2.2. Фразеологические эмоциональные концепты

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Предложенная читателю выше, во «Введении», дефиниция ЭК содержит указание на средства их оязыковления – словный и сверхсловный (несколькословный) виды номинаций. Сверхсловные номинации действительности – это комплексные сложные в структурном отношении знаковые образования. Они традиционно являются объектом изучения не только лингвистов, но и их смежников – прежде всего семиотиков, логиков и когнитивных психологов. Так, в частности, логиками ведутся жаркие споры о том, обозначают ли комплексные устойчивые двусоставные номинации одно или два понятия; среди когнитивистов нет единого мнения о том, обязательно ли хранится информация в человеческом мозгу в максимально свёрнутом виде (слове) или же её хранение может быть и более развёрнутым и т.п.

В лингвистике не менее дискуссионный характер имеют многочисленные вопросы, касающиеся классификаций сверхсловных номинаций (структурной, семантической, структурно-семантической, функциональной) (Виноградов 1977, с. 140-161; Чернышева 1993, с. 61-70 и др.), их моделирования (Савицкий 1993), функций, способов и причин образования и т.д. (Копыленко, Попова 1989; Телия 1996). Нет разногласий среди фразеологов, пожалуй, в одном: устойчивые словесные комплексы (фразеологические единства, сращение, т.е. идиомы, фразеологические выражения, афоризмы, клише равно как и структурно-семантически близкие им пословично-поговорочные выражения) следует считать наиболее ценным лингво-культурологическим материалом, изучение которого необходимо не только для филологов, но и представителей всех гуманитарных наук (Добровольский, Караулов 1993, с. 5-15; Солодуб 1994, с. 55-71 и др.). Культурологическая значимость фразеологизмов, пословиц и поговорок часто отмечалась многими известными отечественными и зарубежными этнографами, историками, психологами, в целом культурантропологами  (Арнольдов 1987, с. 6-8; Гуревич 1989; Клакхон 1998; Нойманн 1998, с. 36-40; Стефаненко 1999, с. 77-85). Сегодня действительно в высшей степени актуальными в филологии признаются работы исследователей (см.: Солодуб 1990, с. 55-65; Феоктистова 1999, с. 174-179; Eismann 1999, с. 41-51), в поле зрения которых оказываются устойчивые, клишированные речевые высказывания, наиболее рельефно демонстрирующие самобытность, оригинальность языкомышления того/иного лингвокультурного сообщества. Среди них к числу наиболее перспективных в плане поиска специфических черт конкретных этносов принято относить в первую очередь фразеологизмы, пословицы и поговорки, поскольку эти комплексные номинации достаточно эксплицитно отражают саму специфику познавательного опыта того/иного социума, особенности его мировидения.

Значительное внимание, уделяемое учёными в последнее десятилетие фразеологическому виду номинации мира (Добровольский, Караулов 1993, с. 5-15; Савицкий 1993; Телия 1996 и др.) объясняется главным образом необходимостью решения многих методологически новых задач в новых парадигмах (прежде всего в лингвистическом концептуализме и лингвокультурологии).

Фразеологические номинации по сравнению с лексемными обладают более сложной знаковой структурой; многие из них, в частности пословично-поговорочные выражения, нередко в лингвистике рассматриваются как своеобразные самостоятельные (микро)тексты. Для них свойственны важнейшие формальные и содержательные признаки текста (Рождественский 1996, с. 27-59). В данном типе фразеологических номинаций «свёрнутым» оказывается достаточно большой объём информации. Причём эта информация является в значительной мере культурно маркированной и культурно значимой, поскольку рассматриваемый вид номинации актуализирует, как правило, социально наиболее релевантные явления на том/ином этапе развития этноса. Хорошо известно, что вербализуются действительно значимые для человека феномены человеческой цивилизации и культуры (Вебер 1990а, с. 374-375; Hudson 1991, p. 9-11).

Никак нельзя согласиться с иногда высказываемым в лингвистике мнением о языковой избыточности фразеологической номинации как таковой. «Основной единицей языка является слово, а фразеологизмы – это избыточные средства языка» (Синюк 1999, с. 164). Помимо экспрессивной фразеологизмам в той/иной степени свойственны и другие многочисленные общеязыковые функции (коммуникативная, когнитивная, кумулятивная и т.д.).

На наш взгляд, заслуживает самого пристального внимания точка зрения некоторых учёных, согласно которой информация хранится в нашем мозгу исключительно как «коммуникативные фрагменты» – «единицы, лежащие в основании мнемонического владения языком» (Гаспаров 1996, с. 118). Ими, как мы понимаем, фиксируется говорящим и распознаётся слушающим целостность образа той/иной ситуации. К ним относятся, в том числе, и сверхсловные номинации (словосочетания, речевые клише, штампы, идиомы и т.п., т.е. комплексные, готовые к употреблению выражения и т.п.). По Б.М. Гаспарову, рассматривающего свойства языковой памяти человека и, в частности, способы хранения информации, «именно коммуникативные фрагменты являются первичными, целостными, непосредственно узнаваемыми частицами языковой материи, составляющими основу нашего обращения с языком в процессе языкового существования, а не отдельные слова в составе этих выражений...» (Гаспаров 1996, с. 123-124. – Курсив наш. – Н.К.). В своих дальнейших рассуждениях, однако, автор приведённой цитаты менее категоричен; полностью он не отрицает мнемонических возможностей у отдельных слов, распространяя свои утверждения на «огромное большинство случаев» (Гаспаров 1996, с. 124, с. 133-134). Когнитивный процесс хранения смыслов и их использование человеком в коммуникации осуществляется, судя по результатам многочисленных исследований (см. подробнее: Кубрякова, Шахнарович 1991, с. 141-220; Кубрякова 1996б, с. 97-99), посредством разных знаковых образований – как сверх-, так и однословных.

Поскольку в основу фразеологических комплексных обозначений, как правило, положены образы (см., напр.: Кожин 1980, с. 73-76), образное, оценочное переосмысление формирующих их компонентов, то указанный вид номинации представляет большой интерес и для эмотиологов, изучающих фразеосемантическое поле эмоций в разных языковых культурах. Как комплексная форма организации знакового пространства фразеологическая номинация фиксирует собой (часто оценочно) и способы мыслительной деятельности человека, и сами её результаты.

Архитектоника фразеологически оформленного ЭК в принципе идентична архитектонике концепта лексического: она содержит три компонента – понятие, оценку и образ. И при лексической, и при фразеологической вербализации эмоций статус доминанты может приобрести любой из данных компонентов. Если, как было отмечено в предыдущем параграфе, образно-оценочный компонент в структуре внеконтекстного языкового знака – слова –  оказывается ведущим, то мы имеем дело с эмотивом. Если же доминирующим является логический компонент в структуре слова, то в таком случае речь идёт о нейтральном вербальном знаке.

Исследователями (Шаховский 1988) установлено, что эмотивный контекст, в котором употребляется нейтральное слово, может «наводить» эмотивные семы в его семантику. При этом логический компонент значения нейтрального слова смещается на его периферию, а оценочно-образные семантические компоненты оказываются в его центре. В отличие от лексемных фразеологические номинанты, оформляющие соответствующие концепты, в силу своей объёмной структуры и семантики (фразеологизм = гиперкраткий текст) коммуникативно более самостоятельны, а иногда и самодостаточны, чем, собственно говоря, и обусловлены их успешные активные внеконтекстные лингвокультурологические штудии филологами (см.: Бабаева 1997; Дмитриева 1997; Рождественский 1996, с. 43-60). Большая коммуникативная значимость и относительная самостоятельность фразеологизмов, в особенности пословиц и поговорок и близких им устойчивых высказываний, однако, не служит гарантом их внеконтекстной стерильности.

По аналогии с отмеченной выше прагматико-семасиологической классификацией эмоциональных лексем (Шаховский 1988) эмоциональные фразеологизмы могут быть а) экспликантами (сидеть на мели, im Dreck sitzen и т.п.), дескрипторами (красный как рак, sich (D) die Augen rot weinen, es war ihm rot vor den Augen и т.п.) и в) собственно номинантами (тоска берёт, сгорать от стыда, der Neid frisst an j-m, vor Neid platzen и т.п.). Эмотивными при этом являются фразеологизмы-экспликанты, в семантической структуре которых абсолютно доминируют оценочно-образные компоненты. Порождение, употребление и восприятие фразеологизмов-экспликантов обусловлены коммуникативными интенциями говорящих, принимающих во внимание в общении друг с другом «диасистематические сведения о слове – стилистические пометы, коннотации («ирон.», «пренебр.», «оскорб.», «груб.», «вульг.»)» (Schaeder 1987, S. 104. – Перевод наш. – Н.К.). Вхождение стилистически маркированных слов на правах облигаторных компонентов в структуру фразеологизмов-экспликантов – одна из важнейших причин эмотивности последних.

Поскольку фразеологические номинации в силу своей объёмной структуры по сравнению с лексемными номинациями несут обычно большую информационную нагрузку, то можно допустить их более развёрнутую, более детальную образно-оценочную нагрузку. Известной нарративностью обладают в особенности пословично-поговорочные высказывания, в которых предлагается эксплицитно выраженная оценка того/иного фрагмента лингвистически объективируемого мира. Оценка как компонент фразеологического ЭК, в том числе и фразеологически оформленного, обусловлена его ярко выраженной морально-дидактической направленностью. Категория оценки, имплицитно или эксплицитно присутствующая во многих вербальных знаках, создаётся образностью. Оценка, как известно, может быть рациональной и эмоциональной (Вольф 1985 и др.). Использование в коммуникации того/иного типа образа – конкретного (воспринимаемого воображением), эмоционального (воспринимаемого чувством) или мёртвого (воспринимаемого рассудком) (Балли 1961, с. 104-105) предопределяет реакцию реципиента на само вербальное высказывание.

Фразеологические номинации (многие афоризмы, пословицы, поговорки и т.д.) как своеобразные (микро)тексты обладают такой семантико-прагматической характеристикой, как образность, благодаря которой тот/иной эксплицированный концепт объёмно и глубоко рефлексируется его носителями, с одной стороны, и, следовательно, обладает для него в коммуникации большой лингвопсихологической фасцинацией, – с другой.

В качестве примера, иллюстрирующего оценочно-образные коннотации фразеологически оформленных ЭК, приведём несколько пословиц, содержащих в качестве структурного элемента лексему печаль: а) День меркнет ночью, а человек печалью; б) Ржа железо ест, а печаль сердце; в) Железо ржа поедает, а сердце печаль изнуряет; г) Моль одежду ест, а печаль человека; д) Что червь в орехе, то печаль в сердце.

В представленных здесь микротекстах эмоция печали метафоризуется и, в том числе, персонифицируется. Поскольку всякая метафора строится на сравнении, уподоблении самых различных «фактов» культуры, небезынтересно указать на ассоциативные признаки рассматриваемого концепта в русском языковом сознании. В русском этносе печаль ассоциирована с ночным временем суток, которое, как известно, противопоставляется дню, обладающему (по крайней мере, в европейской культуре) положительной образной коннотацией (см. пример (а). Глагольная лексема меркнуть отрицательно окрашена: «Меркнуть – постепенно утрачивать яркость, блеск. Звёзды меркнут. Меркнет взгляд. Меркнет слава» (ТС 1995, с. 343). Следовательно, печаль, овладевшая человеком, лишает его сил, энергии и жизнерадостности. Отрицательно характеризуется интересующий нас концепт и в других пословицах, образно осмысливших его: печали приписывается соматическая деструктивность. Человек, пребывающий в печали, морально подавлен, измучен. Употребление слова печаль в одном синтагматическом ряду с отрицательно коннотатируемыми в русском языковом этносе лексемами печаль, ржа, моль и червь, как думается, достаточно образно раскрывает её оценочную характеристику. Носители русского языка при распредмечивании концепта печали ярко и экспрессивно изображают психосоматическое воздействие соответствующей эмоции на душевное и физическое состояние человека. Образы, ими при этом избираемые, нередко граничат с натурализмом (печаль – это червь, моль и т.п.). Русское языковое сознание ассоциирует печаль с «идеей пожирательства» (терминология Э. Нойманна – Нойманн 1998, с. 42). Печаль подобно некоему мифическому существу или же существу реальному медленно поедает человека, его тело и душу.

Заметим, что во многом аналогичные (правда, далеко не всегда совпадающие) ассоциативно-образные признаки у печали (Trauer) обнаруживаются также во фразеологическом фонде и немецкого языка, напр., Kummer macht alt vor den Jahren; Kummer vertreibt Schlummer; Sorgen und Kummer rauben den Schlummer; Kummer verzehrt die Leute и др.

При восприятии сверхсловных номинаций, многие из которых отражают эмоциональную ипостась жизни человека, в его языковой памяти легко всплывают многочисленные ассоциативно-образные коннотации как результат соположения фрагментов разных понятийных сфер. Вывод ряда лингвистов (Копыленко, Попова 1989, с. 50; Мелерович, Мокиенко 1997, с. 18-19 и др.) о том, что образами обладают материальные (не абстрактные) объекты мира положительно верифицируется фразеологическими номинациями и эмоций, о чём говорят приведённые выше языковые примеры (оценочные слова типа «червь» и т.п.). Продуктивными для рассматриваемого вида номинации при этом являются анатомические органы человека (Голованивская 1997, с. 229-230). Так, к примеру, сердце, согласно наивной анатомии, – это средоточие эмоций (сердце разрывается, сердце болит и т.д.). Специальными лингвистическими исследованиями (Козеренко, Крейдлин 1999, с. 269-277; Черданцева 1988, с. 78-92; Lutz 1982; Sager 1995, S. 64-65) установлена достаточно высокая продуктивность символической вербализации соматизмов в паремиологическом фонде самых разных языковых культур. Фразеологические номинанты нередко приводят к формированию символов. Например, фразеологизм «сидеть сложа руки» превратился в символ безделья (Черданцева 1988, с. 87-88).

Экспериментально в физиопсихологии установлено принципиальное совпадение соматического оформления переживаемых эмоций у людей разных этносов (Пиз 1995, с. 21-22). Так, при переживании чувства счастья «у людей независимо от их этнической принадлежности появляется улыбка (smile); при страхе поднимаются брови, расширяются зрачки...» (Wiggers. – Цит. по: Buller 1996, p. 291. – Перевод наш. – Н.К.). В данном «физиологическом» факте, по всей видимости, кроется причина наличия в разных языках содержательно и часто структурно эквивалентных устойчивых речевых выражений, ср. напр., в немецком языке sich die Nase zuhalten и, соответственно, в русском – зажимать нос (при дурном запахе) и мн. др.

Интересные замечания о происхождении словосочетаний, метафорически описывающих эмоции человека, обнаруживаем в одной из работ К. Бюлера, умело сопоставившего косвенные типы номинаций с результатами экспериментальных данных психолога В. Вундта. По мнению К. Бюлера, появление в современном языке метафор, относящихся к восприятию, имеет «мимическое» происхождение. «Горькое» страдание, «сладкое» счастье и «кислый» отказ являются не свободными изобретениями поэтов, а совершенно отчётливо видимыми выражениями человеческого лица. <...> Наш собственный обиходный язык в его прозаическом использовании до краёв наполнен подобного рода физиогномическими характеристиками; они составляют значительную часть «поблёкших», то есть не привлекающих к себе внимания, метафор» (Бюлер 1993, с. 319–320. – Курсив наш. – Н.К.).

Дескрипции равно как и экспликации эмоций актуальны для любого человеческого сообщества в силу выполняемых ими важных культуро-психолого-витальных функций. К числу наиболее релевантных функций процесса символизации эмоций относится психологическая самозащита индивидов. Анализ онтогенеза речи показывает раннее обращение детей к символизации эмоций  (именно вербальной экспликации и дескрипции) с целью устрашения противника и иллюстрации собственной физической силы и бесстрашия. Вербальная символизация эмоций – «сочинение и исполнение устрашающих песен (нередко в сочетании с её невербальным типом – татуировки на груди, публичная демонстрация шрамов, бряцание оружием и т.п.)» с этой же целью активно и успешно использовалась, в частности, древними германцами в их походах (Sager 1995, S. 58-60. – Перевод наш. – Н.К.).

Характерно, что намеренная дескрипция и экспликация эмоций свойственна как человеку, так и высокоразвитым приматам. Так, напр., обезьяна-победитель непременно взбирается на спину лежащего на земле поверженного сородича и начинает от радости прыгать и ликовать. Сам факт её физической позиции (она – (ueber) «над») есть уже символ победы (Sager 1995, S. 85. – Перевод наш. – Н.К.). Поведение человека, в том числе и символическое, и приматов вообще обусловлено, по С. Загеру, такими архаичными и продолжающими оставаться актуальными концептами, как физическая сила (Kraft) и размер (Groesse) (Sager 1995, S. 85. – Перевод наш. – Н.К.). Актуальность данных понятий наиболее отчётливо проявляется в многочисленных паремиях, многие из которых метафоричны. Это обстоятельство позволяет лингвистам выделять даже специальный класс паремий – так называемые «атавистические идиомы», напр., ueber j-n kommen и т.п. (Sager 1995, S. 85-90), принимающих самое активное участие в формировании эмоциональной языковой картины мира.

В структуру сверхсловных номинаций эмоций в качестве их формирующего компонента могут входить помимо активно используемых соматизмов и другие многочисленные оязыковленные участки мира – флоронимы, зоонимы, астронимы и т.д. На их лингвокультурологической характеристике мы подробно остановимся в главе III монографии. Здесь же ещё раз укажем на социально-культурную значимость фразеологического вида номинации применительно к поставленным нами исследовательским задачам, в числе которых – сопоставительное изучение ЭК в немецком и русском языках.

В заключение же этого параграфа мы можем констатировать следующее. Во-первых, сверхсловные устойчивые номинации равно как и однословные активны, продуктивны при вербализации психических констант, в целом мира эмоций. Как сложные структурные знаковые образования они (нередко в образной форме) хранят богатый опыт эмоционального кодирования и декодирования человеком окружающей его действительности. Продуктивность и регулярность использования фразеологических номинаций эмоций мы объясняем их высоким экспрессивным потенциалом. Они далеко не всегда дублируют лексемно поименованные фрагменты действительности; благодаря им детально уточняются результаты эмоционального опыта человека, происходит дифференциация понятий. В-третьих, фразеологические номинации по аналогии с лексемными классифицируемы в три группы: фразеологизмы-экспликанты, фразеологизмы-дескрипторы и собственно фразеологизмы-номинанты.

Выводы

В человеческом сознании ЭК равно как и другие культурные концепты существуют как определённым образом структурированные сложные знаковые образования, с одной стороны, фиксирующие результаты квалификативно-классифицирующей эвристической деятельности Homo loquens, а с другой – и сами способы её осуществления. Всякий способ рассудочно-эмоционального освоения мира так/иначе предполагает апеллирование человеческого сознания к феномену его знаковой оформленности. Сама же знаковая оформленность мысли, т.е. способ её экспликации, может быть формально различной.

Как всякий социальный феномен эмоции символизируются вербально и не вербально. В реальном человеческом общении его вербальный и невербальный коды представляют собой в действительности единый коммуникативный процесс. Они – интегрированная форма общения людей. Интегрированность вербального и невербального кодов в процессе коммуникации детерминирована их объективными ограничениями в плане выражения мыслей, идей, интенций коммуникантов. Использование человеком того/иного кода общения находится в зависимости от абстрактности/конкретности эксплицируемого в акте коммуникации денотата/референта: ряд отвлечённых категорий трудно поддаётся передаче невербальными (паралингвистическими) средствами (напр., понятие времени).

Эмоциональный тип коммуникации облигаторно сочетает в себе вербальные и  невербальные знаки/символы. Активное применение последних вызвано спецификой указанного типа общения – а) стремлением отправителя речи к эффективному воздействию на её реципиента с целью достижения определённых прагматических целей; б) выражением  собственных эмоций (функция катарсиса в терминологии В.И. Жельвиса; см.: Жельвис 1990).

Символы классифицируются на 1) вербальные, 2) предметные и акциональные (Толстой, Толстая 1978, с. 372). Невербальное знаковое оформление эмоций как в немецкой, так и в русской лингвокультурах преимущественно акционально. Предметная символизация эмоции (напр., пробитое стрелой сердце – символ неразделённой любви) не является распространённой в отличие от акциональной (символы действий). Объективно трудно предметными символами передать разнообразные человеческие эмоции, напр., ревность, гнев и т.п. Абстрактный и диффузный характер эмоций осложняют процесс их предметной символизации. Высокая же продуктивность акциональной символизации эмоций (напр., многочисленные жесты, мимика, сигнализирующие о переживаемых/имитируемых эмоциональных состояниях, аффектах) обусловлена, главным образом, их физиогномическим происхождением. Так, напр., покраснение кожи лица – запрограммированный природой в человека признак стыда, расширенные зрачки – акциональный символ страха или удивления. Акциональная символизация эмоций подобно вербальным знакам нередко бывает полисемичной. Её полисемия снимается как и в случае с вербальным типом коммуникации контекстом.

Важным представляется вопрос о произвольности vs. непроизвольности символической записи эмоций. Общеизвестна многовековая полемика учёных о том, является ли вербальный знак произвольным, т.е. случайным обозначением того/иного фрагмента мира или же, наоборот, непроизвольным, закономерным и единственно возможным для его материализации. Мы считаем, что несколько проще обстоит дело с акциональным типом символов. В своём онтогенезе акциональные символы мотивированы конкретными наблюдаемыми реальными поступками человека (поднятие бровей – символ удивления, взмах руки – символ отчаяния и т.п.). Вероятно, в большинстве своём эти символы панкультурны в силу идентичности лежащих в их основе физиогномических реакций людей, относящихся к разным этносам. Данное утверждение, естественно, не отменяет некоторых исключений, имеющих место при сравнении далеко удалённых ментально и темпорально друг от друга культур (ср., напр., культурные эмоциональные паттерны европейцев и ставшими хрестоматийными в подобных случаях японцев). На наш взгляд, мотивированность и, если так можно выразиться, известный панкультуризм акциональных символов эмоций следует объяснять не только онтологической общностью всечеловеческой, универсальной физиогномики, но, возможно, и их сценарностью, динамизмом и продолжительностью действия, относительно легко «читаемыми» коммуникантами. Другими словами, архитектоника акциональных символов по сравнению с предметными более ёмкая, развернутая, а значит, более понятная и менее культурно зависимая.

Предметные символы, по нашему мнению, значительно менее мотивированы в силу их культурной маркированности. Общеизвестно, что один и тот же предмет в разных этнических обществах и даже микросоциумах может обладать разными оценочными характеристиками, разными «валентностями» и коннотациями (ср. отношение к солнцу страдающих от холода и полярной ночи жителей крайнего Севера и изнывающих от постоянной жары жителей Африки и т.п.). Это утверждение в полной мере относится и к предметной символизации эмоций. Если, к примеру, флороним «ива» – символ грусти (ср. «плакучая ива» и «Trauerweide») в русском и немецком этносах, то, следовательно, сам денотат, обозначенный этим знаком, имеет или имел внешние (особенности ствола, листвы и др.) или, возможно, функциональные свойства, лёгшие в основу его символизации.

Существуют различные классификации вербальных символов, в основу которых положены те/иные признаки (Сепир 1993б, с. 205-206; Hayakawa 1967, S. 26-31 и др.). Одним из важнейших при этом считается прагматический критерий, лёгший в основу классификации словесных символов на аффективные (affective) и эпистемологические (epistemological) (Ochs 1993, p. 216-217). Мир может кодироваться и, соответственно, декодироваться рациональными или эмоциональными (эмотивными) средствами языка.

Средства вербальной концептуализации эмоций разноуровневы. Как правило, в реальной речи они выступают в комплексе, придавая ей образность и экспрессию. Наиболее коммуникативными являются лексический и фразеологический уровни языка. Словная (лексемная) и сверхсловная (словосочетания, устойчивые словесные комплексы) номинации при лингвокогнитивном анализе той/иной концептосферы наиболее информативны, поскольку они служат способом порождения, развития, рецепции и хранения смыслов. Оба вида номинации, в особенности фразеологическая, значимы также и при лингвокультурологическом анализе понятийных систем языка, поскольку являются непосредственными «свидетелями» многочисленных смысловых трансформаций, происходящих в языке и в целом культуре. Данным обстоятельством, по нашему мнению, объясняется предпочтительность выбора учёными для когнитивного и, в особенности, комплексного лингвокультурологического анализа лексически и фразеологически оформленных концептов, в которых объективирован внешний и внутренний мир человека.

Любая концептосфера лингвистически объективирована различными языковыми техниками – прямыми, вторичными и косвенными типами номинаций. Эмоциональная концептосфера знаково оформлена преимущественно вторичной и косвенной номинациями (метафора, метонимия, функциональные переносы). Этот лингвистический факт мы объясняем известной распространённостью и продуктивностью указанных типов номинации в языках на их современном этапе развития (безграничность мира и смыслов и ограниченность прямых номинативных техник). Кроме того, следует помнить, что вторичные и косвенные номинации есть процесс и результат оценочного переосмысления языковых сущностей.

Знаки, оформляющие эмоциональные лексические концепты, архитектоника которых есть суммарный результат соотношения понятия, оценки и образа, с прагматико-семасиологической позиции классифицируются, согласно В.И. Шаховскому (Шаховский 1988, с. 31-33), на три класса – обозначения (грусть, ужас, Freude и т.п.), дескрипторы (слёзы на глазах, Traenen in den Augen и т.п.) и экспликанты (подлец, Schuft и т.п.). Последний класс вербальных знаков принято называть эмотивами (Шаховский 1988, с. 32-33). В их семантической структуре логический компонент максимально редуцирован, а оценочно-образный, соответственно, максимально развёрнут, манифестирован.

Пользуясь правилом аналогии, мы можем фразеологические концепты (концепты, выраженные сверхсловно) классифицировать на фразеологизмы-номинанты (ревность съедает кого-л., der Neid frisst an j-m и т.п.), фразеологизмы-дескрипторы (волосы дыбом встают [от страха], j-m stehen Haare zu Berge [vor Schrecken] и т.п.) и фразеологизмы-экспликанты (убирайся к черту!, Scher dich zum Teufel! и т.п.).

Для лингвокультуролога анализ ЭК, оформленных сверхсловными номинациями, по сравнению с однолексемными обозначениями оказывается максимально продуктивным в силу большей структурно-смысловой развёрнутости первых. Сверхсловные номинации (в особенности, пословично-поговорочные выражения) есть специфические микротексты, обладающие смысловой и структурной законченностью.

Вместе с тем, однако, следует заметить, что действительно всестороннее описание, глубокое лингвокультурологическое изучение концептов эмоций (независимо от типа их оязыковления) возможно посредством обращения исследователя к многочисленным контекстам их применения в той/иной языковой культуре.