Выводы

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Проведение лингвокультурологического анализа слов, обозначающих концепты эмоций, предполагает обращение их исследователя к общекультурному и собственно языковедческому материалу. Использование комплексных исследовательских методик позволяет сделать следующие выводы.

ЭК как и любые другие концепты – динамично развивающиеся мыслительные конструкты, функционирование которых детерминируется общекультурными (историческими, психологическими, социально-экономическими, семиотическими, в том числе и собственно языковыми) факторами.

ЭК – социальная, преимущественно существующая в вербальной форме ценностная система, становление которой имеет принципиально исторический характер. Её становление – результат познавательной деятельности человека, следствие освоения им окружающего мира. Формированию ЭК как самостоятельной концептосферы предшествуют первичные эмоции-представления архаичного человека, строящиеся на архетипах (огонь, вода, земля, воздух и др.). Сакрализация данных первоэлементов мира и их «производных» (фетишизм и анимизм) объясняется попытками древнего человека психологически защитить себя.

Архетипы как социально-исторический феномен универсальны, что подтверждается как данными мифологии, так и сохранившимися лингвистическими (этимологическими) фактами. Архетипы вкупе с постоянно развивающимся языком и другими примитивными семиотиками представляют собой материальный способ распредмечивания действительности. Её понимание изначально мифологично.

Миф является особым, первичным типом человеческого мышления. Мифолого-магическое сознание древнего человека синкретично по своей сути; оно ещё не различает причинно-следственных отношений в мире, в том числе и в его эмоциональном фрагменте. На своей эмбриональной стадии сознание архаичного человека не дифференцировало действительность реальную, тактильно, зрительно, аудитивно воспринимаемую и действительность субъективную, живущую изначально в нём в форме неких диффузных, нечётко оформленных, не осознаваемых (эмоциональных) образов; внешнее и внутреннее им не различалось.

В основе познавательной деятельности архаичного человека лежали переживания первичных элементарных инстинктивных эмоций (страх, опасность), генетически запрограммированные в приматы, в наиболее высокоразвитые живые существа. Поскольку первичные реакции древнего человека, оформляющие его отношения с внешним миром, эмоциональны, постольку и хронологически вторичные его ощущения, смутные, размытые представления о предметах окружающей действительности также эмоционально окрашены. Здесь, таким образом, имеются в виду инстинктивные представления-эмоции – своеобразная реакция архаичного человека с его неразвитой психикой на объекты мира, т.е. внешние стимулы.

О синкретизме сознания древнего человека свидетельствуют языковые факты, многочисленные диффузные номинации объектов разных форм действительности – физической, физиологической, психологической. Феномен синкретизма есть дефицит человеческих знаний, ограниченность его эвристических возможностей на определённом этапе развития цивилизации и культуры.

Синкретизм человеческого сознания сохраняется, по мнению ряда учёных (Гуревич 1989; Касавин 1999), и в средние века. Прежняя диффузность значений слов (Angst, страх, ужас и т.п.) иллюстрирует следы мифоло-магического сознания человека. Мифолого-религиозное сознание как наиболее актуальный тип сознания Средневековья путается в различении причин возникновения того/иного феномена и его последствий. Во многом как и ранее актуальными остаются многочисленные языковые номинации диффузного свойства. Одним и тем же языковым знаком (одно и то же ли это в действительности слово?) обозначаются фрагменты разных форм существования мира (см. напр., Grimm, Wehmut, отрада и др.).

Средневековье характеризуется сменившим мифолого-магическое сознание его религиозным, точнее – мифолого-религиозным типом. На мифах строилось дорелигиозное знание и само сознание человека. Впоследствии религия систематизировала, упорядочила мифологию – действительно интеллектуальное завоевание язычников. Церковь как активно действующий социальный институт эпохи Средневековья начинает выполнять всё в более жёсткой форме регулятивную функцию. Благодаря её деятельности появляется важный комплексный (триадный) культурный концепт как атрибут того времени – «страх-грех-вина». Этот концепт активно культивируется церковью, что имеет своим результатом активно живущие в сердцах средневековых людей разнообразные фобионастроения (см. напр., Dinzelbacher 1993a, S. 285-286), во многом определяющие менталитет, дух и психологию тех времён. Данный исторический отрезок времени характеризуется религиозной оценкой любых фактов человеческой жизни. В средние века, как утверждают учёные, «нет этически нейтральных сил и вещей» (Гуревич 1972, с. 262. – Курсив наш. – Н.К.).

Всё возрастающая общественная деятельность церкви объективно приводит к христианизации языка, в особенности его семантики как наиболее восприимчивой, лабильной компоненты «дома бытия» человека. В содержании средневекового слова присутствует идеологическая компонента. Целый ряд современных номинаций эмоций, как показывает этимологический и синтагматический анализ немецкого и русского языков, использовался в эпоху Средневековья в мистико-религиозном значении (Entsetzen, Seligkeit, Glueckseligkeit, Entzuecken, отрада и др.). В это время, в особенности в позднее Средневековье, судя по этнографическим, историческим и лингвистическим данным, всё более отчётливо оформляется оценочное отношение человека к разным ЭК – радости и печали, страху и гневу. Священнослужителями небезуспешно культивируется порицание стремления к переживанию такой позитивной эмоции, как радость. Её выражение равно как и публичная экспликация печали нарушает, согласно представлений священнослужителей, заветы всевышнего. Бурно радоваться, быть опечаленным значит вызывать недовольство бога. Радость и печаль как ЭК включают в свою структуру ярко выраженную оценочную характеристику. Концепт же страха церковью оценивается положительно, поскольку он корреспондирует с чувством вины и греха человека.

Самая жёсткая политика санкций данного социального института (вспомним времена инквизиции, борьбы с еретиками, колдунами и ведьмами), разумеется, ещё не говорит о «культурной смерти» базисных позитивных эмоций, переживание которых человеку психологически необходимо. Скорее всего, здесь речь может идти о стремлении церкви предложить средневековому человеку редуцированную модель ощущений таких эмоций, как радость, удовольствие и т.п. Безусловно, культивирование концептов страха, вины и греха в значительной мере определяет сам вектор направления развития формирующейся эмоциоконцептосферы. Этот культурный процесс приводит к таким социальным типам человеческого поведения, как аскетизм, затворничество, антигедонизм. Данные культурные паттерны, как хорошо известно, зачастую находят своё место и в современном мире. Они – надкультурны, хотя, как думается, и могут иметь в разных сообществах как этноспецифические особенности, так и различную степень распространённости. Весь вопрос заключается в мере психологической предрасположенности к их переживанию тем/иным этносом, носителями его той/иной субкультуры, располагающей своей системой ценностей. Здесь, как нам кажется, могут быть уместны данные экспериментальной психологии, установившей, к примеру, что современные ирландцы по сравнению с англичанами более склонны к переживанию депрессии и в действительности часто ей подвержены (см. Изард 1999, с. 224).

Позднее Средневековье, эпоха теоцентрической модели мира, хронологически граничащее с Новым временем, характеризуется определёнными, пусть всего лишь едва пульсирующими культурными трансформациями антропоцентрического свойства. Между позднесредневековым человеком и богом устанавливается некая личная связь; идёт интенсивное личностное общение прихожан со Всевышним в отличие от раннего Средневековья. Человек теперь не только созерцатель церковного ритуала, но и его все более активный участник (см., напр. Гуревич 1989, с. 58-59).

Одной из причин происходящих культурных изменений в позднее Средневековье считаются экономические преобразования, характерные, в частности, для Европы. Авторитетный учёный М. Вебер отмечает, что, начиная примерно с XVI века, значительно меняются настроения людей. Сама протестантская религия (в отличие от католицизма и, как мы понимаем, православия) деактуализирует некоторые мешавшие экономическому развитию церковные нормы. Теперь добродетелями признаются, в том числе, и ценности утилитарного свойства. Согласно протестантским моральным нормам, следовало быть честным человеком, потому что эта черта характера полезна, ведь она «приносит кредит; так же обстоит дело с пунктуальностью, прилежанием...» (Вебер 1990, с. 74).

Известно, что всякие экономические, общественно-политические, в целом общекультурные трансформации, происходящие в человеческом сообществе, всегда находят своё отражение в языке, главным образом в его лексико-семантической системе. Раннее Средневековье характеризуется не высокой номинационной плотностью мира эмоций, о чём говорят данные этимологии немецкого и русского языков. В позднее же Средневековье в языках развиваются эмоциональные значения у слов, отнесённых нами в класс вторичных, производных концептов. Обычно эти слова уточняют семантику уже существующих обозначений эмоций. Как правило, в их содержательной структуре есть признак интенсивности (ср. приведённые выше номинации Trauer  – печаль и Wehmut – глубокая печаль или Schrecken, Schreck). Значения так называемых базисных номинантов эмоций на рубеже позднего Средневековья и Нового времени (в особенности именно в Новое время) «уточняются» либо их прямыми дериватами (Hochgenuss), либо лексическими заимствованиями (напр., из французского языка Panik, паника), иногда выступающими при этом как синонимы к уже существующим номинациям, служащих удобным лингвистическим средством конкретизации родственных эмоций, либо специализацией значений слов конкретного языка (Beklemmung, Grauen, боязнь, ярость), либо же появлением новых слов (Schwermut). Данные семантические процессы фиксируют результаты освоения человеком психического мира. Они становятся необходимыми для вербализации культурно значимых смыслов, обнаруживаемых человеческим сообществом в ходе распредмечивания действительности.

Заметим, что помимо сужения, специализации значений слов, коррелирующих с эмоциональным фрагментом действительности, имеют место и противоположные (правда, значительно реже) семантические процессы – значения слов могут иногда расширяться. Так, например, слово Grimm в нововерхненемецком языке употребляется и в эмоциональном значении, и в значении «наименование черты характера человека», или же, как кажется, культурологически более интересное слово Lust, первоначально, т.е. в древневерхненемецком языке, обозначавшее исключительно конкретный тип поведения человека, главным образом, женщины – «распутство», а сейчас, в Новое время, оно, сохранив это значение, приобрело ещё и другой смысл – обозначение всякого желания, не обязательно сексуального. В целом же, однако, для рассматриваемого исторического отрезка времени (в частности, в позднее Средневековье и тем более вначале Нового времени) всё более характерной оказывается известная моносемия языка субстантивно оформленных эмоций, что обусловлено, прежде всего, общекультурным процессом десинкретизма.

Указанную семантическую трансформацию мы понимаем как следствие повышения эвристических возможностей человека образца позднего Средневековья и раннего Нового времени. Человеческое языковое сознание теперь в состоянии увидеть границы, разделяющие «территории» многочисленных эмоциональных представлений и понятий. Языковые единицы, обозначавшие ранее диффузные понятия, в действительности относящиеся к разным фрагментам мира, сужают свои значения за счёт конкретизации.

Наши наблюдения над речевыми употреблениями номинантов эмоций в обсуждаемый исторический период развития общества со всей очевидностью показывают (см. напр., лингвистические факты в словаре И.И. Срезневского) психолого-культурную актуальность архетипов, служащих основой ассоциативно-образной концептуализации эмоционального мира. При этом, как мы уже отмечали в наших рассуждениях, следует иметь в виду то обстоятельство, что, по всей видимости, для архаичного и средневекового человека сами эмоции мыслились как некие реально действующие субстанции (ср.: «Боязнь и òðåïåòú ïðèäå» (Срезневский 1989, т. 1, ч. 1, с. 159). Вероятно, в данном случае речь идёт о прямом, буквальном понимании нашими далёкими предками реальных действий эмоций, сохранившимся и по сей день в современных языках, но уже интерпретируемых их носителями, пользователями как метафоры.

Новое время, хронологически охватывающее условно конец XVII и последующие века (Гуревич 1972; Гуревич 1989; Beutin 1993, S. 137-153; Lundt 1993, S. 317-325; Vocelka 1993, S. 295-301 и др.), характеризуется, как известно, интенсивным развитием науки. Концептуализация эмоций в научной картине мира в отличие от их наивного народного осмысления не обладает ярко выраженной этноспецифичностью. Научная картина мира в отличие от наивной представляет собой достаточно чётко (насколько это возможно) дефинируемую понятийную систему, обслуживаемую специальным терминологическим языком. Необходимость строгого различения значений терминов, фундаментальные глубокие интерпретации социальных феноменов, стремление профессионалов к созданию единого универсального понятийно-терминологического аппарата приводят к формированию особого типа дискурса – научного.

Если наивная картина мира строится преимущественно на мифолого-мистико-архетипических представлениях человека об окружающей его действительности, на конкретном практическом знании мира, то фундаментом научной (хронологически вторичной) картины мира служит эмпирико-теоретический тип знания. Её носители апеллируют к абстракциям, пользуются обобщёнными, а не обязательно конкретными понятиями.

Вербализованные ЭК, которые мы рассматриваем как непременно динамические феномены, могут классифицироваться с социолингвистической (или функциональной) точки зрения по аналогии с понятиями на обиходные, художественные и научные. При этом их содержание видоизменяются в зависимости от среды лингвокультурного обитания (разговорный и художественный дискурс, с одной стороны, и научный – с другой).

Среда лингвокультурного обитания ЭК актуализирует определённые признаки его структуры. В научном дискурсе манифестируются понятийный и ценностный признаки ЭК. Образный признак, свойственный всякому художественному концепту, как показывает анализ соответствующих дефиниций и контекстов, не актуален для научного концепта. При этом максимально «проработанным» у него оказывается понятийный признак. Ценностный признак наличествует в структуре всех типов ЭК, о чём свидетельствуют в первую очередь данные анализа их словарных определений и психологических дефиниций, в которых, как было установлено, в эксплицитной (напр., unangenehmer emotionaler Zustand, schmerzvoll, приподнятость и др.), или же в имплицитной форме (Zittern, Herzklopfen, успех и др.) фиксируется оценка (актуализация сем «знаковость», «соматическое проявление», «последствия переживания эмоции»).

В немецкоязычных психологических словарях по сравнению с аналогичными русскоязычными справочниками предлагается более квалифицированное описание когнитивных структур ЭК

Контекстуальный анализ терминологических употреблений номинантов эмоций (преимущественно базисных) обнаруживает принципиальные сходства в понимании исследуемого явления немецкими и русскими элитарными личностями (психологами, психоаналитиками), что объясняется максимальной интегрированностью современной науки. В отличие от концептуализации эмоций в наивной картине мира в данном случае каких-либо этноспецифических свойств, приписываемых носителями разноязыкового теоретического знания эмоциональному феномену, не обнаружено.

По сравнению с научными ЭК их обиходные и художественные аналоги обладают облигаторным свойством – признаком образности. Этот признак релевантен для когнитивной структуры обиходных и художественных концептов. Образы, приписываемые наивным сознанием разноязычным ЭК, как показывает соответствующий контекстуальный анализ, в сопоставляемых лингвокультурах часто совпадают. Этот факт мы объясняем, прежде всего, общностью немецкой и русской культур (европейский тип культуры), структурными сходствами самих языков, относящихся, как известно, к одной и той же семье.

Обнаруженное сходство метафоризации эмоций в данных лингвокультурах (ср. совпадающую типологию разноязычных метафор; или конкретный факт «бесцветности» концепта страха в ассоциативном сознании немцев и русских; или употребление разноязычных номинаций как оксюморона; или обычно совпадающую оценку концептов в немецких и русских прецедентных текстах, напр., в пословицах, поговорках и т.п.) наглядно иллюстрирует принципиальную общность способов вербального освоения мира разными этносами. Многочисленные и разнообразные метафорические описания эмоций, которые мыслятся современным наивным человеком, как антропо- и натурморфные субстанции, как правило, активно себя проявляющие, судя по художественным контекстам, в своей основе имеют архетипы (чаще всего «огонь» и «вода»).

Вместе с тем были выявлены и некоторые различия в оязыковлении эмоций немецким и русским лингвосообществами. Так, словарные определения номинаций ЭК в немецком языке, как правило, более энциклопедичны, чем в русском. Семный набор, служащий метаязыковым средством их описания, в русскоязычных определениях минимизирован. В немецком языке соответствующие определения более глубоко показывают содержание дефинируемых явлений. Здесь же следует указать на большее количество оценочных семантических признаков в структуре номинаций эмоций русского языка по сравнению с немецким, что, как мы думаем, может быть объяснено не столько лексикографическими просчётами составителей словарей, сколько следствием различий в менталитете этносов. Русское сознание, носителями которого являются и элитарные языковые личности (в данном случае авторы словарей), характеризуется относительно высокой степенью оценочной ориентации. Оно, если так можно выразиться, активно работает в жанре «моралите»: всё и вся должно быть оценено (главным образом, эмоционально).

Кроме того, сопоставительный анализ прецедентных текстов, в особенности пословиц и поговорок, обнаруживает более высокую частотность употребления номинации печали в русском языке. Оценочные характеристики соответствующего оязыковлённого концепта обнаруживаются и в ассоциативном словаре русского языка. Печаль по сравнению с другими концептами, например, с радостью, русскими мыслится как некое в высшей степени динамичное образование. Ассоциатами слово печаль имеет большое количество глаголов, в содержательную структуру которых входят семы интенсивности и даже агрессивности. Русская печаль и её «дериваты» (напр., тоска) располагают богатыми ассоциативными рядами, отличающимися образностью и высокой оценочностью. Используемые в своих метафорических значениях номинации группы эмоций печали активны, зримы, более деятельностны, чем эквивалентные им обозначения Trauer. Примечательно, что для русских не ясны каузаторы эмоции печали. Печаль наделяется русским сознанием многочисленными антропо- и зооморфными признаками. Натурморфные признаки характерны и для русской печали, и для её эквивалента в немецком языке. Считаем, что все отмеченные выше различия следует интерпретировать далеко не всегда совпадающей системой предпочтений, характерной для того/иного этноса.

Наблюдения над многочисленными употреблениями в художественном дискурсе номинаций эмоций приводят к мысли о чётко оформленном знаково-оценочном отношении как русских, так и немцев к эмоциям: радость, в их представлении, есть положительная эмоция, печаль и страх – отрицательные. Гнев, как правило, оценивается отрицательно, в особенности в пословично-поговорочном фонде обоих языков. Художественные же употребления номинанта Zorn - гнев иллюстрируют нередко амбивалентную оценку.

Оценка ЭК, вербализованных в паремиях немецкого и русского языков равно как и в художественных произведениях XVIII-XX веков носит обычно сенсорный или утилитарный характер. Причём утилитарная оценка свойственна преимущественно немецким ЭК. Для их русских эквивалентов характерен, главным образом, сенсорный тип оценки. Вероятно, как никакие другие явления культуры ЭК максимально расположены к самому центру поля оценочных координат.

Культура как социальный феномен по своему характеру исторична; её развитие эволюционно. Этим фактором объясняется преемственность её важнейшей компоненты – языка, его состояний на разных этапах развития человеческой цивилизации. Анализ этимологических данных, употребления номинаций эмоций в современном языке, факты ассоциативного словаря позволяют отметить схожесть представлений об эмоциях архаичного, средневекового и современного человека. Эти по своей сути ассоциативные представления сохраняются в знаковой (преимущественно метафорической) форме и по сей день; они сопровождают человека, психологически «держат» его на протяжении столетий.

Вместе с тем обнаруживаются и некоторые отличительные черты в структуре ЭК, фиксируемые посредством анализа вербализующих их форм в диахронии культуры. Антропоцентрическая тенденция в развитии мысли новой эпохи, социализация человека в Новое время в целом приводят к «размыванию» теоцентризма как основной модели толкования мира. Антропоцентризм на уровне языка продуктивно и активно эксплицируется, в частности, антропоморфными метафорическими средствами человеческой речи. При этом теоцентрическое отношение человека к миру во многом сохраняется, что подтверждают многие номинации (Gotteszorn, божий гнев, страх господний и т.п.). В подобного рода реликтовых обозначениях есть образные и ценностные признаки, психологически, в целом культурно необходимые и современному человеку.