ЗАКЛЮЧЕНИЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Лингвокультурологический синхронно-диахронический анализ немецко- и русскоязычных ЭК позволил определить их сущностные характеристики, составить их дискурсную типологию и лингвистические классификации, выявить феноменологические сходства и некоторые различия в лингвистической объективации данных феноменов в динамической плоскости, увидеть в целом общие и специфические черты формирования и функционирования ЭК в сопоставляемых лингвокультурах.

Эмоции как любой другой культурный феномен символизируются либо вербально, либо не вербально. В действительности вербальные и невербальные средства общения людей выступают как интегрированные коммуникативные единицы, что обусловлено их объективными ограничениями в плане выражения мыслей, интенций Homo loquens. Невербальное знаковое оформление эмоций в немецком и русском языках преимущественно акционально. Предметная же символизация эмоции не продуктивна в обеих лингвокультурах в отличие от их акционального оформления (символы действий). Абстрактный и диффузный характер эмоций затрудняет их предметную символизацию. Высокая продуктивность акциональной символизации эмоций (мимика, многочисленные жесты, иллюстрирующие переживаемые/имитируемые эмоциональные состояния, аффекты человека и т.п.) обусловлена, главным образом, их физиогномическим происхождением. Акциональная символизация эмоций подобно вербальным знакам часто полисемична. Её многозначность снимается как и в случае с вербальным типом коммуникации контекстом.

Вербальные символы, в том числе и символы эмоций, могут классифицироваться на аффективные и эпистемологические. Первые из них объективированы эмоциональными (эмотивными), а вторые, соответственно, рациональными языковыми средствами. Концептуализация эмоций осуществляется разноуровневыми средствами языка. При лингвокогнитивном и лингвокультурологическом анализе концептосферы языка словная (лексемная) и сверхсловная (словосочетания, устойчивые словесные комплексы) номинации наиболее информативны, поскольку они служат способом порождения, развития, рецепции и хранения смыслов. В данных видах номинации фиксируются многочисленные смысловые трансформации, происходящие в языке и в целом в культуре. Этим обстоятельством, на наш взгляд, объясняется предпочтительность выбора учёными для когнитивного и, в особенности, комплексного лингвокультурологического анализа лексически и фразеологически оформленных концептов, в которых объективирован внешний и внутренний мир человека.

Всякая концептосфера лингвистически объективирована различными языковыми техниками – прямым, вторичным и косвенным типами номинаций. Эмоциональная концептосфера знаково оформлена преимущественно вторичной и косвенной номинациями (метафора, метонимия, функциональные переносы). Этот лингвистический факт мы объясняем известной распространённостью и продуктивностью указанных типов номинации в языках на их современном этапе развития (безграничность мира и смыслов и ограниченность прямых номинативных техник). Кроме того, следует помнить, что вторичные и косвенные номинации есть процесс и результат оценочного переосмысления языковых сущностей.

Вербальные символы, оформляющие эмоциональные лексические концепты, с прагматико-семасиологической позиции классифицируются на три класса – обозначения, дескрипторы и экспликанты. Последний класс вербальных знаков принято называть эмотивами (Шаховский 1988, с. 32-33). В их семантической структуре логический компонент максимально редуцирован, а оценочно-образный, соответственно, максимально развёрнут, манифестирован. Следуя правилу аналогии, мы можем фразеологические концепты (концепты, выраженные сверхсловно) классифицировать на фразеологизмы-номинанты, фразеологизмы-дескрипторы и фразеологизмы-экспликанты.

Эмоциональный концепт (художественный и обиходный) – это этнически, культурно обусловленное, сложное структурно-смысловое, интегративное, обычно вербализованное образование, базирующееся на понятийной основе, включающее в свою архитектонику помимо понятия, образ и (и/или) оценку, и функционально замещающее человеку в процессе рефлексии и коммуникации множество однопорядковых предметов (в широком смысле слова), вызывающих пристрастное отношение к ним человека.

Концепт есть облигаторно когнитивная структура, т.е. понятие; но он в отличие от последнего обязательно погружен в конкретный лингво-культурный контекст, в конкретную сферу употребления в пространстве и времени. Концепт размещён в определённой системе идеологии (в широком смысле слова). Он всегда «привязан» к дискурсу.

ЭК, таким образом, отличается от эмоционального понятия более сложной архитектоникой. ЭК – это не только понятие, не только набор определённых ментальных, когнитивных элементов, но и оценочные представления человека о самом понятии, определённые ассоциируемые с ним в сознании человека образы.

Основу эмоционального концепта составляет непосредственно сама эмоция. Её наименование есть номинация и самого ЭК.

Психологическая классификация эмоций на базисные и периферийные (Изард 1980; Витт 1983; Витт 1984 и др.) имеет положительную лингвистическую верификацию. Базисными в психологии и психоанализе принято считать первичные (не социализированные!) эмоции (Нойманн 1998; Риман 1998 и др.). Нами установлено, что обозначения базисных эмоций (страх, радость, гнев, печаль) с точки зрения их генезиса первично. К числу базисных психологами относятся эмоции, обозначенные словами, имеющими статус доминанты в соответствующих языковых микропарадигмах.

На наш взгляд, базисными могут быть как обозначения эмоций, так и – шире – их концепты (вербальные). Критериями базисности ЭК могут быть: 1) словарный статус доминанты соответствующей лексемы, оязыковляющей тот/иной концепт (данные синонимических словарей); 2) время появления и употребления соответствующего слова в качестве номинации психического переживания (этимологические данные); 3) функционирование конкретного номинанта эмоции в качестве метаязыкового средства определения значения номинаций эмоций (лексикографические данные); 4) семасиологический статус у номинанта эмоции (гипероним); 5) индекс ассоциаций и словоупотреблений номинантов эмоций в языке (данные ассоциативных словарей и словарей частотностей). Таким образом, одной из классификаций ЭК можно признать генетико-семасиологическую. Использование вышеназванных лингвистических критериев для определения статуса ЭК (его базисности или небазисности) позволяет в принципе отнести к классу базисных Angst, страх, Freude, радость, Trauer, печаль, Zorn, гнев.

В зависимости от сферы применения (быт, художественное творчество, наука) оязыковлённые ЭК могут быть типологизированы на обиходные, художественные и научные. Данную типологию мы называем дискурсной.

Дискурс, понимаемый как текст в реальной коммуникации (с её задачами, участниками, средой и т.п.), детерминирует саму архитектонику ЭК. Актуализация компонентов триадной структуры ЭК (понятие, образ, оценка) детерминирована самим дискурсом.

В научном дискурсе всегда актуализируется понятийный компонент (он главный) ЭК, что обусловлено самими целями данного типа институционального общения. При этом, однако, как показал исследованный материал (употребления слов, обозначающих концепты, в научных статьях, монографиях и т.п., а также психологические дефиниции ЭК), актуальным является помимо понятийного (доминантного) и ценностный компонент. Феномены эмоций, рассматриваемые учёными в отмеченном типе дискурса, квалифицируются на уровне рациональной оценки (концепты квалифицируются такими метаязыковыми характеристиками, как «положительный», «отрицательный», «опасно», positiv, negativ, gefaehrlich и т.п.).

Научные концепты в данном дискурсе используются как терминологические языковые единицы. Их содержание, объём максимально дефинированы, насколько позволяют знания учёных на конкретном этапе развития психологической науки. Рационально оценочные характеристики терминов, обозначающих научные концепты, вторичны; безусловно первична их понятийная основа.

Понятия, лежащие в основе концептов, в принципе изменчивы, что объясняется рефлексивной деятельностью человека, расширением и углублением его знаний соответствующих референтных областей мира. Об этом свидетельствуют, в частности, изданные в разное время психологические словари, фиксирующие дефиниции терминов, номинирующих психические переживания человека.

Оязыковлённым в разных культурах (немецкой и русской) научным концептам в отличие от обиходных и художественных не свойственна этноспецифика. Различия в понимании, толковании ЭК обнаруживают себя в разных научных школах (теория дискретных эмоций К. Изард, когнитивная теория Б. Спинозы, теория социального конструктивизма, теория экзистенциализма и мн. др.), которые, строго говоря, не имеют национального происхождения. Установленный факт, по всей видимости, объясняется надэтническим, надкультурным характером современного научного дискурса, известной общностью лингвокультурного пространства современных учёных.

Контекстуальный анализ терминологических употреблений номинантов эмоций обнаруживает принципиальные сходства в понимании исследуемого феномена немецкими и русскими элитарными личностями (психологами, психоаналитиками), что, по нашему мнению, следует объяснить максимальной интегрированностью современной науки.

Научный эмоциональный концепт – это надкультурное, надэтническое сложное структурно-смысловое вербализованное абстрактное образование, базирующееся на понятии, и включающее помимо него в свою архитектонику рациональную (не эмоциональную) оценку; научный эмоциональный концепт функционально замещает человеку (преимущественно учёному) в процессе рефлексии и специального типа коммуникации множество однопорядковых предметов (в широком смысле слова).

Формированию научного знания, научной картины мира хронологически предшествует наивное знание, наивная языковая картина мира, т.е. не строго научные, филогенетически первичные человеческие представления и понятия о действительности. Наивная языковая картина мира в отличие от научной обладает многочисленными этноспецифическими особенностями, что обусловлено самыми разнообразными факторами – историческими, социально-экономическими, географическими, психологическими, собственно лингвистическими и т.п. (вспомним, напр., теории географического детерминизма, экономического детерминизма, гипотезу лингвистической относительности).

Лингвистическое (этимологический анализ, парадигматический и синтагматический, т.е. текстовой, анализ коммуникативного поведения номинаций эмоций, их ассоциативные характеристики и т.п.) и культурологическое (исторические, этнографические, психологические факты) изучение ЭК было направлено на установление закономерностей лингвокогнитивного формирования эмоциоконцептосферы в диахронии немецкой и русской культур. Эмпирической базой реализации этой комплексной задачи являются обиходные и художественные ЭК, оязыковлённые в соответствующих типах дискурса.

Среда лингвокультурного обитания данных типов концептов – обиходный и художественный дискурсы – определяет специфику актуализации компонентов их архитектоники. Релевантными являются оценочный и образный признаки художественного и обиходного концептов. Перераспределение компонентов триадной структуры ЭК, выражающееся в актуализации оценочного и образного признаков, обусловлено коммуникативно-прагматическими задачами соответствующих дискурсов.

Контекстуальный анализ слов, обозначающих ЭК в художественном и обиходном дискурсе, обнаруживает образность и оценочность представлений наивных носителей языка об эмоциях (ср.: их высокочастотные, продуктивные метафорические описания). Сопоставительное наблюдение коммуникативного поведения терминологических и нетерминологических наименований эмоций в разных типах дискурса позволяет заметить большую абстрактность научных концептов по сравнению с не научными. Здесь, естественно, имеются в виду как художественные и научные тексты, так и филологические определения, и психологические дефиниции, иллюстрирующие сущность исследуемых концептов.

Филологические определения, предлагаемые «наивными» составителями лексикографических источников, репрезентируют по сравнению с научными (психологическими) дефинициями необходимый и, как оказывается, далеко недостаточный набор семантических признаков, формирующих содержательную структуру ЭК. Метаязык, с помощью которого даются определения обиходным и художественным концептам, не позволяет дифференцировать последние. Данное замечание относится, в особенности, лексикографирования так называемых вторичных ЭК (Schrecken, Vergnuegen, ужас, боязнь и т.п.).

Филологами предлагается родо-видовой, релятивный и отсылочный способы толкования номинаций эмоций как в русском, так и в немецком языках. Следует указать при этом на недостаточно активное использование комбинированного способа определения соответствующих эмоциональных феноменов. Мы считаем лексикографически целесообразным при определении значения номинантов эмоций применение комбинированного способа. Принципиально возможным при этом является фрагментарное использование семантических параметров, актуальных для психологических дефиниций эмоций человека. Понимая специфику адресата филологического словаря, мы вместе с тем полагаем возможным экстраполяцию ряда важнейших содержательных признаков, фиксируемых в психологических дефинициях, в структуру филологических определений. К числу таких признаков (параметров) можно отнести «род», «видовые характеристики» («интенсивность, причина, последствия, условия появления эмоции», «объект эмоции», «длительность, осознанность, контролируемость или неконтролируемость, положительная/отрицательная знаковая направленность эмоций»).

Выбор же самих семантических признаков (метаязык) для лексикографического описания ЭК в филологическом словаре определяется их онтологической направленностью, отнесённостью психологами к той/иной «зонной группе» (термин Н.В. Витт) – к страху, радости, гневу или печали. Примечательно, что максимально распредмеченными в филологических определениях являются базисные ЭК Angst-«страх». Менее полны знания «наивного» человека природы таких концептов, как Zorn, гнев, Trauer, печаль. Их когнитивные структуры представлены более усеченным набором семантических признаков. Более детальное лексикографическое описание концептов Angst, страх мы объясняем их глубокой рефлексией языковым сознанием. Уместно вспомнить мнение ряда психологов о признании статуса первичности происхождения именно указанных концептов, обладающих вневременной и внекультурной психологической актуальностью для человека (см. напр.: Нойманн 1998; Риман 1998).

Изучение филологических определений ЭК в немецком и русском языках выявило в их структуре некоторые отличия. В немецкоязычных словарных определениях чаще актуализируются семы причины и следствия, в то время как в русскоязычных определениях активно используются в качестве метаязыка квалификативные семы («счастливый», «радостный», «скорбный», «тоскливый» и т.п.). Можно предположить, что для составителей русскоязычных «наивных» словарей не столь важны сами по себе события, вызвавшие переживание той/иной эмоции, но психологически, культурно более релевантно  само переживание, форма, характер его протекания с позиции эмоциональной оценки.

Вероятно, более ценными в лингвокультурологическом отношении являются метафорические использования слов, обозначающих эмоции в немецком и русском языках, в художественном дискурсе. Интерпретация продуктивных метафорических употреблений номинантов эмоций обнажает лингвокогнитивный механизм деятельности человеческого разноязычного сознания. Анализ метафорических дескрипций эмоций обнаруживает скрытые связи между различными феноменами мира, открывает для исследователя новые знания об окружающей его действительности, его внутреннем мире. Ассоциативный характер языкомышления своим результатом имеет вербальное установление формальных и функциональных сходств, ментально связывающих предметы мира. Обнаружение ассоциативных отношений всегда культурно обусловлено: в этносе в разное время его существования вербально эксплицирована система ценностных предпочтений в выборе «участников» метафоры.

Обычно номинанты эмоций в художественном дискурсе выступают как субъекты действия. Наиболее продуктивным, согласно нашим наблюдениям, является глагольный тип антропоцентрической (или антропоморфной) метафоры в обоих языках (fassen, ergreifen, охватить и т.п.). Установленный факт объясняется активностью, динамизмом глагола как класса слов и, что, вероятнее, более важно психологической предрасположенностью Homo loquens сопоставлять действия эмоций с человеческими поступками (номинационно «плотные» семантические группы motusverbum, emotioverbum, dicendiverbum).

Помимо антропоцентрического типа метафоры как в немецком, так и в русском языках распространена также натурморфная метафора (опять же преимущественно глагольная) – aquaverbum, pyroverbum, pyroaqaverbum, aeroverbum. В её основе лежит сравнение эмоций с культурно релевантными понятиями (первоэлементами) – «вода», «огонь», «воздух» (архетипы). Психические переживания нашим сознанием уподобляются физическим свойствам определённых витально необходимых для жизни человека объектам реального мира. Последние в силу своей биологической значимости мифологическим, а впоследствии и религиозным сознанием трансформируются в культурную релевантность (огонь – символ очищения, вода – символ рождения, жизни и т.п.), чем, вероятно, следует объяснить внетемпоральную, внеэтническую жизнь натурморфной метафоры.

Принципиальное сходство в способах объективации эмоций (т.е. их метафоризации) в данных лингвокультурах (совпадающая типология разноязычных метафор, конкретные факты цветовой «окрашенности» того/иного концепта в ассоциативном мышлении немцев и русских и т.п.) мы расцениваем как иллюстрацию общности путей и форм вербального освоения мира разными этносами. Разнообразные, активно используемые метафорические описания эмоций, которые мыслятся современным наивным человеком как антропо- и натурморфные субстанции, судя по художественным контекстам, в своей основе имеют архетипы (чаще всего «огонь» и «вода»).

Заслуживающим внимания мы считаем культурологический факт преобладания в немецких метафорических описаниях эмоций утилитарного и сенсорного типов оценки. Для русскоязычных метафорических дескрипций эмоций свойственен преимущественно сенсорный тип оценки. Данный лингвистический факт следует квалифицировать как результат существующих различий в системе культурных предпочтений разноязычных этносов: выбор способ освоения эмоционального мира этноспецифичен.

Важным для выявления этнокультурной специфики исследуемых концептов в настоящей работе мы считаем результаты интерпретативного сопоставительного анализа такого вида прецедентных текстов, как немецкие и русские пословицы и поговорки. Наблюдения над употреблениями номинаций эмоций в пословично-поговорочном фонде позволяют сделать вывод о достаточно чётко оформленном оценочном отношении русских и немцев к базисным эмоциям: радость, судя по нашему материалу, есть положительная эмоция, печаль и страх – отрицательные. Гнев обычно оценивается также отрицательно.

По нашему мнению, следует указать на специфические свойства концепта печали в русском языке сравнительно его эквивалента в немецком. Русская печаль и её концептуальные «дериваты» (тоска, грусть и др.) имеют не только несколько более высокую частотность употребления в художественном дискурсе по сравнению с составляющими микропарадигмы Trauer, но и обладает более богатыми ассоциациями, отличающимися образностью и ярко выраженной оценочностью. Используемые в своих метафорических значениях элементы микропарадигмы «печаль» активны, зримы, более деятельностны, чем соответствующие элементы немецкой парадигмы Trauer. Примечательно, что носителям русского языка и русской культуры часто не ясны каузаторы печали. Русское языковое сознание мыслит этот концепт преимущественно антропоморфно, антропоцентрично. Русские концепты группы печали (грусть, тоска) по сравнению с их немецкими эквивалентами мыслятся русским языковым сознанием многочисленными образами; они располагают в нём значительно более широкой ассоциативной направленностью. Концепт русской печали обладает ярко выраженной этноспецификой. Он квалифицируется как национально маркированный, о чём, помимо прочего, свидетельствуют номинанты-дублеты эмоций (грусть-тоска, тоска-печаль, тоска-кручина). Последние относятся к безэквивалентной лексике. Они могут быть транслируемы в другой язык, в другую культуру описательными средствами.

Многоаспектное описание эмоциоконцептосферы предполагает исследование не только мотивирующих образов языка, но и изучение этимологии слов, обозначающих указанный фрагмент мира. Происхождение слов, номинирующих эмоции на современном этапе развития немецкого и русского языков, подтверждает утверждение учёных, согласно которому наиболее древние слова изначально обозначали явления внешнего, реально существующего, т.е. тактильно, визуально, аудитивно и т.п. воспринимаемого мира, поскольку человеческое мышление в своём филогенезе исключительно предметно-конкретно. Этот вывод актуален в особенности для ряда так называемых вторичных номинаций эмоций. Слова, называющие многие эмоции в современном немецком и русском языках, первоначально обозначали, главным образом, фрагменты физической действительности (совершение человеком физических действий – Beklemmung, Entsetzen, страх, ужас и мн. др.; физические свойства предметов (Truebsal, гнев, ярость) или же физиологические реакции на них человека (напр., Angst – в значении «душить, сдавливать», Ingrimm – в значении «болезненное самочувствие», Wehmut, Koller – «боль в животе» и др.). Некоторые из исследуемых слов в далёком прошлом иногда также номинировали сами факты, события, вызывающие соответствующее психическое состояние (напр., Grausen – «ужасное событие» и т.п.).

Несколько слов (Freude, Seligkeit, Wehmut), обозначающих эмоции в современном немецком языке, судя по данным этимологического анализа, изначально корреспондировали с обозначениями эмоционального мира. Примечательно, что иногда номинанты эмоций трансформировали свои значения, сохраняя при этом свою референтную отнесённость: так, напр., Wehmut первоначально употребляется в значении «гнев», затем в значении «глубокая печаль» и сейчас в значении «лёгкая печаль».

Далее следует указать, что так называемые базисные номинации эмоций, как правило, предшествуют появлению вторичных (производных, периферийных) обозначений эмоций. Базисные номинанты эмоций (Freude, Zorn, Trauer) возникли в древневерхненемецком языке (VIII-IX вв.). Русскоязычные базисные номинации эмоций (радость, гнев, страх) также предшествуют появлению вторичных обозначений фрагментов эмоциональной картины мира (отрада, боязнь, трепет и т.п.).

Семантика лексических единиц, корреспондирующих сегодня с фрагментами эмоционального мира, несколько веков тому назад была в вышей степени диффузна в силу синкретизма (нерасчленённости) человеческого восприятия различных явлений действительности, недостаточно «проработанных» архаичным сознанием Homo sapiens.

Этимологический материал, таким образом, приводит к выводу о том, что на раннем этапе развития цивилизации вызывающие эмоциональные реакции у древнего человека реальные события, предметы лингвистически  не дифференцировались. Сама эмоция и событие, её спровоцировавшее (т.е. причина), часто именовались одним и тем же словом. Можно предположить, что архаичный человек относился к переживаемым им эмоциональным реакциям, примитивным эмоциям как к реальным объектам мира. Эмоции, интерпретируемые цивилизованным человеком как определённые лингвокогнитивные абстракции, с позволения сказать, оторвавшиеся от действительности, представляющиеся нам как некие автономные, более того –  самодовлеющие величины (об этом свидетельствуют многочисленные метафоры эмоций), отождествлялись в древности непосредственно с объектами предметного, «вещного» мира.

Хорошо известно, что семантика слова в диахронии языка под влиянием лингвистических и экстралингвистических факторов может сужаться или расширяться. Семантика большинства исследуемых в нашей работе слов сужается (Beklemmung, Grauen, Scheu, Truebsal, Kummer, Wehmut, Grimm, Ingrimm, Zorn, боязнь, ярость и т.п.). В результате этого семантического процесса их значения становятся более конкретными, менее расплывчатыми. Лишь в единичных случаях отмечено расширение значений, ведущее в некоторых случаях даже к полисемии. Подчеркнём еще раз: как правило, имеет место сужение семантики слов, корреспондирующих с объектами эмоционального мира, что мы определяем как следствие возрастающих эвристических возможностей человека. Его сознание устанавливает границы между эмоциональными и неэмоциональными представлениями, точнее понятиями.

Изучение архитектоники ЭК (их понятийного компонента) в диахронии немецкой и русской лингвокультур наряду с его сужением, конкретизацией обнаруживает появление новых слов (нередко заимствований) в номинативной системе языка. Лингвокогнитивный процесс синонимизации языка, выражающийся во всё возрастающем количестве слов, обозначающих родственные концепты, обусловлен необходимостью вербализации новых смыслов. Нами установлено, что особенно активно синонимизируются уже эксплицированные эмоциональные понятия в немецком и русском языках в так называемое Новое время (XVII-XVIII вв.). Рост (в особенности в Новое время) синонимических рядов, обозначающих онтологически близкие понятия, свидетельствует о поиске «говорящим человеком» более адекватных (субстантивных) языковых средств для уточнённой вербализации эмоциональных понятий, в целом о социализации человека.

Лингвистический анализ семантики членов синонимических рядов показывает, что одним из важнейших смысловых признаков, их характеризующих, является градуальность оязыковлённых понятий. Релевантен также социально-функциональный признак номинаций эмоций. Их употребление в Новое время регулируется сферой коммуникации. Расширение сфер коммуникации обусловлено всё более усложняющимся характером человеческой жизнедеятельности.

Оформленные языком ЭК представляют собой лабильные и наблюдаемые (в силу их знаковости) социальные феномены. Высокая плотность и разнотипность вербализации рассматриваемого явления объясняется его психологической, в целом социокультурной релевантностью для человека. Изменение содержания ЭК детерминировано средой их обитания – постоянно трансформируемым культурным и временным пространством.

С тем чтобы проследить эволюцию формирования немецкой и русской эмоциоконцептосфер, обязательно лингвокультурологическое изучение соответствующих номинативных систем сопоставляемых языков в исторической плоскости. В исследовательских целях мы пользуемся по аналогии с исторической классификацией времени – древние века, средневековье и Новое время – соответствующими культурологическими терминами – архаическая (или мифологическая), средневековая или мифолого-религиозная и современная наивная картина мира.

Формированию ЭК как самостоятельной концептосферы предшествуют первичные эмоции-представления архаичного человека, строящиеся на архетипах (огонь, вода, земля, воздух и др.) и их «производных» (дым, река, дерево и т.п.). Сакрализация данных первоэлементов мира приводит к их фетишизации и анимизации. Данные феномены мы толкуем как попытки психологической защиты древнего человека от окружающего, непонятному ему мира. Наименования витально релевантных для мифолого-магического человека фрагментов физического и физиологического мира переносятся на его чувственную сферу. Архетипы как социально-исторический феномен универсальны, что подтверждается как данными мировых мифологий, в том числе германской и славянской, так и сохранившимися лингвистическими (этимологическими) фактами. Архетипы вкупе с постоянно развивающимся языком и другими примитивными семиотиками представляют собой материальный способ распредмечивания действительности. Её рефлексия изначально может быть только мифолого-магической.

В основе эвристической деятельности архаичного человека лежали переживания первичных элементарных инстинктивных эмоций (страх, опасность), генетически в него запрограммированные природой. Инстинктивные представления-эмоции есть естественная реакция древнего человека на объекты мира, т.е. внешние стимулы.

Отмеченный выше синкретизм мифолого-магического сознания как характерологическая черта древних времён в значительной степени сохраняет свою актуальность и в средние века. Прежняя размытость понятийного компонента концептов (напр., Angst, страх, ужас и т.п.) иллюстрирует следы мифолого-магического сознания человека. Религиозное сознание, концептуально опирающееся на языческие мифологические представления человека о действительности, по-прежнему недостаточно чётко дифференцирует объекты разных миров – физического и психического (эмоционального). Диффузность понятийного компонента ЭК во многом сохранятся и в Средневековье: один и то же языковой знак обозначает фрагменты разных форм бытия (напр., Grimm, Wehmut, отрада и др.).

В эпоху раннего Средневековья, как свидетельствуют этимологические данные, в немецком и русском языках слова, первоначально номинировавшие исключительно мифические образы (Wut < Wotan, Furor(e) и фурор < Фурия, Panik и паника < Пан, радость < *arda), употребляются уже в эмоциональном значении. Обозначения фрагментов столь культурно значимой мифологической картины мира теперь используются и как наименования эмоций.

Время Средневековья и следующие за ним столетия в лице церкви значительно влияют на становление эмоциоконцептосферы. Помимо ярко выраженной оценочной компоненты в структуре оязыковлённых к тому времени ЭК наблюдается пополнение новыми лексическими единицами рассматриваемой концептосферы. Такие, например, слова, как Entzuecken, Entsetzen, Seligkeit, отрада, используемые в современном языке как номинанты эмоций, имеют в действительности мистико-религиозное происхождение.

Регулятивная функция церкви как самого важного социального института Средневековья, инструмента влияния на поведение и мысли людей, приводит к рождению чётко оформленных комплексных ЭК, в частности триадному концепту «страх-грех-вина». Он успешно культивируется церковью, что имеет своим результатом актуальность и активно для средневековых людей разнообразных фобионастроений, во многом определяющих психологию, сам дух того времени.

Судя по этнографическим, историческим и лингвистическим данным, оценочная (идеологическая) компонента имеет статус доминанты в структуре ЭК, в особенности в позднее Средневековье. Стремление человека к переживанию мирской радости, яркое выражение эмоции печали порицается церковью, в то время как постоянное ощущение страха священнослужителями поощряется, поскольку оно корреспондирует с чувством греха и вины человека перед Всевышним (следует указать на актуальность культурного концепта аскетизма).

Принципиально важно отметить, что характерная для Средневековье теоцентрическая модель мира постепенно сменяется антропоцентрической моделью, свойственной для Нового времени. Антропоцентризм как мироощущение «нового» человека эксплицируется самим языком, обслуживающим культуру того времени и несущего соответственно в своей семантике его (времени) идеологию. Доказательством антропоцентрической тенденции в развитии мысли Нового времени служат, в частности, ярко выраженные многочисленные антропоморфные метафорические описания эмоций. Следует ещё раз подчеркнуть, что «смещённый» теоцентризм в определённой степени сохраняется. Это подтверждается анализом номинаций эмоций (Gotteszorn и др.). В подобного рода реликтовых обозначениях есть образные и ценностные признаки, психологически, в целом культурно необходимые и современному человеку.

Эмоциоконцептосфера – система динамично развивающихся мыслительных конструктов, функционирование которых детерминируется самыми различными факторами – психологическими (З. Фрейд, К. Юнг, К. Хорни, Ф. Риман и др.), социально-экономическими (М. Вебер и др.), историческими (А.Я. Гуревич, P. Dinzelbacher, K. Vocelka и др.), семиотическими (Ю.М. Лотман и др.), в том числе (и в особенности) языковыми. В своей совокупности они образуют культурологический и лингвистический факторы.

Анализ культурологического материала позволяет заметить некоторые изменения в поведенческих нормах людей Нового времени. Так, в частности, развивающаяся в Германии протестантская религия деактуализирует некоторые ставшие тормозом экономическому развитию церковные предписания. Добродетелью начинают признаваться также и утилитарные ценности (богатство, деньги). Очевидные изменения в ценностной системе немецкого этноса приводят к соответствующим на них реакциям языка. Его номинативная система пополняется новыми утилитарно ориентированными смыслами, о чём свидетельствует, в частности, анализ художественного дискурса, включающего в себя и пословично-поговорочный фонд языка. Прежняя, т.е. допротестантская, мораль «разбавляется» императивами экономического свойства.

В заключение же заметим, что фундаментальное лингвокультурологическое описание немецкой и русской эмоциоконцептосфер предполагает расширение самой эмпирической базы исследования. На наш взгляд, в перспективе необходимо выявление удельного веса каждого из названных выше общекультурологических факторов (социально-экономического, психологического, семиотического) в системе становления и функционирования концептосферы эмоций немецкого и русского языков.