элитарными разноязычными личностями, т.е. учёными, принадлежащими разным языковым сообществам, разным лингвокультурам? Насколько сам исследователь зависим (если он вообще зависим?) в своих теоретических рассуждениях относительно толкования эмоций от своего языка, собственного «дома бытия», в котором он рождается и живёт? Присутствует ли в понимании эмоционального феномена «образцовыми» носителями разных языков сам дух языка (в гумбольдтовском смысле слова), сама специфика этнокультуры?

Поиск ответов на поставленные здесь вопросы предполагает анализ употреблений номинантов эмоций в научном дискурсе (психологические дефиниции эмоций, описание эмоций в специальных научных работах, прежде всего по психологии и психоанализу).

Ознакомление со специальной научной литературой (статьи, монографии и т.п.) по проблеме интерпретации феномена эмоций позволяет сделать вывод о терминологическом употреблении преимущественно базисных эмоций (Angst, Freude, Zorn, Trauer, страх, радость, гнев, печаль) в немецко- и русскоязычных научных дискурсах. Данные слова, выступающие в науке как термины, должны быть строго дефинированными. Это значит, что учёные пытаются, согласно предъявляемым к терминологической единице требованиям (прежде всего её моносемия и неэкспрессивность), чётко определить объём, содержание, а значит, и границы используемого ими языкового знака, обозначающего то/иное понятие. Языковой знак, применяемый в научном дискурсе как термин, является не только наименованием определённого денотата/референта; он обозначает специальный фрагмент научной картины мира, служит средством логического осмысления, анализа, обобщения конкретной сферы действительности.

Ранее (раздел II, глава III) при обсуждении проблемы филологической интерпретации номинаций эмоций мы фрагментарно приводили психологические дефиниции базисных терминов, обозначающих психические явления. Сопоставление психологических дефиниций и филологических определений номинантов эмоций проводилось с целью их более полного толкования в лексикографической (филологической) практике. Здесь же читателю предлагаются энциклопедические (т.е. психологические) дефиниции терминологических номинаций эмоций в немецком и русском языках в сопоставительном аспекте. Это – во-первых. Во-вторых, как мы надеемся, сравнительный анализ терминологических обозначений эмоций в пределах одного языка может позволить обнаружить уровень распредмеченности учёными разных эмоциональных феноменов (как базисных, так и вторичных). При этом, правда, следует указать на ограниченное количество психологических дефиниций терминологических обозначений эмоций, доступных нам для анализа, и, кроме того, на отсутствие возможности сопоставления (в ряде случаев) их параллельной энциклопедической репрезентации в немецком и русском языках.

В немецких психологических словарях термину Angst даются следующие дефиниции:1. «Angst – ein in der Regel mit physiologischen Erscheinungen wie schnelle Atmung, Schwitzen, Zittern, Herzklopfen, einhergehender unangenehmer emotionaler Zustand, der vor allem auftritt, wenn Meidungsmotivationen frustriert werden» (WBP 1976, S. 24); 2. «Angst – elementare, unangefasste, affektive, nicht objektbezogene Reaktion, die, verbunden mit teilweisem oder totalem Kontrollverlust ueber die innere oder aeussere Realitaet, als ein die Existenz bedrohender, ueberwaeltigender und aeusserst schmerzhafter Agressionszustand empfunden wird; die Angst aeusserst sich individuell (z.B. Depression) und kollektiv (Panik)» (WBP 1974, S. 20); 3. «Angst – die bei Wahrnehmung oder Vorstellung einer Gefahr auftretende natuerliche Affektreaktion; seelische Symptome – schmerzvolles Beklemmungsgefuehl, Aufregungszustand» (KPL 1949, S. 12).

Во всех трёх дефинициях эмоции Angst психологами приписываются следующие релевантные признаки: 1) «состояние» (Zustand, Agressionszustand, Aufregungszustand); 2) «соматическая форма проявления эмоции» (mit physiologischen Erscheinungen wie schnelle Atmung, Schwitzen, Zittern, Herzklopfen, nicht objektbezogene Reaktion, auftretende natuerliche Affektreaktion, schmerzvolles Beklemmungsgefuehl); 3) «условия, причина появления эмоций» (wenn Meidungsmotivationen frustriert werden, die Existenz bedrohender Zustand, bei Wahrnehmung oder Vorstellung einer Gefahr). Указанные здесь признаки признаются учёными необходимыми при дефинировании рассматриваемого термина.

Признаки же «отрицательная знаковость эмоции» (unangenehmer), «масштабность переживания эмоции» (einhergehender), «индивидуальное или коллективное переживание эмоции» (individuell, Depression, kollektiv, Panik), «тип реальности» (innere oder aeussere Realitaet), «характер контролируемости эмоции» (mit teilweisem oder totalem Kontrollverlust), по всей видимости, можно считать уточняющими (но не избыточными).

Примечательно, что психологический словарь, изданный в 1949 году  сравнительно более поздних справочников (1974 и 1976 годы), содержит минимальное количество признаков, формирующих объём понятия Angst. Данный факт может свидетельствовать, с одной стороны, о всё более глубокой рефлексии человеком (учёным) рассматриваемого феномена, а с другой, по всей видимости, о повышении требований к специальным словарям.

Родственная Angst вторичная эмоция Panik психологами дефинируется следующим образом: 1. «Panik – eine durch ploetzlich hereinbrechende  ueberstarke Reize, besonders in Massensituationen (Erdbeben) ausgeloester Angst; und Erregungszustand, der die Faehigkeit zur ruhigen Ueberlegung lahmgelegt und sich in plan- und daher meist sinnlosen Furchtreaktionen entlaedt» (KPL 1949, S. 33); 2. «Panik – auf den Schreckenerregungen griechischen Hirtengott Pan zurueckgehende Bezeichnung fuer ein planloses, affektgesteuertes Fluchtverhalten in Situationen ausserordentlich grosser tatsaechlicher oder eingebildeter Gefahr» (WBP 1976, S. 94); 3. «Panik – voruebergehende > hyponoische und > hypobulische Reaktion auf Schreck und Angst» (WBP 1974, S. 87).

Здесь релевантными признаками данного понятия следует считать следующие: 1) «референтная отнесённость эмоции» (Angst, Erregungszustand, Reaktion auf Schreck); 2) «условие протекания и причина возникновения эмоции» (Reize, Massensituationen, Erdbeben, in Situationen ausserordentlich grosser tatsaechlicher oder eingebildeter Gefahr); 3) «последствия переживания эмоции» (die Faehigkeit zur ruhigen Ueberlegung lahmgelegt); 4) «формы проявления эмоции» (ploetzlich, sinnlose Furchtreaktionen entlaedt, ein planloses, affektgesteuertes Fluchtverhalten).

Уточняющим при этом, насколько можно судить, служит признак интенсивности (ueberstarke). Избыточным следует признать признак «происхождение слова» (griechischer Hirtengott Pan, zurueckgehende Bezeichnung).

Теперь обратимся к психологическим дефинициям терминов эмоций группы Trauer, а именно Melancholie и Schwermut. Первый из них имеет следующие энциклопедические определения: 1. «Melancholie ist eine konstitutionell bedingte (endogene) Verstimmung» (KPL 1949, S. 28); 2. «Melancholie (mela – schwarz, cholie – gelb) – traurige, endogene Verstimmung» (WBP 1974, S. 130). В отличие от рассмотренных выше дефиниций базисных терминов эмоций Melancholie определяется минимальным количеством признаков: 1) «референтная отнесённогсть эмоции» (Verstimmung); 2) «отрицательная знаковая направленность эмоции» (traurig), 3) «условие и причина появления эмоции» (konstitutionell bedingte/endogene). В психологическом словаре WBP 1974 предлагается этимология данного слова. Этот признак при минимальном раскрытии толкуемого эмоционального феномена вряд ли стоит считать необходимым. Вероятно, его в лучшем случае можно квалифицировать как уточняющий. Таким образом, терминологическое описание слова Melancholie следует оценить как неудовлетворительное. Несколько ниже, при анализе употреблений и описаний интересующих нас концептов, в частности нашедших отражение в специальной работе З. Фрейда «Печаль и меланхолия» (Фрейд 1984, с. 203-211), можно будет предложить в дополнение к названным выше некоторые другие как минимум уточняющие признаки, формирующие содержание Melancholie.

Аналогичным образом обстоит дело с психологическим толкованием термина эмоции Schwermut. «Schwermut – Sinnverlust des Daseins, eine Form des «Nicht-Koennens» und Folge angehaltener Entscheidung. > Depression, Melancholie» (WBP 1974, S. 130). В данном случае отсутствует эксплицитно оформленное указание на его референтную отнесённость (правда, есть ссылка на термины Depression, Melancholie). Количество релевантных для «узнавания» читателем признаков максимально редуцировано: 1) «причина возникновения эмоции» (eine Form des «Nicht-Koennens») и 2) «следствие переживания эмоции» (Folge angehaltener Entscheidung).

Анализ психологических дефиниций терминологических номинаций эмоций в немецком языке, таким образом, позволяет сделать следующий вывод. Во-первых, так называемые базисные эмоции имеют более полное, более глубокое энциклопедическое описание. Во-вторых, так называемые вторичные эмоции психологами на уровне специальных справочников дефинируются минимальным наборов признаков. Последних, вероятно, недостаточно для «узнавания» даже профессиональному читателю.

Далее обратимся к русскоязычным психологическим дефинициям терминов базисных и вторичных эмоций. Начнём с «эмоции эмоций» – страха. «Страх – эмоция, возникающая в ситуациях угрозы биологическому или социальному существованию индивида и направленная на источник действительной или воображаемой опасности» (ПС 1990, с. 386). Согласно приведённой дефиниции, данному феномену приписаны следующие релевантные признаки: 1) «референтная отнесённость эмоции» (эмоция); 2) «условия появления эмоции» (возникающая в ситуациях угрозы), 3) «объект угрозы» (индивид), 4) «характер, источник опасности» (действительный, воображаемый). Названные здесь признаки мы относим к классу необходимых.

Более полную и глубокую интерпретацию данная эмоция, как можно заметить, имеет в немецком специальном словаре. В нём, как мы ранее указывали, помимо необходимых, есть также и уточняющие признаки, составляющие её содержание («соматическая форма проявления эмоции», «отрицательная знаковость эмоции», «масштабность эмоции», «индивидуальное или коллективное переживание эмоции», «характер контролируемости переживания эмоции»). В целом же психологическую дефиницию страха следует признать удовлетворительной, в особенности, если её сравнить с определением следующей базисной эмоции.

«Радость – чувство удовлетворения, удовольствия, приподнятости, обычно связанное с успехами в деятельности и т.п.» (ПС 1965, с. 193). Совершенно очевидно, что в данном случае мы имеем дело не с психологической  дефиницией, а скорее с филологическим определением. Для этого, как мы уже указывали в настоящей главе (раздел II), достаточно сравнить их definiens. Весь минимальный набор представленных в выше приведённой дефиниции признаков необходим, но еще недостаточен для раскрытия содержания радости как термина. Этими признаками являются: 1) «референтная отнесённость эмоции» (чувство); 2) «положительная знаковость» (приподнятость); 3) «причина появления эмоции» (связанное с успехами в деятельности). К числу уточняющих, как показывает анализ научных статей, монографий и т.п., следовало бы отнести как минимум следующие признаки: «соматическая форма проявления эмоции», «масштабность эмоции», «реальность/виртуальность эмоции». В противном случае проблематично увидеть на основе психологической дефиниции (точнее было бы сказать псевдодефиниции) различие в содержании радости и, например, удовольствия или удовлетворения. Тем самым мы хотим сказать, что приведённая дефиниция не может быть отнесена к классу строгих научных определений не только в силу её редуцированного признакового набора, но и в силу неудачного метаязыка, выбранного её составителями.

Данные замечания в полной мере относятся и к научному (квазинаучному) определению гнева. «Гнев – одна из эмоций; сильное негодование, возмущение, состояние раздражения, озлобления» (ПС 1965, с. 55). Как и в предыдущем случае его авторами предлагаются минимальные необходимые, но далеко недостаточные для раскрытия соответствующего понятия признаки: 1) «референтная отнесённость эмоции» (эмоция, состояние); 2) «интенсивность переживания эмоции» (сильное). Очевидно, что эту максимально усечённую модель якобы научного толкования с учётом данных психологии и психоанализа следовало бы дополнить такими признаками, как «причина возникновения и условия протекания эмоции», «соматическая форма проявления эмоции». Мы можем констатировать филологический характер психологической дефиниции гнева в русских специальных словарях.

Эмоция ужас в русском психологическом словаре дефинируется совершенно неудовлетворительным образом: «ужас – чувство сильного страха» (ПС 1965, с. 250). По сути, здесь налицо филологическое определение конкретного психологического феномена. Ему свойственны, согласно данной дефиниции, следующие признаки: 1) «референтная отнесённость эмоции» (чувство, страх); 2) «интенсивность переживания эмоции» (сильный). Их перечень мог бы удовлетворять требования, предъявляемые к филологическим определениям, но никак не к энциклопедическим. С целью иллюстрации этого утверждения сопоставим психологическую дефиницию слова ужас с её филологическими определениями: «ужас – чувство сильного страха, доходящее до подавленности, оцепенения» (ТС 1995, с. 816); «ужас – чувство состояния очень сильного испуга, страх» (БАС 1964, т. 16, с. 375); «ужас – чувство сильного страха, испуга, приводящее в состояние подавленности, оцепенения, трепета» (ТС 1940, т. 4, с. 904).

Подводя краткие итоги рассмотрения вопроса о дефинировании некоторых базисных и вторичных эмоций немецкими и русскими психологическими словарями, мы считаем необходимым отметить следующее. Во-первых, в немецких психологических справочниках по сравнению с русскими предлагаются более содержательные характеристики эмоциям, в особенности базисным (напр., Angst). Во-вторых, сами базисные эмоции нередко выступают в функции метаязыка при описании содержания вторичных эмоций в специальной разновидности текста – энциклопедической статье. В-третьих, русские психологические определения следует квалифицировать как псевдодефиниции, поскольку в них не содержится необходимых и достаточных признаков соответствующих понятий (исключение составляет дефиниция страха). В-четвёртых, максимально полными являются психологические дефиниции слов Angst и страх соответственно в немецком и русском языках. Данное обстоятельство мы интерпретируем как психо-культурологическую релевантность этой эмоции для человека, на которую мы неоднократно уже указывали в предыдущем изложении нашего материала. В-пятых, фрагментарное сопоставление дефиниций параллельных эмоций немецкого и русского языков обнаруживает более высокую степень их распредмеченности в первом из них, что, по нашему мнению, объясняется двумя взаимосвязанными факторами: с одной стороны, существованием серьёзных традиционных научных психоаналитических школ в Европе, в частности в Германии, а с другой – недостаточной лексикографической (в широком смысле слова) отечественной практикой. Аргументом нашей позиции могут служить наблюдения над соответствующими немецкими и русскими научными дискурсами: многочисленные отечественные работы, посвящённые проблеме эмоций, ссылками на научные европейские, в том числе и немецкие, психологические и психоаналитические труды, школы и т.п.

Анализ фрагментов немецких и русских психологических текстов, в которых употребляются терминологические номинации эмоций, обнаружил следующие признаки, характеризующие исследуемые концепты: 1. «полярность эмоций (их положительная/негативная психологическая характеристика)»; 2. «оценка (моральная, этическая) эмоций»; 3. «активность эмоций»; 4. «градуируемость эмоций (как правило, их интенсивность)»; 5. «предметность vs. абстрактность эмоций»; 6. «причины, условия возникновения эмоций»; 7. «осознание vs. неосознанность эмоций»; 9. «последствия переживания эмоций»; 9. «соматическое проявление эмоций»; 10. «амбивалентность эмоций»; 11. «первичность/вторичность эмоций (их происхождение)».

Приведём употребления терминологических номинаций эмоций, иллюстрирующие вышеназванные признаки.

Полярность эмоций («Положительные эмоции способствуют конструктивному взаимодействию человека с другими людьми, с ситуациями и объектами. Отрицательные эмоции, напротив, переживаются как вредоносные и труднопереносимые» (Изард 1999, с. 57). «Эмоции обладают положительным или отрицательным знаком», есть «приятные» и «неприятные» эмоции» (Рубинштейн 1984, с. 153). «Большинство учёных делят эмоции на положительные и отрицательные» (Изард 1999, с. 34); «Sie werden als positive und negative Gefuehle bezeichnet» (Reuning 1941, S. 46). «Die meisten Begriffe, die wir unsere jeweilige Befindlichkeiten charakterisieren (z.B. Liebe, Hass, Angst usw.) fallen naemlich auf Grund ihrer Aehnlichkeitsrelationen in ein zweideminsionales System...» (Hofstaetter 1974, S. 305).

Оценка (моральная, этическая) эмоций (напр., переживание, точнее манифестация переживания гнева обществом порицается). «Гнев воспринимается как нежелательная реакция, и человек, как правило, стремится её избежать. Вы стыдитесь того, что потеряли контроль над собой» (Изард 1999, с. 225).

Активность эмоций («Гневу как одной из доминирующих эмоций в индивидуальной структуре эмоциональности свойственна большая активность» (Витт1983, с. 67). «H. Hoff sieht im Psychopaten ein Individuum ohne hemmende Angst, asozial, mit maechtigen Aggresionen und ungehemmten, unkoordinierten Triebregungen» (Hofstaetter 1974, S. 236).

Градуируемость эмоций («Es kann zunaechst gar kein Zweifel bestehen, dass die Tatsachen, welche schon eine feiner differenzierende Sprache wie die deutsche mit Seligkeit, Glueckseligkeit, Gluecklichsein, sinnliche Lust und Annehmlichkeit bezeichnet, nicht immer dieselben Arten von Gefuehlstatsachen sind, die etwa nur an Intensitaet verschieden seien, oder mit verschiedenen Empfindungen und verschiedenen gegenstaendlichen Korrelation verbunden waeren» (Reuning 1941, S. 46).

Предметность vs. абстрактность эмоций («Под предметными понимаются более обобщённые чувства. Мы бы их назвали мировоззренческими» (Рубинштейн 1984, с. 159); «Glueck ist personaler Zustand. Lust ist zunaechst die Umkleidung eines einzelnen Geschehens... Die Wirkung, die an der Oberflaeche bleibt, kann nicht zum Glueck fuehren, denn sie dringt nicht zu der personalen Sphaere vor, in der das Glueck seinen Ort hat; sie muss sich mit der blossen Lust begnuegen, die an der Oberflaeche spielt» (Geiger. – цит. по: Reuning 1941, S. 60).

Причины, условия возникновения эмоций («Они рассматриваются как реакция на более специфические условия, такие как фрустрация потребности, невозможность адекватного поведения, конфликтность ситуации, непредвиденное развитие событий» (Вилюнас 1984, с. 7). «Радость – это чувство, возникающее у человека вследствие осознания реализации своих возможностей» (Изард 1999, с. 158); «Гнев – активатор других эмоций» (Изард 1999, с. 247). «Die phobische Furcht (nicht eigentlich Angst, da sie einen spezifischen Gegenstand besitzt) verwandelt Wunschregungen in ihr Gegenteil; begehrte Erlebnisse und vieles, was mit ihnen zusammenhaengt, werden zum Anlass von Ekel, Abscheu und Besorgnis» (Hofstaetter 1974, S. 216). «Die Freude ueber einen Erfolg mag den Kuenstler so ueberstroemen, dass er...» (Geiger. – цит. по: Reuning 1941, S. 59). «Sobald unsere Rezeptoren jedoch eine gewoehnliche Situation anzeigen, laesst diese Hemmung nach. Die Emotionen (Zorn, Angst usw.) sind sozusagen potentiell immer in uns, jedoch versagt ihnen die Hinrinde zuzeiten die Entfaltung» (Hofstaetter 1974, S. 117).

Осознание vs. неосознанность эмоций («Базовая эмоция влечёт за собой отчётливое и специфическое переживание, которое осознаётся человеком» (Изард 1999, с. 63). «Zwei weitere Erscheinungsformen der Psychoneurose, die haeufig gekoppelt auftreten, sind die Phobie (Furcht vor bestimmten Objekten, Situationen und Taetigkeiten) und die Zwangsneurose» (Hofstaetter 1974, S. 216).

Последствия переживания эмоций («С давних пор известно, что отрицательные эмоции (тревога, страх) влияют на кровообращение» (Шингаров 1971, с. 7). «Die depressive Verstimmung der Melancholie» (Hofstaetter 1974, S. 246).

Cоматическое проявление эмоций («Почему, испугавшись, я сознаю в себе «присутствие страха», а не просто некоторые органические впечатления, дрожание, биение сердца и т.д. ?» (Клапаред 1984, с. 95). «Эреутофобия – это страх покраснения в присутствии публики» (Жане 1984, с. 197). «Врождённый механизм гнева предполагает оскал как демонстрацию готовности броситься на противника и укусить, но многие люди в гневе, напротив, стискивают зубы и поджимают губы, словно стремясь смягчить или замаскировать внешние проявления гнева» (Изард 1999, с. 31). «Am leichtesten zugaenglich sind die Veraenderungen der Atemfrequenz und des Blutdruckes. Dazu kommt die entdeckte Tatsache, dass der elektrische Leitungswiderstand bei Erregung ab- und im Zustand der Beruhigung zunimmt» (Hofstaetter 1974, S. 118).

Амбивалентность эмоций («Эмоции обладают положительным или отрицательным знаком: удовольствие - неудовольствие, веселье - грусть, радость - печаль и т.п. Оба полюса не являются обязательно внеположными. В сложных человеческих чувствах они часто образуют сложное противоречивое единство: в ревности страстная любовь уживается со жгучей ненавистью» (Рубинштейн 1984, с. 153). «Hier ergeben sich aber bereits Schwierigkeiten, da Lust und Unlust ebenso wie Liebe und Hass oder auch Freude und Ekel nebeneinander oder im schnellen Wechsel vorkommen koennen (d.h. Ambivalenz)» (Hofstaetter 1974, S. 119).

Первичность/вторичность эмоций (генетическая классификация) («Фундаментальные эмоции являются врождёнными» (Изард 1999, с. 31).

Результаты предпринятого анализа употреблений терминологических номинаций эмоций в научном дискурсе показывают общность приписываемых им признаков с данными В.К. Вилюнаса, обобщившего в одной из своих обзорных работ качественные характеристики исследуемого феномена. В список составленных на реферативном материале отечественным психологом признаков эмоций мы могли бы включить ряд дополнительных, а именно – активность, причина возникновения, полярность, моральная (этическая) оценка, последствия переживаний.

Заимствованные из «обычного» языка номинации эмоций терминологизируются в научном дискурсе. Их употребление в специальном значении со всей очевидностью иллюстрирует глубину рефлексии учёными (прежде всего, психологами, психоаналитиками) эмоциональных переживаний. Различие в их понимании народным, наивным и научным, теоретическим сознанием легко заметить на примере употребления синонимичных слов печаль (Trauer) и меланхолия (Melancholie) в немецком языке. «Наивные» носители немецкого языка применяют данные слова для вербализации одной и той же жизненной ситуации – состояния уныния, печали, плохого настроения (traurig sein, melancholisch sein), в то время как психоаналитиками проводится принципиальная грань между данными понятиями. С тем чтобы её убедительно показать, приведём фрагмент из научной работы З. Фрейда «Печаль и меланхолия».

Известный психоаналитик пишет: «Сопоставление меланхолии и печали оправдывается общей картиной обоих состояний. Также совпадают и поводы к обоим заболеваниям, сводящиеся к влияниям жизненных условий в тех случаях, где удаётся установить эти поводы. Печаль является всегда реакцией на потерю любимого человека или заменившего его отвлечённого понятия, как отечество, свобода, идеал и т.п. Под таким же влиянием у некоторых лиц вместо печали наступает меланхолия, отчего мы подозреваем их в болезненном предрасположении. Весьма замечательно также, что нам никогда не приходит в голову рассматривать печаль как болезненное состояние и предоставить её врачу для лечения, хотя она и влечёт за собой серьёзные отступления от нормального поведения в жизни. Мы надеемся на то, что с течением времени она будет преодолена, и считаем вмешательство нецелесообразным и даже вредным. Меланхолия в психическом отношении отличается глубокой страдальческой удручённостью, исчезновением интереса к внешнему миру, задержкой всякой деятельности и понижением самочувствия... Теми же признаками отличается и печаль, за исключением только одного признака: при ней нет нарушения самочувствия.<...> Нам кажется естественным привести меланхолию в связь с потерей объекта, каким-то образом недоступной сознанию, в отличие от печали, при которой в потере нет ничего бессознательного» (Фрейд 1984, с. 204-205. – Курсив наш. – Н.К.). Как видим, в психоанализе выделяется существенный для специалистов, но нерелевантный, неизвестный обычному, среднестатистическому индивиду отличительный признак в понятиях печали и меланхолии («нарушение самочувствия»).

Не менее убедительным аргументом, свидетельствующим о разном, несовпадающем содержании одних и тех же языковых единиц, используемых в наивном и научном дискурсе, являются немецкие слова Angst и Furcht. Немецкий проф. Х. Хофштетер указывает на различие, существующее между названными психологическими терминами: «Dem Betrag der Angst, die in einer Konfliktsituation und, zum Unterschied von der Furcht, eigentlich nur in einer solchen erlebt wird, entspricht die simultane Wirksamkeit von Appetenz und Aversion ...» – Содержанию страха (Angst), который переживается в ситуации конфликта, в отличие от боязни (Furcht – страх, боязнь), и, собственно говоря, только в ней (т.е. именно в ситуации конфликта. – Прим. наше. – Н.К.) и может переживаться, соответствует симультанная действенность аппетенции и антипатии» (Hofstaetter 1974, S. 184. – Перевод и курсив наш. – Н.К.).

Знания «наивных» немцев в отличие от носителей «дополнительной» научной картины мира ограничиваются их умением правильного грамматического и стилистического употребления Angst и Furcht. А. Вежбицкая в своей статье «Angst» утверждает, что «в контекстах, когда чувство (здесь имеется в виду Angst. – Прим. наше. – Н.К.) связано с конкретной мыслью, различие между Angst и Furcht, по-видимому, не столь существенно и носители языка не обязательно сознают его» (Вежбицкая 1999а, с. 565).

Примеры, приведённые выше, на наш взгляд, наглядно показывают тонкие, едва уловимые для наивного сознания отличия между содержанием синонимичных слов. Различия же в содержании данных слов фиксируются, учитываются при их терминологическом использовании носителями научного, теоретического сознания, что, как мы уже указывали, свидетельствует о разной степени глубины распредмечивания действительности обычными людьми и специалистами той/иной отрасли знания (в этом случае психологами, психоаналитиками).

Изучение коммуникативного поведения номинантов эмоций в научном дискурсе, таким образом, позволяет заключить следующее. ЭК, понимаемые как многомерные, сложные мыслительные конструкты, содержательно включающие в себя понятия, образы и оценки, имеют специфические особенности функционирования в научном дискурсе. В отличие от своего функционирования в наивном дискурсе (прежде всего художественная и разговорная речь) научные ЭК лишены такого признака, как образность. Понятийный же признак у научных концептов оказывается более «проработанным» теоретическим сознанием человека (учёными), о чём свидетельствуют их психологические дефиниции (в особенности, немецкоязычные) и речевые употребления в специальных (психологических и психоаналитических) текстах. Третий компонент концептов – ценностный – наличествует также и в научных концептах, подтверждением чего служат в первую очередь психологические дефиниции, в которых либо эксплицитно (unangenehmer emotionaler Zustand, schmerzhaft, schmerzvoll, приподнятость и др.), либо имплицитно (Schwitzen, Zittern, Herzklopfen, успех и др.) высказывается оценочное суждение относительно того/иного эмоционального переживания (главным образом, семы «знаковость эмоции», «соматическое проявление эмоции», «последствия переживания эмоции»).

В отличие от обиходного терминологическое употребление прямых номинаций эмоций по существу не обнаруживает этнокультурной зависимости элитарной языковой личности, т.е. носителя теоретического сознания, в понимании исследуемого феномена. В данном случае, по нашему мнению, мы имеем дело с процессом своеобразной «межкультурной интертекстуальности» общечеловеческого знания и соответственно сознания учёных, профессионально занимающихся изучением психических переживаний. Пользуясь метафорой, можно сказать, что «дом бытия» учёного как одного из видов элитарной языковой личности лишён этнокультурной специфики, что детерминируется особенностями научного дискурса.