2.5 Теория элементарных частиц

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Архит и Евдокс делили отрезки прямых линий на все более мелкие части, пока не исчерпали умозрительную процедуру дробления абстрактной геометрической конструкции, то есть пока не наткнулись на эвбулидовскую непробиваемую сферу, абсолютно неподвижную в своей первозданной фальши. Эта стена пред абстрактной деятельностью мозга оказалась сложенной из иррациональных чисел. Затем в математике появились трансцендентные числа, которые замкнули множество действительных чисел на себя, образовав новый, количественный небосвод. Континуум стал символом единства и неделимости. Однако специалисты по теории множеств нашли, что единство и неделимость подобного рода – это еще «не весь Иаков» и не всё даже в математике, и сконструировали, вопреки Аристотелю и А.Н. Колмогорову, актуально бесконечные исчислимые и неисчислимые множества. В исчислимом множестве элементов бесконечно больше, чем в континууме. В неисчислимом множестве элементов столько, что невозможно их отобразить никакими численными методами, в том числе с помощью действительных чисел. Идеальный мир чисел замкнулся на себя, не устояв перед неисчерпаемым многообразием физического бытия, из которого математик черпает вдохновение для создания числовых абстракций.

Демокрит решил, что материя состоит из атомов – мельчайших частиц. К этой мысли его привели многолетние наблюдения за сандалиями, у которых стаптывалась подошва при ходьбе по мраморным ступенькам. Камень тоже стирается от взаимодействия с обувью. Значит, камень и сандалии состоят из микроскопических кусочков, маленьких элементиков вещества, которые отрываются от основной массы при соприкосновении друг с другом, при трении. Посему на Олимпе теории элементарных частиц должен по праву возвышаться постамент, на котором – стоптанный башмак из крокодильей кожи.

Эпикура интересовало движение атомов в пустоте. Тит Лукреций Кар рассматривал комбинации различных корпускул в веществе и предложил модель атомистической генетики. Затем, по аналогии с поисками крупиц истины в философском камне, дробить стали такие физические явления, как присущая телам теплота (теплород) и пламя (флогистон). Через некоторое время ученые уменьшили количество начальных сущностей, заменив атом теплоты энергией движения корпускул, а квант огня – достаточно большой энергией движения корпускул вещества с одновременным образованием видимого электромагнитного поля. Заметим, что частичку электричества, названную электроном, И.С. Алексеев сравнил с флогистоном, имея в виду, что масса, заряд и спин элементарных частиц суть нечто единое, имманентное еще не открытому уровню движения материи. Тенденция атомизма как натурфилософского учения видна в том, что при всё большем дроблении конкретных материальных сущностей на составляющие их «первокирпичики» в представлениях познающего субъекта появляются новые формы движения, а объемы пустоты, в которой появляются и исчезают разного рода «флогистоны», увеличиваются. Материальный мир «пустеет», разрежается, зато увеличивается число степеней свободы движения его элементарных образований.

В противовес и как дополнение ко все более исчезающей в малом и в целом материи возникают представления о физическом вакууме – вместо эйдосов Демокрита в пустоте, ибо, как изрек Аристотель, в природе нет пустоты, тем паче – абсолютной. Эфир в силу своего определения – неподвижная во всех системах отсчета предматериальная субстанция. Но, допустив элементарный логический просчет, эфир во времена А. Майкельсона и Э. Морли естествоиспытатели считали почему-то покоящимся только в некоторой избранной системе отсчета. Не обнаружив этой «божьей избранницы», так как не могли обнаружить ее в принципе, идеологи всеобщего релятивизма отвергли гипотезу эфира, заменив ее почти конструктивно адекватным в мире электромагнетизма постулатом равенства скоростей света константе во всех инерциальных системах отсчета. Но это может быть справедливым только в том случае, если все характеристики вещества и полей определяются через явления мира электричества и магнетизма с распространением сигналов со скоростью света. Иными словами, получается, что масса – это тоже одно из свойств электромагнитной материи. Что это не так, показал опыт Вавилова – Черенкова. Гравитация тоже носит электромагнитный характер. Элементарные частицы с их слабым взаимодействием и сильными взаимодействиями нескольких сортов – также чисто электромагнитные сущности. Вначале метафизика была синонимом геометризации материи, теперь она «улучшилась» в попытках представить все многообразие физического мира через сфинкс электромагнетизма. Но намагнетизированный идеализмом физический мир – это примерно то же самое, что и геометризованная гравитация. На то физическая вселенная и являет собой взаимосвязь неисчерпаемых по разнообразию и качествам движений, что не сводится к какому-либо одному из них. И это доказывается развитием физики элементарных частиц.

В 1906 – 1910 гг. Р. Милликен провел опыты по обнаружению мельчайшей частички электричества – электрона. В 1919 году Э. Резерфорд открыл протон, а в 1932 году Д. Чедвик пришел к выводу, что наблюдаемые им странные лучи состоят из нейтронов. В 1931 году П. Дирак предсказал существование позитронов. В дальнейшем экспериментаторы обнаружили несколько сотен различных элементарных частиц, включая античастицы и резонансы. Надеясь найти один-единственный и долгожданный «первокирпичик», из которого – всё, физики оказались перед необходимостью регистрировать лавину все новых и новых объектов микромира. Чтобы как-то упорядочить результаты экспериментальных исследований, ученые вступили на давнюю и достаточно известную в макромире тропу рационализации физического знания посредством геометрических методов. Так в сравнительно молодой теории элементарных частиц возник прецедент картезианской флогистонизации.

Метафизика в варианте Р. Декарта требует для своего роста из ничего питательные для нее идеи фикс. Естествоиспытатель ХХ века просто жить не может без пустоты в природе и в мыслях. Вскоре вместо потерянного материального «первокирпичика» была найдена другая опора агностицизма. Унитарной симметрией этот субпродукт орудия выживания – мозга, в том числе в научном мире, называется. Суть находки состоит в следующем.

Мысленно раскладывая элементарные частицы по абстрактным полочкам, физики вводят не существующие в природе фикции: изотопический спин и гиперзаряд (см., например,). Натурфилософ не знает, что такое просто заряд – электрический заряд; он не знает, что такое просто спин, убеждая себя, что это – собственный момент импульса частицы, вращающейся вокруг себя подобно планете Земля. Задавать вопросы, что такое электрический заряд, или что такое спин, могут только самые отъявленные простофили из числа субъектов физического познания. Задавать такие вопросы – это значит быть… «метафизиком», это не принято, тем более что от задающих подобные вопросы правильные, респектабельные ученые в негодовании отворачиваются. А вот вводить в обиход, в околонаучный жаргон словоизвержения типа «гиперзаряд», «изоспин» и «суперсимметрия» – в порядке вещей. Не знает натурфилософ, что такое спин и заряд, что такое масса, а из паутины фикций в пустоте геометрии строит, словно членистобрюхое, сеть для поимки «первокирпичика». Воистину, все представители фауны земной биологической жизни одинаковы!

Когда сеть унитарной симметрии в полном согласии с геометрическими представлениями макромира свита, невзирая на другую размерность пространственного и временного бытия объектов микромира, нежели в среде обитания человека, она забрасывается в море элементарных частиц. Поймав несколько резонансов, то есть блеклых теней от элементарных частиц, в ближних водах вакуумного мелководья, экспериментаторы, вдохновленные удачей и подбадриваемые теоретиками, привязывают к сети в качестве грузила тяжелый ускоритель и кидают ее в глубину – в промежность между известными уже флогистонами. Тут продолжатели святого революцьённого дела всеобщего релятивизма получают три порции эффектов. Одна из них: множественное рождение уже пойманных ранее адронов вместо новых таинственно-манящих жемчужин микромира в секунды приближения стенопробивающего орудия тарана – элементарной частицы к «пределу» скоростей. Следовательно, здесь же появляется другой подарок из опытов по рассеянию частиц при соударениях: спринтерская частица в фазотроне, на которую была сделана релятивистская ставка, исчезает задолго до достижения ею скорости v = c, так ничего и не подтвердив. Третья порция эффектов капает с пера теоретиков М. Гелл-Мана и Г. Цвейга. Эти эффекты теоретической мысли – уже нечто необычное, ввиду экстравагантных свойств авторами названное даже кварками (то есть чертями). Тем паче что они тоже не вписываются в каноны СТО. Однако пресса на полном основании окрестила кудесников теоретической мысли вундеркиндами. Одни нарекаются чудо-детьми науки, вписав в ее потрепанные страницы новые иероглифы, понятные только в страшном сне умозрительной медитации, другие, не поддающиеся всеобщему эпистемологическому психозу околонауки независимые ученые, подвергаются насильственной пигмалионизации, а затем чародеизации.

Чтобы удовлетворить требованиям унитарной симметрии, условия для которых получают из рассмотрения построенных на матрицах геометрических фикций из фикций гиперзаряда и изоспина (по аналогии с матрицами линейных преобразований координат в трехмерном макропространстве), вводят дробные заряды электричества: ± 1/3, ± 2/3 от заряда электрона. Желая снять дебаркадер теоретической мысли с мели познания, теоретики садят на мель баржу экспериментаторов. Чтобы, как и в случае «подтверждения» ОТО, найти «внешние оправдания» для «внутренне совершенной» теории сильных взаимодействий, позитивисты пересматривают опыты Р. Милликена, стараясь найти «полезный сигнал» в его экспериментальных результатах. Тщетно. Как и в случае попыток обнаружить гравитационные волны после замены движения материи «кривизной» пустоты в ОТО, чтобы найти кварки в реальном физическом мире, метафизики обращают взоры в небо, ловя ими эманацию из недр Вселенной. Ибо в них можно найти всё – вспомним про быстротечную жизнь пионов, якобы своим подвигом подтверждающих формулу для преобразования времени в СТО. Для кварковой модели характерно отсутствие лоренц-инвариантности, в частности для симметрии SU(6),  (см. Б. Фелд, с. 324). Обескураживающие результаты по поимке кварков ведут к тому, что «среди физиков, работающих в области элементарных частиц, постепенно укрепляется мнение, что кварки никогда не будут найдены… и это, пожалуй, самая интригующая тайна современной физики элементарных частиц» (Б. Фелд, с. 327).

Но массы у кварков очень и очень большие, поэтому их нельзя (!) обнаружить (см., где пределы для массы кварков даны такие: 5 ГэВ ÷ 30 ГэВ). Когда массы у элементарных частиц очень малые, их тоже нельзя обнаружить, например нейтрино всех трех сортов. В последнем случае вопрос понятен – нужна хорошая точность регистрирующих приборов и огромный поток нейтрино, даже под землей. Для кварков, похоже, задача неразрешима, ибо они – умозрительные математические фикции. Тем паче, если фикции очень тяжелые.

Так возникла теория конфайнмента – невылетания кварков из мешков, в которые их упрятало перо теоретика, чтобы свести концы с концами в проблеме систематизации частиц. Кварковые мешки двух сортов – по численности обитателей в них. Мезонные квартиры рассчитаны на двух жильцов, барионные квартиры – на троицу. Мешки с разными квартирантами для идентификации с реальными элементарными частицами красятся в разные «цвета» и имеют разные «запахи». По тому, как ведут себя новоиспеченные бюргеры за оболочкой мешков, определяется их общий моральный облик: кварки бывают «странные», «очарованные», «верхние» и «нижние»; они то «боттомоны», то «топомоны». Некоторые романтики от физики склонны породе сивых парнокопытных дать ленту с эпифорой «красивые» (ср. с англ. beauty = красота). Примечательно, что название кра-сивого племени складывается из комбинации нескольких слов: bother (мученик), bottom (дно), bottle (бутылка), botulism (яд), что в совокупности значит: боттомонии – это мученики на дне бутылки с ядом. По тому же принципу вводится название племени топониев: tope (акула), tope (пьяница), tophet (ад), что означает: пьяные акулы в аду. Важно при этом, чтобы изнутри приклеенные к мешкам черти (glue = клей) вели себя согласно внешней обстановке: массе, заряду, спину элементарной частицы, которую ввиду своих непревзойденных имитационных наклонностей изображают. «Внутреннее совершенство» вместе с клеем, то есть с глюонами, находится в мешке, а «внешнее оправдание» стучится снаружи. По своим качествам и абсурдности познавательная ситуация такая же, как в ОТО. Только мешок для ускоренного релятивизма – это геометрическая сингулярность, в которой всё «совершенство» теории, а где-то внутри и за «точкой» сингулярности – «внешнее оправдание», то есть причины этой «точки» и вселенского пламени из нее. Слово «внешний» здесь употребляется в смысле «находящийся вне физической вселенной». А в теории элементарных частиц всё «совершенство» мира сверхъестественного бытия с его главными героями – в мешках конечных размеров, которые определены по длительности и протяженности реальных элементарных частиц. Характерно, что в современной теории элементарных частиц «внешнее оправдание» для потусторонних сущностей находится не за пределами физической вселенной, как это правильно понимается в ОТО, а именно в окружающем объективном мире.

Метод перекладывания кубиков, практикуемый в физике кварков, если это можно назвать физикой, применяется для предсказания новых объектов микромира. Так, якобы, делается прогноз относительно частицы Ω –. Затем обнаружение частицы представляется как подтверждение теории. Однако это действо – предсказание – можно произвести еще по меньшей мере десятком способов. Но элементарной задачи определения спектра масс элементарных частиц метод подгонок не решает. В этом тоже есть определенный charm кварков.

Но дырка от бублика – и там, и тут. Кварки из мешков «не вылетают». Чем быстрее кварк приближается к краю мешка, чем он ближе к нему, тем он дальше от него. Чем быстрее и норовистее кварк, тем он медленнее и покорнее. «Инфракрасным рабством» это называется. Для кварков в мешке, испускающих свои сатанистские флюиды из центра мешка для «создания» лавины элементарных частиц, мир окружен абсолютно непробиваемой неподвижной сферой. В этом, наконец, обнаруживается единство нынешней теории элементарных частиц со скоростной теорией относительности, породившей «оптический горизонт», под которым весь мир. В этом же проявляются непререкаемая преемственность мышления новаторов науки ХХ века и сходство в ретроспективе с абсолютно сферическим мышлением плеяды натурфилософов, начиная с античных астрономов и кончая Н. Коперником, Г. Галилеем и И. Кеплером.

О квинтэссенции неопозитивизма и картезианской метафизики можно судить по работе Б. Паркера. Изложение проблем слияния космологии, гравитации, астрофизики и теории элементарных частиц под флагом геометризации начинается так: «Эйнштейн умер около сорока лет назад, так и не осуществив свою мечту – построить единую теорию, описывающую Вселенную в целом… Несмотря на огромные усилия, Эйнштейна постигла неудача». Заканчивается книга констатацией закономерного финала: «Но пока никому успеха добиться не удалось». Далее повторение мысли Н. Бора и вывод: «Требуются безумные идеи, достаточно безумные, чтобы быть верными». Новому Эйнштейну наверняка понадобятся новые безумные идеи». Хочется добавить к оптимистическому резюме Б. Паркера, находящемуся в консонансе с мнением модернистов начала ХХ века, что да, действительно, «новому Эйнштейну» нужно рожать «новые безумные идеи», а физику пора избавляться от «безумных идей» и выдвигать, по возможности, умные.

Рассмотрение физической картины бытия позволяет увидеть, что эволюция метафизики происходила по магистральному пути: А-метафизика ® П‑метафизика ® К-метафизика. Если в ХХ веке в связи с катаклизмами в общественно-политической и материально-экономической жизни европейской цивилизации стало заметно влияние картезианства и спинозизма в такой менее информативной среде, как наука, в частности физика, то метод аналогий сопровождал научную мысль издревле. Еще Э.Б. де Кондильяк заметил, что «Первоначально статуя не представляет себе ничего за тем пространством, которое она открывает вокруг себя, и поэтому она не считает, что существует какое-либо другое пространство». Посему в неизвестное «статуя» мысленно несет то, что ей известно в ее обычном бытии, особенно воплощая метод аналогий в научных исследованиях с созданием систем числовых и геометрических абстракций. В отношении комплекса космических наук актуально замечание классика: «… Каждый прельщается своей собственной системой. Мы видим лишь то, что нас окружает, а думаем, что видим всё, что есть: мы – как дети, которые воображают, будто на краю равнины они коснутся рукой неба». Что удивительно, это суждение справедливо и для мешков с кварками. Таким образом, аналогия как общенаучный метод идет впереди ученого и увлекает его… в «сингулярность».

Однако метафизическая трансмутация научных изысканий, как украшение творческого процесса в естествознании, наблюдается уже два с половиной тысячелетия. Пифагорейский идеализм и аристотелевская метафизика стали базой при возникновении и развитии естественных наук, математики и логики. Затем наступила эра метафизики Плотина как разновидность агностицизма – с «экстазами», экзальтацией, мистикой и воспарением в миры иные. Рационализм вернул утраченные было позиции – в форме картезианства. Особенный идеалистический перекос был связан с так называемой геометризацией всех наук, всякого знания, даже философии. Но Эрлангенская программа, как частный эпизод в глобальном процессе вызревания научного метода, гносеологии, философии и методологии науки, привела физику к абсолютно неподвижной сфере идеализма почти во всех ее разделах. Ведь и математика страдает тем же – неконструктивной метафизикой и непоследовательностью в построениях. «Край неба» получается то в образе «континуума» или возвращается в сознание в форме «инфракрасного рабства», то является в форме «оптического горизонта», или как «дырка от бублика» в микромире, то как «точка» святой сингулярности. Характерно, что вместо занебесного плотиновского божества бог теперь утрамбовывается в имена создателей метафизической картины мира, такие как М. Планк, А. Эйнштейн, Н. Бор, М. Борн и т.п. В этой тенденции переместить центр челобития с вымышленного идола Иисуса на новых героев видна не только старая метопистическая извилина революцьёнеров науки ХХ века, не только стремление реанимировать времена переворотов, но вполне определенно и явственно обнаруживается и пролапс прозелитизма – славопение в честь περι-λαψις СТО, ОТО и квантовой механики, с тем чтобы «предохранить» человечество от движения вперед, к новым вершинам познания.

Как «дополнительный» элемент к попытке создания модерных божков в науке выглядит новаторская инициатива по работе с нечистой силой в мешках с кварками для микромира. За пределами Вселенной в «сингулярности» у апологетов причудливой смеси религиозно-научного верования, картезианской метафизики и откровенного сатанизма, надо полагать, находится Демиург, в вакууме и в дырке от бублика – прячется Люцифер, а между ними летают «богом избранные» ангелы науки. Всё как встарь – та же мифология, только инкрустированная новыми околонаучными понятиями и теориями. Близок все-таки А.Ф. Лосев к истине. Но и эта истина, как намекнул поэт Ф.И. Тютчев, возможно, останется таковой, если более произноситься не будет. Несмотря на то, что Эвбулид предрек, вообще говоря, свободу и от истины, и от лжи – как от неизменных во все времена алгоритмов и результатов практических оценок высказываний о явлениях.

Тем не менее общий крен «современной» науки, особенно натуральной философии, вполне заметен. Он в сторону живописного срастания, интригующей смеси картезианской метафизики и метафизики Плотина – от онтологически оправданной метафизики Аристотеля в сторону гносеологически окрашенной метафизики Р. Декарта и элиминации в облака религиозной метафизики. Этот противоречивый симбиоз разновидностей агностицизма, психологизма, мифологизма, эпистемологического релятивизма и экстравертного фаллибилизма парадоксален на фоне увеличения эмпирического базиса науки с развитием техники, мышления и возможностей чувственного восприятия homo sapiens. Хотя, быть может, он является ответом, дополнением к онтологической деятельности, реакцией для установления своеобразного баланса между увеличивающимся объемом экспериментальных данных, эмпирической информации и теоретизированием как информационным процессом. Когда теоретизированные фаланги познания не успевают за экспериментом, тогда и появляются авоськи с чертями в черновиках теоретиков – пугнистов и глориков, затем вытряхиваемые на страницы научных журналов. По-видимому, для физики, выросшей из физики ХХ века, крайне необходим хороший доктор, чтобы избавить ее от многих элефантических синдромов. Этот доктор, очевидно, не есть отдельный человек, не природа человека, но окружающая его природа – φυσις.

Касаясь парадоксальной ситуации, сложившейся в физике в результате модерных вложений в науку на заре прошлого века, невозможно рассматривать ее вне контекста общественно-политических и материально‑экономических преобразований. Эту мысль в различных аспектах проводит Р.М. Нугаев. При интерпретации положений квантовой теории и теории относительности на фоне классической науки «…трудности возникли из-за того, что за пределами исследования оставались социокультурные особенности научного познания» (с. 125). Обычно какая-то парадигма делится на три блока: 1) блок моделей, основанный на содержательном знании, с последующей аксиоматикой; 2) блок методологических и философских норм, позволяющий производить переоценку ценностей первого блока; 3) аксиологический блок, или собственно ценностный блок.

Новые нормы и ценности проецируются в науку из социокультурного фона, из так называемого культурного антуража, из «культуры». Главным образом это происходит вследствие противоречивости социально‑экономи-ческих и общественно-политических новаций, переворотов, революций. На ученых воздействие окружающего социокультурного фона может производиться опосредованно. Изучая биографии творцов революцьённой науки, исследователи приходят к выводу, что заметна «связь Кьеркегора и Бора, Достоевского и Эйнштейна, Пикассо и Паули». В частности, принцип дополнительности, выдвинутый Н. Бором, ставится в заслугу С. Кьеркегору. Лидеры научных фаланг вначале впитывают духовные эманации культурного наследия эпохи, затем «остальные члены сообщества, в силу социально-психологических реакций подражания или в силу боязни отстать от большинства, могут, не задумываясь, следовать за лидерами» (с. 126).

Социокультурная обусловленность содержания научного поиска ведет к релятивизму (в философии науки). Конечно, в проблеме ориентации научных изысканий существуют когнитивные и этические ценности, но они имеют подчиненный характер. Здесь следовало бы, перечисляя «объекты ценностного влияния» на науку, вслед за утверждением зависимости исследований от производственных потребностей, вспомнить о материально-экономических и социально-политических моментах, о формах собственности и их переделах. Что касается частных аксиологических мотиваций, то переходы между когнитивными или эпистемологическими ценностями в фундаментальных теоретических и экспериментальных исследованиях «не могут быть описаны в рамках жестких алгоритмов» (с. 128) – в согласии с методом аналогий, по критериям принципа соответствия. Для независимого ученого они представляют собой творческий процесс. Об этом упоминает В.С. Степин.

«Жесткого алгоритма нет», но тем не менее «победившая парадигма лучше своих конкурентов потому, что она в большей степени соответствует групповым ценностям научной элиты [ценностным ориентирам фаланги, как считает Г. Гейне], лучше вписывается в социально-политическую ситуацию или лучше функционирует в социально-экономическом механизме распределения грантов» [материальных ценностей, социальных благ и привилегий]. В этом видна рациональность перехода от одной научной парадигмы к другой, но исчезает место для «обращения в новую веру». Согласно Т. Куну, так и происходит смена парадигм.

По Л. Лакатосу, однако, разрешения конфликтов между аксиологическими противоречиями, основанными на социально-политическом и материально-экономическом влиянии на науку, не существует. Это не исключает появления частных механизмов согласования ценностей. «Встреча парадигм – это не только столкновение их метафизических компонентов, но и столкновение ценностей и связанное с ними столкновение ценностных ориентаций разных научных сообществ» (с. 131).

Р.М. Нугаев относит позитивистов к сторонникам термодинамики, или, напротив, специалистов в области термодинамики – к позитивистам. Реалистичный ученый – это, по его мнению, непременно атомист. О рефлексиях «реалистических» творцов кварковой теории элементарных частиц и их детищах можно судить даже исходя только из анализа лингвистической метафизики, что было показано выше. Социокультурный фактор в развитии науки призван, оказывается, «примирять разные парадигмы». В целом конформизм цитируемого прозелитиста не решает задачи, стоящей перед философией науки: помочь ей определить, приобрести действительно ценные и достаточно общие ориентиры и направления развития.

Другой аспект смены парадигм так или иначе рассмотрен в статье. Без обиняков, называя вещи своими именами, Д. Гудстейн пишет: «Среди ученых принято считать, что обман в науке встречается редко или вообще не встречается. Тем не менее в последнее время он стал весьма актуальной темой». Перечислять имена всех авторов фальсификаций и объяснять суть их надувательств здесь просто не хватило бы места – этой темы мы достаточно продолжительно касались по ходу данных заметок. Примеры можно приводить не только из области физики или математики, хотя обман в этих областях знания часто граничит с «чистосердечным» непониманием предмета своей научной деятельности, но и из анатомии, медицины, психиатрии, истории, археологии и т.д. и т.п.

«Любой думающий человек должен задаться вопросами: Насколько обычен обман в науке? Как часто он встречается? Не настолько ли редко, что об этом не стоит и беспокоиться? Одна из причин того, что никто точно не знает, насколько распространен обман в науке, состоит в том, что никто точно не знает, что такое обман в науке» (с. 94). Сознательно неправильная интерпретация опытных данных, методик и анализов, плагиат и нарушения авторских прав, откровенное нарушение законов природы, «например законов, относящихся к человеческому организму [время жизни близнеца в СТО], рекомбинантным ДНК и т.п.» – только малая часть всех способов из арсенала лжецов науки. Ранее были вскрыты и приподняты над пеленой авторитарного давления научных «лидеров» лишь некоторые «вехи» в общем мультипликативном процессе разрастания лжи в науке. Но принципиальной фальши формальных теорий в математике, физике и… устоявшихся философских доктрин коснулся еще Л. Витгенштейн.

В качестве истца выступает наука. «Для того чтобы добиться своего, истец должен доказать пять пунктов: 1) было сделано ложное утверждение, иначе говоря, ответчик обманул; 2) ответчик знал, что оно ложное, или проявил халатность, не выяснив, так ли это; 3) было намерение внушить веру в этот обман; 4) у истца были разумные основания для веры; 5) в результате имел место ущерб». Первые три пункта обычно принимаются к рассмотрению соответствующими органами. По отношению к науке мало кто интересуется основаниями для веры и реальным ущербом, так как иски по четвертому и пятому пунктам трудны и для формулировок, и для конкретной обвинительной инициативы. «Нет такой области человеческой деятельности, которая могла бы выдержать сияние безжалостной абсолютной честности. Мы все вносим немного притворства в то, что мы думаем, для того, чтобы хоть немного облегчить себе жизнь. Поскольку наука – очень «человеческая» область деятельности, то, делая ее, мы также неизбежно вносим притворство и искажения. К примеру, каждая научная статья пишется так, как будто это конкретное исследование и является триумфальным шествием от одной истины к другой. Однако все мы, практические работники, знаем, что каждый научный эксперимент хаотичен, как война. Никогда не знаешь, что происходит; никогда не понять, что означают данные… Это своего рода лицемерие, но оно глубоко проникло в те методы, которыми мы делает науку. Мы так привыкли к ним, что уже и не считаем это фальшивой подачей материала» (с. 98).

Подводя итог развитию физической науки в ХХ веке, можно отметить следующие моменты. Квантовая механика обнаруживается как гибрид постнеотомизма и модального субъективизма. Квантово-механическая картина микромира является индетерминистской; в ней превалируют элементы диавольского постнеотомизма, причудливо выросшего из метафизики Плотина. Агностицизм квантовой физики замаскирован в пробабилизме модальностей «как бы», «может быть», «вроде бы», «авось» и «абы как». В целом шаговый механицизм служит примером того, как не надо строить физические теории вообще и предлагать учения о тех явлениях, которые лжеученый не понимает, в частности.

Гебефрения специальной теории относительности ярко выражена в скоростном релятивизме, доведенном до официально принятой околонаучной догмы, – это вызов всей прогрессивной науке XXI века. Преодоление фаллибилического культа ветхозаветных измышлений начала ХХ века – трудная задача, которую в муках предстоит решить научной молодежи в целом и каждому индивиду в отдельности, вырабатывая независимость и самостоятельность в исследованиях и мыслях.

Общая теория относительности – учение о дырке от съеденного бублика. Всеобщего релятивизма нет, «потому что не может быть никогда» (Козьма Прутков). Тем не менее в качестве вершины человеческой мысли на Олимп науки была установлена ОТО, явившаяся удивительно неудачной пародией на физику гравитации и образцом попытки редуцировать материально-экономическую реляцию «твоё – моё» в область геометрии тяготения. Эта «вершина» физики ХХ века метафизична своей тензорностью пустоты протяженности и непререкаемой всеобщей ковариантностью.

Теория элементарных частиц – сонмище умозрительных чертей на горячей сковороде супермодерного сюрреализма в центре физической картины мира, окаймленной сатанизмом квантовых телепортаций, передачи мыслей по квантовому телеграфу и релятивистским бредом прорицательницы Пифии. Космология – это сказка, которую мог бы придумать об окружающем мире, например, какой-либо обитатель летнего водоема по имени Головастик, взирая на звезды из мутных вод общей теории относительности.

Корней лжи в познании касались Эвбулид, Аристотель (когда говорил о роли поэтов в науке), незабвенный стихотворец Ф.И. Тютчев и его неподверженные рже времени почитатели. «Зри в корень», как увещевает Козьма Прутков. По всей видимости, корни лжи берут начало в глубине прозябания homo sapiens, в недрах способа существования его «белкового тела», в закоулках программы поддержания устойчивого бытия органической жизни, в закоулках аминокислотного мышления.

Таким образом, в бурной реке натурфилософского познания ХХ века физическая теория и экспериментальные данные находятся в отношении жмущего левого сапога и правой ноги в нем, или в отношении обвинителя и обвиняемого, соответственно. Модерная теоретическая мысль, возвысившись над миром чувств, привела к лидерству абстракции в сравнении с конкретным и непосредственным содержанием. Мир идеального воспарился над миром природы, картезианская метафизика – над метафизикой Аристотеля. Животворное физическое явление, неверно, поспешно, бездумно, позитивистски воспринимаемое, увлекается под пресс прагматических измышлений плеяды новых реформаторов и революцьёнеров в науке, набравшихся завидного энтузиазма и вдохновения у зачинателей общественно-политических и материально‑экономических переделов и переворотов на заре прошлого столетия. Эйфория, вызванная мимолетными, сиюминутными успехами в одной конкретной области, касающейся перераспределения в достаточно обширной части общего метаболизма, благодаря усилиям модернистов становится заметной в частных науках.

В изучении природы концептуальные и методологические вопросы исторически рассматривались сначала в натуральной философии, затем, по мере их возникновения, в естественных науках. Часто исследования проводились параллельно, передвигая границы между философией и естествознанием. Философия природы представляла собой в основном философско-умозрительное описание и объяснение природных явлений, рассматриваемых в их целостности. Причина этого – недостаточность фактического материала о природе, ее явлениях и процессах, носящего разрозненный, фрагментарный характер, а также отсутствие ряда областей естествознания вплоть до XIX в. Математика, механика, астрономия и физика сформировались в XVIII в., а химия, геология, биология только находились в фазе становления.

Таким образом, по объективным обстоятельствам натурфилософия была призвана заменять недостающие факты и отсутствующие разделы естествознания; как следствие, для объяснения природных явлений вводились разнообразные «жизненные силы» или специальные физические вещества, такие как например теплород, флогистон, электрожидкость и др. Родоначальниками этого направления, отличного от метафизики, были представители ионийской (милетской) школы. Природа рассматривалась как нечто целое, нерасчлененное на части. Она рассматривалась как нечто живое, развивающееся. Но уже тогда ставилась задача найти единое первоначало: вода (Фалес), апейрон (Анаксимандр), атомы (Демокрит), огонь (Гераклит). Возникла идея единства противоположностей и их взаимодействия через «борьбу».

Аристотель придал натурфилософии естественнонаучный характер и выдвинул основные методологические идеи:

природа существует объективно и является причиной себя;

явления природы взаимосвязаны, материя превращается из одного вида в другой;

мир изменяется, в нем взаимно дополнительны уничтожение и возникновение;

природа иерархична, разделена на структурные уровни.

Невзирая на геоцентризм, идеи конечности Вселенной и ее «перводвигателя», в натурфилософии Аристотеля были высказаны глубокие и ценные мысли о систематизации и классификации знаний, космологическое учение, определение жизни как самообеспечение и наращивание «жизненной силы» – в единстве и «борьбе» с противостоящим окружающим миром. Здесь видны истоки основной идеи синергетики: необратимое развитие во взаимодействии и содружестве различных систем.

Евклид продолжил развитие натурфилософии, приведя в систему все математические достижения Античности, – труд «Начала» (15 книг). Им был создан метод аксиоматического построения естественных наук. Эпикур дополнил учение Демокрита об атомах необходимостью изучения их «жизненных сил» и причин движения. Лукреций на основе атомистики впервые разработал принципы генетики как причины генезиса и развития сложных биологических систем и организмов.

В новое время, с XVII в., начинается параллельное и взаимосвязанное существование натурфилософии и возникающих естественных наук – труды Ф. Бэкона, Р. Декарта, Б. Спинозы и др. мыслителей. И. Кант развил идею универсальной взаимосвязи мира, системного характера Вселенной; он объединял принципы историзма и системности. Канту принадлежит фундаментальная идея об уровнях организации материи, целесообразности и целостности органического мира. Канту чужд механицизм, но он считал, что во всяком знании столько науки, сколько в ней математики, что материя и движение неразрывно связаны. Кант подчеркивал связь категорий рассудка в процессе возникновения пред’опытных (априорных) синтетических суждений в естественных науках. Он указывал на необходимость объединения чувственного опыта и логических категорий. Кант и Шеллинг

отмечали «пронизанность» идеей развития всего естествознания, полярность и противоречивость как глубинных источников активности и развития физического мира и живой природы. При этом всеобщая связь явлений, единство и целостность природы приобретают непреходящее значение. Природа – это «всевеликий организм».

Гегель ставил задачу изучать природу в ее целостности и развитии (содружество, целостность, взаимосвязь и прибавление, развитие, рост – две основных идеи синергетики), используя диалектику. Он придерживался убеждения, что в изучении природы философские и естественнонаучные знания едины. Гегель различал уровни развития природы и соответствующие им естественные науки: механику, биологию, геологию, физиологию. Над естествознанием властвует Логика (диалектика и теория познания), то есть, в конечном итоге, философия, а всякая наука, по Гегелю, есть «прикладная логика». При недостаточности опытных фактов такие натурфилософия и логика дополнялись фантазией и вымыслами. В этом видится элемент субъективного идеализма на всех этапах развития естественных наук, но не в духе Канта, а в смысле образования различных течений в метафизике, в том числе в смысле косности и «окаменелости» мышления. Нужно констатировать, что натурфилософия подверглась критике со стороны естествоиспытателей и позитивистов; она все более отдалялась от непосредственного изучения природных явлений и трансформировалась в средство изучения концептуального аппарата естественных наук.

Естествознание как система наук о природе занимается изучением всего сущего, всего мира (материи, Вселенной, объективной реальности), с одной стороны, и среды обитания человека, как естественной, так и искусственной, с другой стороны. Две грани приложения естественных наук в синергетической методологии необходимо взаимосвязаны. Естествознание призвано раскрывать сущность явлений природы, их законы, предвидеть новые явления и процессы, практически использовать полученную информацию в технологиях и технике, разрабатывать принципы и методы дальнейшего познания природы.

Естествознание в XVI – XVII вв. характеризуется зарождением механистического толкования явлений природы, их детерминистического и причинного объяснения (лапласовский фатализм) и переходом к эволюционным представлениям с конца XVIII в. и начала XIX в. Естествознание испытало, условно, две революции. В доньютоновской стадии развитие естествознания происходило под влиянием работ Н. Коперника в астрономии (геоцентризм), Дж. Бруно (единство и бесконечность Вселенной) и Г. Галилея (законы сохранения в физике, идея инерции, принцип относительности). Вторая революция связана с именем И. Ньютона. Этот этап характеризуется синтезом экспериментальных (падающее яблоко) и теоретических (математические формулировки выявленных закономерностей и законов движения в механике) методов. Опираясь на аналитический, синтетический и дедуктивный методы экспериментального исследования природы, установили законы движения планет И. Кеплер и законы механики и всемирного тяготения И. Ньютон. В центре методологии естественных наук появился метод принципов (постулатов, аксиом, законов) и их дедуктивного развертывания (теоремы и следствия). Задача – математически сформулировать взаимосвязи естественных процессов. Наука отдалялась от умозрительной натурфилософии (от метафизики), но опиралась на новые абстракции и идеализацию явлений природы.

Так, весь мир представлялся как совокупность неделимых и неизменных корпускул, движущихся в абсолютных пространстве и времени. Отсюда, из математического описания, доступного «всеобъемлющему уму», следует предопределенность всего и вся Лапласа. Но механические тела и пространство были метафизически разделены как независимые друг от друга объекты физического мира. Природа рисовалась в воображении как несложная машина, управляемая жестко детерминированно, без качественных изменений, по инерции, без эволюционных преобразований, с помощью нескольких законов и принципов. В целом механицизм представлял собой крайнюю форму редукционизма. Он опирался на методологический принцип, согласно которому сложные явления природы можно однозначно и полностью объяснить на основе представлений о низших формах движения материи. Само по себе такое расчленение единых качеств неисчерпаемой на многообразие связей окружающей природы на «простые» и «сложные» качества и движения метафизично. Например, новые метафизики пытались свести закономерности развития организма животного к описанию положения и движения всех корпускул, составляющих его тело.

От этой естественнонаучной фазы с начала 30-х гг. XIX в. до начала ХХ в. берет истоки этап зарождения и формирования идеи эволюционного развития природы. Накапливались новые факты и эмпирический материал, которые вступали в противоречие с механистической картиной мира. Считается, что третья революция в естествознании начиналась с работ Фарадея и Максвелла. Открытые ими явления в мире электричества и магнетизма не умещались в рамки механистической парадигмы. Была выдвинута гипотеза о существовании новой физической реальности, а именно идея поля. Научное мировоззрение испытало переход от механистического к электромагнитному.

Однако к концу XIX в. стало очевидно, что метод расчленения и изоляции частной физической действительности от всего остального физического мира наталкивается на свои границы. Выявляется влияние субъекта познания на процесс познания, на предмет исследования. Естественнонаучная картина мира перестает быть лишь естественнонаучной, так как в нее включается человек, внося необходимый атрибут субъективности. В биологии и психологии это влияние ощущается еще более, нежели в физике и астрономии. Так возникают предпосылки 4-й революции в естествознании.

В начале ХХ в. выясняется, что для понимания и объяснения физических явлений уже недостаточно методологии, основанной на классической механике и электродинамике Максвелла. Открыты явления радиоактивности химических элементов, рентгеновские лучи, первые элементарные частицы. Характер движения частиц противоречил механистической и электромагнитной картинам физических явлений. М. Планк был вынужден ввести квант действия, чтобы спасти классическую теорию излучения нагретых физических тел. Устойчивую, но «сумасшедшую» дискретную модель атома предложил Н. Бор. Физика претерпела большие концептуальные изменения, детерминизм и строгая классическая причинная обусловленность явлений уступили место статистическим закономерностям. Вместо точного математического описания процессов в естественные науки стал внедряться вероятностный прогноз.

С другой стороны, благодаря теории относительности были сделаны первые шаги к отказу от абстракции отчуждения пространства и времени от материи, а материи – от пространства и времени. Это в большой мере проявилось с созданием общей теории относительности.

«Процесс развития Стационарной Вселенной, – пишет Р.Е. Ровинский, – это однонаправленный процесс управления»

и тепловая смерть Вселенной. Альтернатива тепловой смерти видится в саморазвитии от простого к сложному, в самоорганизации непредсказуемых, неравновесных локально во времени систем. Как спасающая положение, возникает идеология Большого взрыва: «Если в концепции развития Стационарной Вселенной рассматривается однонаправленный процесс деградации, в Развивающейся Вселенной имеет место противоположная направленность: наряду с разрушительной в ней проявляет себя созидательная тенденция, которая господствует. Процесс развития Вселенной протекает от исходного хаоса к настающей степени упорядоченности. Следовательно, материи изначально присуща как способность разрушать существующие упорядоченности, что связано со стремлением к достижению равновесных состояний, так и способность созидать упорядоченности все более высоких уровней, проявляющихся в открытых неравновесных системах, находящихся в процессе развития» (с. 70).

Термин «самоорганизация» предполагает изначально присущую материи способность создавать и поддерживать в открытых системах крайне неравновесные состояния. Подчеркивается однотипность их общей структуры и механизма самоорганизации самых различных систем.

Форма существования материи – пространство и время были в классической физике оторваны от содержания и способа существования материи – движения. Физические исследования, равно как и работы в области биологии, психологии, климатологии, экологии и др. естественных наук, вывели естествоиспытателя на новое понимание единства мира, единства человека и объективного мира, на понимание невозможности заключить в строго определенные умозрительные рамки неисчерпаемое развитие Вселенной и человека в ней. На взаимосвязи наблюдателя и состояния объективного мира обращал внимание М. Борн.

В целом конец ХХ века в развитии естествознания можно характеризовать следующими моментами:

возрастание роли философии;

все большее слияние субъекта и объекта познания;

более глубокое понимание единства природы, ее целостности;

расширение и укрепление субстанционального подхода;

появление новых взглядов на сущность детерминизма и причинности;

выявление нового типа закономерностей – статистическая информация;

увеличение значимости в естественных науках противоречивости существования и развития объектов изучения и их познания;

преобладание диалектических методов исследования по сравнению с метафизическим стилем мышления;

изучение генезиса научных теорий и методов их построений.

В совокупности все это явилось предпосылкой появления и развития синергетической парадигмы в естествознании.