ГЛАВА 11 НЕПЛОСКИЙ МИР С ОРУЖИЕМ И МОБИЛЬНЫМИ ТЕЛЕФОНАМИ ВХОД ЗАПРЕЩЕН

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

Чтобы построить, нужны годы медленной и трудной работы. Чтобы разрушить, достаточно одного дня.

Сэр Уинстон Черчилль

Зимой 2004 года в Миннесоте я обедал с друзьями Кеном и Джилл Грирами в блинной «Перкинс», и Джилл упомянула, что в штате недавно был подписан новый закон о ношении оружия. Утвержденный 28 мая 2003 года, он гласил, что начальники полиции на местах должны давать разрешения каждому (за исключением ранее судимых и душевнобольных), кто попросит права скрытого ношения огнестрельного оружия на работу. Считалось, что это нововведение снизит уровень преступности: бандиты, прежде чем напасть, задумаются — нет ли у вас в кармане пистолета. Впрочем, закон предусматривал, что предприниматели могут запретить проносить скрытое оружие в свои заведения (спортивные клубы, рестораны) клиентам. Говорилось, что, чтобы этот запрет имел силу, владельцам нужно было разместить у каждого входа соответствующий знак. (По сообщениям, некоторые организации весьма творчески подошли к вопросу. Так, некая церковь подала иск на правительство штата, отстаивая исключительное право на использование библейской цитаты в этих целях. А вход в один из ресторанов украсило изображение женщины, в кухонном переднике и автоматом наперевес) Джилл рассказала эту историю за обедом по той причине, что в последнее время в городских клубах здоровья, где она играет в теннис, она стала постоянно замечать две соседствующие надписи. Так, в теннис–клубе в Блумингтоне на входной двери висела табличка: «С оружием вход запрещен», а у входа в раздевалку: «С мобильными телефонами вход запрещен». С оружием и мобильными телефонами вход запрещен? Оружие — это понятно, подумал я, но при чем тут мобильные телефоны? Глупый Том! Дело оказалось в том, что некоторые люди проносят в раздевалки телефоны со встроенными фотокамерами, чтобы тайно делать снимки голых мужчин и женщин, а затем посылать эти изображения по электронной почте в любую точку мира. Людская изворотливость не знает границ: можно найти способ использовать любое изобретение и во благо, и во зло.

В организации интервью с Промодом Хаком из «Норвеет венчур партнере» в Пало–Альто мне помогала Редиректор компании Кэйти Белдинг. Позже она прислала мне электронное письмо такого содержания: «Мой муж — преподаватель истории в колледже в Сан–Матео. Пару дней назад я рассказывала ему о вашей встрече с Промодом и спросила: «Где ты был, когда мир стал плоским?» Он ответил, что это произошло буквально накануне, когда он находился на педсовете. Одного ученика временно отстранили от занятий: его поймали, когда он помогал другому ученику списывать на контрольной работе. Но это не было классическим случаем, когда вы передаете приятелю записку с правильными ответами или приклеиваете шпаргалку на подошву ботинка. Вовсе нет…» Заинтригованный, я сам позвонил супругу Кэйти — Брайану, и тот рассказал оставшуюся часть истории: «Когда время экзамена истекло и все листы с контрольными стали собираться на первой парте, я заметил, что один ученик ловко и незаметно сфотографировал задания на мобильный телефон и мгновенно отправил их по электронной почте своему другу, которому предстояло писать контрольную на следующем уроке. У приятеля тоже был телефон с фотокамерой и выходом в Интернет, так что с тестовым заданием он смог ознакомиться заранее. На перемене преподаватель заметил, что этот ученик достал свой телефон, и поймал его с поличным: на территории студенческого городка запрещено носить с собой мобильный, хотя понятно, что это правило все нарушают. Преподаватель забрал у парня телефон и увидел на экране экзаменационные вопросы. В результате заместитель декана по дисциплине начал наше собрание словами: «Похоже, у нас новая проблема», а потому предостерег нас в том духе, что будьте бдительны, внимательно следите за учениками — дети на несколько голов выше нас по части современных технологий».

Впрочем, по мнению Брайана, не все так плохо в бурном развитии технологий: «Несколько месяцев назад я ходил на концерт Джимми Баффетта. С фотоаппаратами в зал не впускали, а на мобильные не обращали внимания. Когда начался концерт, все зрители одновременно подняли вверх телефоны и принялись фотографировать Баффетта. Даже у меня на стене теперь висит фотография: мы сидели во втором ряду, и я попросил соседа, который тоже поднял свой телефон, прислать парочку снимков. Дав ему свой электронный адрес, я особенно ни на что не рассчитывал. К моему удивлению, на следующий день он прислал целую кучу карточек».

Мое путешествие в Пекин, описанное ранее, совпало с пятнадцатой годовщиной расправы на площади Тянаньмынь, (это произошло 4 июня 1989 года, то есть 4.06.89). Коллеги из корпункта «Тайме» сообщили, что в день годовщины китайское правительство блокирует все SMS–сообщения, которые содержат любые упоминания и намеки на Тянаньмынь, и даже цифры 6 и 4. Так что если кто–то набирал номер 664–64–64 или отправлял SMS, назначая встречу в 6 часов вечера на 4–м этаже, китайские цензоры тут же блокировали связь своими «глушилками».

Журналист Марк Стейн в статье в «Нэшнл ревю» (25 октября 2004 года) пересказывал историю из лондонской арабской газеты «Аль–Кудс аль–Араби» о панике в столице Судана — Хартуме, возникшей после безумных слухов: если неверный ТОМАС Л. ШРИДМАН пожмет мужчине руку, тот якобы потеряет свое мужское достоинство. «Больше всего в сюжете меня поразило, — писал Стейн, — что эту бредовую информацию распространяли через мобильные телефоны и SMS–сообщения. Только подумайте: человек пользуется мобильными средствами связи и одновременно верит в то, что от чьего–то рукопожатия его пенис исчезнет. Что произойдет, если технически подкованный дикарь освоится с чем–то посложнее SMS?»

Вообще–то эта глава не о мобильных телефонах. Почему я вспомнил все эти истории? Потому что с тех пор, как я начал писать о глобализации, критики постоянно повторяли мне один и тот же упрек: «Разве ваши взгляды не являются технологическим детерминизмом? Послушать вас, Фридман, есть только эти десять выравнивателей, они движут глобальным слиянием и выравниванием, и людям ничего не остается, кроме как смириться и присоединиться к их триумфальному маршу, И тогда, по прошествии короткого времени, все станут богаче, умнее, и вообще все будет в порядке. Но вы ошибаетесь. Мировая история свидетельствует о том, что у любой системы возникают идеологические и политические альтернативы. И глобализация не станет исключением».

Вполне законное возражение. Отвечу на него прямо: Да, я технологический детерминист! Признаю себя виновным.

Я верю в то, что возможности формируют задачи. Если мы создаем Интернет, где люди могут открыть онлайновый магазин, с глобальной сетью поставщиков, покупателей и конкурентов — значит, люди откроют такие магазины, или банки, или книжные лавки. Если мы создаем инфраструктуры автоматизации бизнес–процессов, которые позволяют компаниям фрагментировать любую работу и отдавать ее в любой интеллектуальный центр мира, чтобы она была выполнена качественнее и дешевле, компании тут же возьмут эту практику на вооружение. Если мы создаем мобильные телефоны со встроенной фотокамерой, люди начнут пользоваться ими при каждом удобном случае, от списывания контрольных до звонка в дом престарелых бабушке в день ее девяностолетия с вершины горы в Новой Зеландии. История мировой экономики подтверждает это правило снова и снова: если вы можете это сделать, вы должны это сделать, иначе это сделают конкуренты. И в этой книге я пытаюсь показать, что появилась целая новая вселенная вещей, не овладев которыми в плоском мире компании, страны и люди могут уже сейчас начать расставаться с надеждами на процветание.

Но будучи технологическим детерминистом, я не являюсь детерминистом историческим. Нет абсолютно никакой гарантии, что все без исключения будут пользоваться этими новыми технологиями, или тройным слиянием, ради собственного блага, блага своей страны и всего человечества. Это ведь просто технологии. Они не могут сделать вас современнее, изобретательнее, нравственнее, мудрее, справедливее или порядочнее. Они просто помогают общаться, соревноваться и сотрудничать, преодолевая расстояния и время. Если в мире будет стабильность и спокойствие, технологические достижения постепенно станут дешевле, проще в использовании, еще более персональными – мобильными – цифровыми — виртуальными. Следовательно, все больше и больше людей начнут задумываться о том, где и как еще их можно применить. Остается только надеяться, что они будут служить для творчества, сотрудничества и повышения уровня жизни, а не наоборот. Но этот прогноз не обязательно сбудется. Другими словами, я не знаю, чем кончится выравнивание мира.

Пожалуй, в этом месте книги пришло время сделать признание: я знаю, что мир — не плоский. Да, вы все верно поняли: я знаю, что мир — не плоский. Не волнуйтесь, мне это известно.

Тем не менее, я точно знаю, что мир сжимается и выравнивается уже не первый год и что за последние несколько лет этот процесс резко ускорился. Примерно половина планеты Земля сейчас напрямую или косвенно участвует в нем и чувствует его результаты. Когда я решил назвать книгу «Плоский мир», то хотел привлечь внимание к этому глобальному выравниванию и его все более стремительному темпу. Я выбрал такое название, потому что убежден: на сегодняшний день это самая важная мировая тенденция.

Но точно так же я уверен, что не существует исторического предопределения, что остальная часть мира не обязательно станет такой же плоской, а плоским частям мира не обязательно удастся уберечь себя от обратного развития в результате войны, серьезной экономической или политической катастрофы. Сотни миллионов людей на нашей планете оказались за бортом выравнивания или сбиты им с толку, и кое–кто из этого числа обладает достаточным доступом к инструментам выравнивания, чтобы обратить их против системы, а не во благо. Перспектива негативного выравнивания — тема настоящей главы. В ней я постараюсь ответить на следующий вопрос: «Какие наиглавнейшие группы населения, политические силы и проблемы развития способны помешать процессу выравнивания и как нам научиться лучше сотрудничать, чтобы их преодолеть?»

Однажды я слышал, как Джерри Йенг, один из основателей Yahoo!, процитировал слова какого–то китайского высокопоставленного чиновника: «Когда у ваших людей есть надежда, у вас есть средний класс». Думаю, над этой фразой стоит задуматься. Наличие большого и крепкого среднего класса во множестве стран мира — основа геополитической стабильности. Но ведь средний класс — это не состояние счета в банке, а состояние души. Вот почему большинство американцев охотно причисляют себя к среднему классу, даже если их материальное положение говорит о другом. Словосочетание «средний класс» описывает людей, которые верят, что существует путь от бедности и низкого достатка к более высокому уровню жизни и лучшему будущему для их детей. Можно считать себя представителем среднего класса, зарабатывая два доллара или двести долларов в день. Для этого достаточно лишь верить в социальную мобильность — в то, что у ваших детей есть шанс жить лучше, чем вы сами, — ив то, что упорный труд и игра по правилам, принятым в вашем обществе, приведет вас туда, куда вы хотите.

В определенном смысле тех, кто живет в плоском мире, от тех, кто существует за его пределами, отделяет именно эта линия надежды. Для Китая, Индии и стран бывшего Советского Союза хорошая новость заключается в том, что в них живут сотни миллионов людей, которые достаточно устремлены в будущее, чтобы быть средним классом. Для современной Африки, а также для сельскохозяйственных областей Китая, Индии, Латинской Америки и множества глухих уголков развитого мира плохая новость заключается в том, что сотни миллионов их жителей не имеют надежды, а потому и возможности превратиться в средний класс. Надежды у них нет по двум причинам: либо они слишком больны, либо их правительство слишком неэффективно, чтобы внушить им веру в лучшую жизнь.

К категории больных относятся те, чьей жизни постоянно угрожают СПИД, малярия, туберкулез, полиомиелит, те, у кого в домах нет проточной воды и электричества. Ужасно то, что многие из них живут в непосредственной близости от плоского мира. Во время визита в Бангалор я посетил экспериментальную школу «Шанти Бхаван» («Гавань Мира»). Она находится недалеко от деревни Балиганапалли, в провинции Тамил Наду, примерно в часе езды от бангалорских ультрасовременных центров высоких технологий. По пути в школу директор Лалита Лоу, энергичная и трезвомыслящая индийская христианка, с плохо скрываемой интонацией гнева рассказывала мне о своих 160 подопечных, родители которых живут в соседней деревне и принадлежат к касте «неприкасаемых».

«Родители этих ребятишек — старьевщики, кули, рабочие каменоломни, — говорила Лалита, пока мы добирались до школы по колдобинам и кочкам на нашем джипе. — Они живут за чертой бедности, они — низшая каста, которой предлагается смириться с судьбой и остаться на дне навсегда. Дети поступают в школу в возрасте четырех–пяти лет. Они не знают, что такое чистая вода, они привыкли пить воду из канавы — если, конечно, им повезет и рядом с домом есть канава. Они никогда не видели туалета, не принимали ванну… У них нет даже нормальной, не порванной одежды. Поэтому наша первая задача — социализация, приучение их к нормальной жизни. Поначалу они еще выбегают на улицу, писают, и какают, где попало. Мы даже не сразу даем им спать на постели — для них это культурный шок».

Я сидел на заднем сиденье и лихорадочно заносил в ноутбук каждое слово Лалиты, стараясь не вмешиваться в ее проникновенный монолог о деревенской жизни.

«Это «Индийское сияние» (предвыборный лозунг правящей партии Бхаратийа Джаната на выборах 2004 года) раздражает таких людей, как мы, — продолжала она. — Им не помешало бы приехать в сельскую местность и посмотреть, как сияет Индия здесь, заглянуть в глаза детей и увидеть, есть ли сияние в них. Индия сияет на страницах глянцевых журналов, но стоит выехать за границу Бангалора, и вашим глазам предстанет совсем не сияющая картина… В деревнях процветает алкоголизм, растут материнское детоубийство и преступность. Приходится давать взятки, чтобы провести электричество и воду; приходится давать взятки налоговому инспектору, чтобы он правильно начислил налог. Да, в Индии растет средний и высший класс, но есть 700 миллионов людей, которые оставлены за бортом, они не знают ничего, кроме тоски, мрака и отчаяния. Они родились с такой судьбой, они должны так жить и так же умереть. Для них сияет только солнце, жаркое и безжалостное, и многие умирают от солнечного удара». Единственная мышь, которую встречали эти дети, добавила она, это не компьютерная «мышь», а самая что ни на есть настоящая.

В сельских провинциях Индии, Китая, Африки, Латинской Америки — тысячи таких деревень. Нет ничего удивительного в том, что дети, рожденные в развивающемся, то есть неплоском, мире, гораздо чаще умирают от излечимых болезней, чем их ровесники, живущие в плоском мире. В самых проблемных сельских зонах Южной Африки каждая третья беременная женщина — носитель ВИЧ–инфекции. Одна эпидемия СПИДа способна отправить нацию в смертельный штопор: многие учителя в африканских школах заражены СПИДом, а потому не могут преподавать, дети, особенно девочки, не могут учиться, либо потому что вынуждены ухаживать за умирающими от СПИДа родителями, либо потому что остались сиротами, без денег на образование. Не имея образования, молодежь не научится защищать себя от смертельных болезней, не говоря о том, чтобы узнать, как обезопасить себя от случайных сексуальных связей и их последствий. Если угроза эпидемии СПИДа в Индии и Китае, такой же мощной, как в Южной Африке, остается весьма реальной, то главным образом потому, что во всем мире только один из пяти человек из группы риска имеет доступ к средствам защиты и предохранения. Десятки миллионов женщин, которые хотели бы и могли бы воспользоваться средствами планирования семьи, не имеют такой возможности из–за отсутствия финансовой поддержки государства. Нельзя добиться экономического роста в стране, где 50% населения больны малярией, или половина детей страдает дистрофией, или треть матерей умирает от СПИДа.

Понятно, что Китаю и Индии лучше оттого, что хотя бы часть их населения влилась в пространство плоского мира. Когда общество начинает процветать, в нем запускается благодетельный цикл обновления: Производится достаточно еды, чтобы люди перестали заниматься земледелием, избыток рабочей силы получает образование и переходит на работу в промышленность и сферу услуг, соответственно, уровень образования растет, университеты становятся доступнее, развиваются инновации, вслед за ними идут открытый рынок, экономический рост, лучшая инфраструктура, лучшая медицина, более медленный рост населения. В крупных городах Индии и Китая наблюдается именно такая динамика, люди получают возможность конкурировать на плоском игровом поле и привлекать миллиарды долларов инвестиций.

Но существует много, очень много тех, кто не участвует в этом цикле. Они живут в деревнях и сельских областях, куда готовы вкладывать деньги разве что криминальные авторитеты. Они живут там, где насилие, гражданские войны и болезни соревнуются друг с другом за право уничтожить как можно больше мирного населения. Мир станет окончательно плоским, только когда все эти люди вольются в него. Билл Гейтс, глава «Майкрософт», — один из немногих людей, достаточно состоятельных, чтобы мочь повлиять на эту ситуацию, и при этом обративших на нее внимание. Фонд Билла и Мелинды Гейтс, капитал которого составляет 27 млрд. долларов, называет своей миссией помощь лишенной перспектив и осаждаемой болезнями части глобального населения. Я уже долгие годы остаюсь критиком некоторых анти конкурентных бизнес–практик «Майкрософт» и сейчас готов подписаться под каждым своим словом. Однако меня впечатляет то, насколько Гейтс — подкрепляя это деньгами и личным вкладом — привержен решению проблем неплоского мира. Оба раза, когда я беседовал с ним, глава «Майкрософт» больше всего говорил именно на эту тему и говорил так эмоционально, как ни о чем другом.

«Никто не инвестирует в эти «остальные» три миллиарда, — сказал Гейтс. — Было подсчитано, что спасение жизни в Соединенных Штатах стоит 5 или 6 млн долларов — именно столько денег готово потратить наше общество. За пределами США вам это обойдется меньше чем в 100 долларов. Но сколько людей захотят сделать такое вложение?»

«Если бы дело было только во времени, — продолжал Гейтс, — что–то вроде «подождите, через двадцать–тридцать лет все будут там», — можно было бы с гордостью заявлять, что весь мир стал плоским. Но дело в том, что эти три миллиарда, фактически находятся в ловушке, и не исключено, что Они так никогда и не попадут в благодетельный цикл обновления: больше образования, больше здравоохранения, больше капитализма, больше правопорядка, больше доходов и так далее. Я боюсь, как бы плоская половина мира не осталась только половиной».

Возьмите малярию — заболевание, вызываемое паразитом, переносчиком которого являются комары. На сегодняшний день это самый главный убийца матерей на планете. Хотя сегодня в плоской части мира от малярии не умирает почти никто, в другой половине от нее ежегодно гибнет больше миллиона человек, 700 000 из которых — дети, в основном африканские. Мало того, за последние двадцать лет уровень смертности от малярии увеличился вдвое, потому что комары стали более стойкими к антималярийным препаратам, а фармацевтические компании не особенно вкладываются в разработку новых вакцин, так как на них нет платежеспособного спроса. По мнению Гейтса, если бы подобный кризис случился в плоской стране, заработала бы система: правительство предприняло бы все зависящие от него меры по борьбе с эпидемией, фармацевтические компании сделали бы все возможное, чтобы на рынке появились лекарства, в школах детей учили бы методам защиты, и проблема была бы решена. «Но этот простой рецепт годится для тех людей, у кого есть не только проблемы, но и деньги», — отметил Гейтс. Когда фонд Гейтсов выделил грант в 50 млн. долларов на борьбу с малярией, добавил он, «нам сказали, что мы вдвое перекрыли сумму, которая выделяется на эти цели во всем мире… Когда у нуждающихся в помощи людей нет средств, только иностранные организации и благотворители могут довести ситуацию до точки, в которой система начнет на них работать».

До сих пор, уверен Билл Гейтс, «мы не дали этим людям Шанс стать частью плоского мира. Подросток, у которого есть компьютер с выходом в Интернет и любопытство, имеет тот же круг возможностей, что и я. Но без нормального питания он никогда не начнет участвовать в этой игре. Да, конечно, мир Стал меньше, но разве мы теперь лучше видим, в каких условиях живут люди? Разве мир по–прежнему такой большой, что нам никак не разглядеть реальные условия жизни других людей, того ребенка, чью жизнь можно спасти за 80 долларов?»

Давайте остановимся на этом месте и представим, как процветал бы весь мир, в том числе и Америка, если бы сельские I области Китая, Индии и Африки в плане экономики и перспектив развития превратились в маленькие Америки и Европейские Союзы. Но без помощи и более активного участия компаний, благотворительных организаций и правительств плоского мира их шанс попасть в цикл обновления ничтожно мал. Единственный выход — применение новых форм сотрудничества между плоскими и неплоскими частями мира.

В 2003 году фонд Гейтсов запустил проект под названием «Великие задачи глобального здравоохранения». Больше всего мне понравилось, как сотрудники фонда решили подойти к решению проблемы. Они не говорили: «Мы, богатый западный фонд, сейчас научим вас разбираться с трудностями», не выписывали чеки и не давали ценные указания. Они сказали: «Давайте наладим равноправное сотрудничество. Давайте вместе, определим круг проблем и решений — найдем, как можно создать коммерческую ценность, — и тогда наша организация инвестирует деньги в те проекты, которые понравятся и вам и нам». Фонд Гейтсов разместил рекламу в Интернете, традиционных СМИ и т. д. всех развитых и развивающихся стран, призывая ученых ответить на один серьезный вопрос. Вопрос звучал так: «Решение, каких крупнейших проблем, если бы наука могла его предложить, наиболее радикально повлияло бы на судьбу нескольких миллиардов людей, заточенных в порочный круг болезней, детской смертности и низкой продолжительности жизни?» На адрес фонда пришло около 8000 страниц с идеями и проектами от сотен ученых со всего мира, включая Нобелевских лауреатов. Все заявки прошли тщательный отбор, и в результате был составлен список из четырнадцати «Великих задач» — направлений, где технологические инновации могли бы преодолеть критический барьер в решении важной проблемы здравоохранения для развивающегося мира. Осенью 2003 года «Великие задачи» были представлены всему миру. В их число вошли: создание эффективных единовременных вакцин для новорожденных. Методы приготовления вакцин, не требующих хранения в холодильнике; разработка не инъекционного способа ввода вакцин; методы определения иммунных реакций организма, которые обеспечивают его наилучшую защиту; более совершенные методы контроля за популяциями насекомых–переносчиков; генетические и химические средства их обезвреживания; выведение видов растений, включающих все необходимые питательные биовещества; разработка иммунологических средств лечения хронических инфекций. В течение года фонд получил 1600 предложений по решению этих задач от ученых из75 стран и теперь выделяет на осуществление лучших 250 млн долларов.

«Этой программой мы пытаемся сделать сразу две вещи, — объяснил Рик Клауснер, бывший глава Национального института рака и нынешний руководитель глобальных медицинских программ Гейтсовского фонда. — Во–первых, обратиться с воззванием к нравственной позиции ученых, указывая на важные нерешенные вопросы глобального масштаба, которые мы как сообщество до сих пор игнорировали, хотя так любим превозносить собственный космополитизм. Пока мы не относились к своей ответственности в решении мировых проблем с той серьезностью, которая полагается нам по статусу. Представляя Великие задачи, мы хотели сказать, что это — самые захватывающие и привлекательные научные проекты из всего, чем сегодня можно заниматься на планете… Нашей целью было раздуть огонь воображения. Во–вторых, мы пытаемся инвестировать ресурсы нашей организации, чтобы убедиться, что мы действительно способны достигнуть поставленной цели».

Принимая во внимание феноменальный технологический прорыв, случившийся в последние двадцать лет, легко предположить, что у нас в руках все необходимые инструменты для решения хотя бы каких–то из Главных задач и что не хватает только одного — денег. Мне бы очень хотелось, чтобы так и было. Но это не так. Например, чтобы вылечить больных малярией, недостаточно только лекарств. Все, кто бывал в Африке и провинциях Индии, знают, что системы здравоохранения там либо вообще не функционируют, либо функционируют очень плохо. Фонд Гейтсов пытается стимулировать развитие лекарств и необходимого медицинского оборудования, которые смогут работать именно в таких условиях — чтобы обычные люди могли пользоваться ими самостоятельно. Может быть, это самая великая задача: использовать инструменты плоского мира, чтобы создать инструменты, работающие в мире неплоском. «Важнейшая система здравоохранения в мире — это мать, — сказал Клауснер. — Как сделать так» чтобы в ее руки попали средства, ей понятны, которые ей доступны и которыми она сама сможет пользоваться?»

По мнению Клауснера, трагедия всех этих людей — двойная трагедия. Первая, личная трагедия связана со смертным приговором, который выносят им болезни, и пожизненным приговором, который выносят им разрушенные семьи и отсутствие перспектив. Вторая проблема — это проблема всех нас. Представьте, сколько мы теряем из–за того, что эти люди по–прежнему живут в неплоском мире. В плоском мире, где все интеллектуальные силы связываются воедино, представьте, какой объем знаний они могли бы привнести в науку и образование. В плоском мире, где новшества способны рождаться в любой его точке, мы оставляем за бортом огромный контингент потенциальных первопроходцев и изобретателей. Понятно, что бедность провоцирует болезни. Ясно и другое: болезни загоняют людей в ловушку бедности, которая лишает их последних сил и не дает встать на первую ступень лестницы, ведущей к надежде. Пока мы не решим некоторые из стоящих перед нами великих задач, половина мира так и будет оставаться неплоской — независимо от того, насколько плоскими будем мы сами.

ЛИШЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Существует не только плоский и неплоский мир. Многие живут в сумеречной зоне между ними, и в их числе те, кого я называю лишенными возможностей. Это достаточно большая группа, которая не ощутила на себе последствий выравнивания в полной мере. В отличие от больных, у кого пока еще не было шанса войти в плоский мир, лишенных возможностей можно назвать плоскими наполовину. Они — здоровые люди, живущие в странах, значительные области которых пережили процесс выравнивания, однако по разным причинам у них нет ни инструментов, ни навыков, ни инфраструктуры, для того чтобы стать его полноценными участниками. Они лишь знают, что мир вокруг стал плоским, и что лично на них это никак позитивно не отразилось. Быть плоским — хорошо, хотя и тяжело. Быть неплоским — ужасно, это приносит только страдания. Но быть плоским наполовину — это особый случай, не самый веселый. Как бы ни был привлекателен и показателен пример суперплоского высокотехнологического сектора индийской экономики, не стройте иллюзий: в нем работает лишь 0,2% трудоспособного населения страны. Добавьте экспортные производства и в сумме вы получите только 2%. Наполовину плоскими являются сотни миллионов жителей Земли, особенно сельских провинций Индии, Китая и Восточной Европы, которые достаточно близки к плоскому миру, чтобы видеть его, осязать и даже иногда пользоваться его преимуществами, но которые сами в нем не живут. Весной 2004 года, во время выборов в Индии, несмотря на предшествующий экономический рост принесших поражение правящей партии, многие наблюдали, какой агрессией и мощью могут обладать эти люди—главным образом жители сельской местности, недовольные медленным ходом глобализации за пределами мегаполисов. Эти избиратели не говорили: «Остановите поезд глобализации, мы хотим сойти». Напротив, они говорили: «Остановите поезд глобализации, мы тоже хотим сесть — но кто–то должен помочь нам и сделать более удобную подножку».

Этим сельским избирателям — крестьянам и фермерам, которые составляют основную часть населения Индии, — достаточно провести один день в большом городе, чтобы оценить преимущества плоского мира, в котором у человека есть личный дом, личная машина и карьера. «Когда деревенский житель смотрит телевизор и видит рекламу мыла или шампуня, он обращает внимание не на мыло или шампунь, а на образ жизни людей, которые им пользуются. Он обращает внимание на их мотоциклы, их одежду, их жилища, — объяснял редактор YaleGlobal Online Найан Чанда, индиец по происхождению. — Сельский Житель видит мир, в который он хочет попасть. Соответственно, во время выборов наружу вырвались гнев и зависть. Это классический пример революции — когда происходят какие–то изменения к лучшему, но недостаточно быстро и для слишком ограниченного числа людей».

В то же время индийские провинциалы на инстинктивном уровне понимали, почему изменения не коснулись их: представители власти на местах так испорчены коррупцией, так плохо умеют управлять, что не могут дать беднякам образование и инфраструктуру, благодаря которым они могли бы рассчитывать на свою долю общего пирога. Миллионы жителей Индии за воротами мегаполисов, теряя надежду, «становятся более религиозными, более привязанными к своей касте, более радикальными во взглядах. Они больше стремятся брать, а не зарабатывать, больше втягиваются в грязную политику — поскольку в отсутствие экономических способов политика остается единственным путем социальной мобильности, — пояснил мне Вивек Пол, вице–президент «Уипро». — Индия может иметь самый передовой высокотехнологический сектор в мире, но если она не начнет втягивать в орбиту людей, лишенных возможностей и образования, она окажется той ракетой, которая мгновенно отрывается от земли и так же быстро падает обратно из–за недостатка движущей силы».

Партия Национального конгресса приняла все это к сведению и поэтому сразу после выборов поставила на пост премьер–министра не какого–нибудь антиглобалиста, а Манмохана Сингха, бывшего министра финансов Индии. Который в 1991 году первым открыл экономику страны для глобализации, сделав акцент на развитии международной торговли, экспорте и оптовых инвестиции в развитие сельской инфраструктуры и начать проводить розничные реформы на местном уровне.

Каким образом аутсайдеры могут участвовать в этом процессе? Я думаю, прежде всего они могут переопределить для себя такое понятие, как «глобальный популизм». Если популисты действительно хотят помочь деревенским беднякам, им не стоит сжигать рестораны «Макдоналдс», изгонять из своих стран МВФ и воздвигать протекционистские барьеры. Taкие методы воздействия не помогут беднякам ни на йоту. Надо направить основные силы глобального популизма на то, чтобы совершенствовать работу местных властей, улучшать инфраструктуру и образовательную систему в таких местах, как сельские провинции Индии и Китая, — только тогда люди, там живущие, смогут иметь .инструменты для сотрудничества и соперничества в плоском мире. У глобального популистского движения, более известного как антиглобалистское движение, огромный запас сил, но пока что его участники были слишком разобщены и сбиты с толку, чтобы суметь хоть сколько–нибудь существенно помочь бедным. Поэтому оно нуждается в «стратегической лоботомии». Бедняки всего мира отнюдь не настолько недовольны богачами, как это воображают себе представители левых партий цивилизованного мира. Что возмущает неимущих, так это отсутствие перспектив улучшить свое материальное положение и пересечь ту черту, отделяющую их от среднего класса, о которой говорил Джерри Йенг. Давайте на минуту остановимся и попробуем понять, почему антиглобалистское движение утратило связь с бедными людьми и перестало понимать их истинные желания. Это движение возникло во время конференции Всемирной торговой организации в 1999 году в Сиэтле и распространилось по всему миру в последующие годы, обычно собираясь для нападений на участников встреч Всемирного банка, МВФ, а также стран «Большой восьмерки». С самого начала антиглобалисты, собравшиеся в Сиэтле, были западным феноменом, в толпе митингующих редко мелькали люди с небелым цветом кожи. У этого движения было пять разрозненных составляющих. Первая—чувство вины состоятельных и либерально настроенных американцев, испытываемое ими за то невероятное богатство и власть, которую Америка обрела после падения Берлинской стены и в эпоху Интернет бума. В самый разгар биржевой лихорадки огромные массы выросшей в тепличных условиях, одетой по последней моде американской молодежи начали интересоваться эксплуатацией иностранного труда. Этим они как бы искупали свою вину. Второй движущей силой была последняя волна так называемых «старых левых» — социалистов, анархистов и троцкистов, — выступающих заодно с протекционистскими профсоюзами. Они намеревались ухватиться за растущую у некоторой части населения волну недовольства глобализацией, чтобы возродить в той или иной форме идею социализма — несмотря на то, что эта идея была отвергнута и странами бывшего Советского Союза, и Китаем, которые прожили под социализмом дольше всех. (Теперь вы понимаете, почему антиглобалистское движение практически отсутствует в бывшем СССР, Китае и Восточной Европе.) Эти «старые левые» хотели поставить под вопрос саму необходимость глобализации. Они делали заявления от имени нищих стран третьего мира, но обанкротившаяся экономическая политика, которую они проповедовали, на мой взгляд, превращала их в «Коалицию за то, чтобы бедные оставались бедными». Третьей силой была более аморфная группа людей в разных странах, которые поддерживали антиглобалистов лишь пассивно — в качестве протеста против стремительного исчезновения старого мира и столь же стремительно возникающего нового.

Четвертой движущей силой антиглобализма, которая была особенно влиятельна в Европе и исламских странах, стал антиамериканизм. Несоответствие между экономическим и политическим могуществом Америки и всех остальных стран приобрело такие размеры после распада СССР, что Соединенные Штаты, по крайней мере, в восприятии множества людей, начали прямо или косвенно влиять на их жизнь больше, чем собственные правительства. Как только люди это почувствовали, образовалось движение, которое кристаллизовалось в Сиэтле и главным посылом которого было: «Если Америка влияет на мою жизнь больше, чем мое собственное правительство, я хочу влиять на решения, которые она принимает». Тогда в Сиэтле людей в первую очередь беспокоило влияние Соединенных Штатов в сфере экономики и культуры, и поэтому требование участия в принятии решений касалось главным образом организаций с функциями глобальных законодателей вроде ВТО. Америка 1990–х годов, в период правления Билла Клинтона, казалась большим неуклюжим драконом, который осознанно или неосознанно расталкивал остальных участников экономической и культурной жизни мира. Мы были Волшебным Огнедышащим Драконом, и люди хотели контролировать огонь, вырывающийся из нашей пасти.

Затем наступило 11 сентября. Америка из неуклюжего, расталкивающего всех Дракона превратилась в Годзиллу с торчащей из плеча стрелой, изрыгающую пламя и размахивающую огромным хвостом. Она стала затрагивать жизни людей не только в экономическом и культурном измерении, но и в военном. После 11 сентября люди стали говорить: «Теперь, когда Америка так пользуется своей властью, мы точно хотим, чтобы она учитывала наше мнение». В некотором смысле вся дискуссия о войне в Ираке была на самом деле посвящена именно этой проблеме.

Наконец, пятой силой антиглобализма было объединение серьезных, вдумчивых и конструктивных групп — экологов, профсоюзных активистов, озабоченных вопросами ответственности власти неправительственных организаций. Они вошли в число участников движения в 1990–х годах в надежде, что сделают предметом общей дискуссии не то, необходима ли глобализация вообще, а то, какая глобализация необходима. К этой группе людей я питаю большое уважение. Но, в конце концов, они затерялись в более агрессивной толпе, выкрикивающей радикальные антиглобалистские лозунги и постепенно сообщавшей свою агрессию всему движению. Этот сдвиг ознаменовался инцидентом в июле 2001 года, когда на саммите «Большой восьмерки» в Генуе митингующий антиглобалист был убит во время своего нападения с огнетушителем на джип итальянской полиции.

Тройное слияние, инцидент в Генуе, 11 сентября и последовавшее усиление мер безопасности по всему миру переломили антиглобалистское движение. Более серьезные его участники, выступающие под лозунгом внятной дискуссии о путях глобализации, не захотели становиться на одну ступень с анархистами, провоцирующими уличные столкновения с полицией, а после 11 сентября многие американские рабочие активисты перестали ассоциировать себя сдвижением, в котором были так сильны антиамериканские настроения. Эта тенденция выразилась еще отчетливее, когда в конце сентября 2001 года, через три недели после 11 числа, антиглобалисты предприняли попытку повторить генуэзские события на улицах Вашингтона, вдень проведения конференции Всемирного банка и МВФ. Из–за трагических событий конференция была отменена, и многие протестующие американцы резко сократили свою активность. Те немногие, кто остался, устроили марш протеста против ввода американских войск в Афганистан. В то же самое время в результате того, что тройное слияние сделало многих китайцев, индийцев и восточноевропейцев одними из главных выгодополучателей глобализации, было просто нелепо продолжать твердить, что это явление отрицательно сказывается на бедном населении планеты. Наоборот, именно благодаря выравниванию мира и глобализации миллионы китайцев и индийцев теперь вступали в ряды всемирного среднего класса.

Итак, трезвомыслящие антиглобалисты ушли в тень, количество жителей Третьего мира, пользующихся плодами глобализации, росло, администрация президента Буша все в более одностороннем порядке использовала американскую военную мощь, и на этом фоне антиамериканские настроения начали завоевывать сторонников и влияние. В результате более антиамериканским становилось само движение, а значит, менее способным играть конструктивную роль в обсуждении путей глобализации — именно в тот момент, когда такая роль приобретала важное значение на фоне продолжающегося выравнивания мира. Как удачно заметил политолог из Еврейского университета Ярон Эзрахи, «задача привлечь массы к обсуждению вопросов глобализма — к тому, как сделать его более сострадательным, более справедливым, более бережно относящимся к человеческому достоинству, — слишком важна, чтобы расходовать свои силы на радикальный антиамериканизм или отдавать ее на откуп только антиамериканистам».

Образовался огромный политический вакуум, который никто пока не заполнил. Люди, которые в состоянии обсуждать пути и способы глобализации, — а не то, нужна ли она вообще, — могут сыграть реальную роль в формировании нашего будущего. И самое лучшее место для начала такого движения — сельская Индия.

«И Индийский национальный конгресс, и его левые союзники поставят на карту будущее страны, если сделают неправильные выводы из выборов 2004 года, — писал в газете «Хинду» Пратап Бхану Мета, глава Центра политических исследований в Дели. — Это было не восстание против рынка, это было восстание против государства. Это не негодование по поводу плюсов либерализации, это призыв к правительству навести порядок в стране путем дальнейших реформ… Бунт против властей не то же самое, что бунт бедняков против богачей: обычные люди склонны к недовольству чужими успехами гораздо меньше, чем думают интеллектуалы. Скорее это реакция на тот факт, что реформирование государства зашло недостаточно далеко».

Вот почему сегодня в Индии главными борцами с бедностью, на мой взгляд, являются те неправительственные организации, которые стараются усовершенствовать местные порядки и используют Интернет и прочие инструменты плоского мира, чтобы привлечь внимание к коррупции, неграмотному администрированию и бездействию налоговой системы. Самые эффективные, работоспособные и здравомыслящие популисты — это не те, кто сыплет деньгами. Это те, кто ставит целью углубление в своих странах розничных реформ на локальном уровне — думает, как помочь маленькому человеку зарегистрировать в собственность свою землю, даже если он занял ее явочным порядком, открыть дело сколь угодно мелкое, добиться минимальной справедливости от судебной системы. Современный популизм, если отхочет играть существенную роль, должен заняться именно розничным реформированием, делать глобализацию реальной, неотменимой и справедливой для более широкого круга людей, совершенствовать местные административные структуры, чтобы деньги, которые уже предназначены бедным, в конечном счете попадали им в руки и чтобы их природный предпринимательский талант имел базу для развития. Потому что именно через местные структуры люди подключаются к системе и получают шанс пользоваться благами плоского мира, а не просто смотреть на них со стороны. Обычные индийские сельские жители не могут позволить себе то же самое, что индийские высокотехнологические компании, которые прекрасно обходятся без правительства и проводят собственные электросети, налаживают собственное водоснабжение, обеспечивают собственную безопасность, организуют собственные автобусные маршруты и подключаются к миру через собственные спутниковые антенны. Для всего этого простым людям нужно государство. Нельзя рассчитывать, что рынок компенсирует все инфраструктурные провалы властей, государству просто необходимо самому стать лучше. Именно потому, что в 1991 году Индия сделала выбор в пользу глобализации и отказалась от пятидесяти лет социализма, приведшего страну на грань разорения, — в 2004 году ее капитал составлял уже 100 млрд. долларов, и эти ресурсы помогли огромному количеству ее граждан влиться в плоский мир.

Рамеш Раманатан, уроженец Индии и бывший служащий «Ситибанк», который недавно вернулся в родную страну, чтобы возглавить неправительственную организацию «Джанааграха»и посвятить себя делу совершенствования местного управления, — представитель того самого нового типа популистов, о котором я говорил. «В Индии, — рассказал он, — потребители государственного образования сигнализируют властям о качестве их услуг: все, кто может позволить себе учиться в частных школах, так и поступают. То же происходит и в системе здравоохранения. Даже с учетом резкого роста цен на медобслуживание, если бы у нас была нормальная, крепкая система медицины, то в государственных клиниках лечились не только бедняки, но и все остальные. То же касается строительства дорог и автострад, водоснабжения, гигиены, регистрации рождаемости и смертности, работы крематориев, выдачи водительских прав и т. д. Везде, где государство предоставляет такие услуги, оно должно действовать на благо всех граждан. Но на самом деле по некоторым позициям, особенно по водоснабжению и санитарии, бедные не получают того же базового уровня обслуживания, который существует для средних и обеспеченных классов. Следовательно, в данной области главная задача — это всеобщий доступ». Если НПО решат проблемы на местном уровне и проследят за тем, чтобы неимущие имели инфраструктуру и обеспечение, на которое они вправе рассчитывать, это значительно поможет в борьбе с бедностью.

Так что даже если вам покажется странным то, что я сейчас скажу, мои слова нисколько не противоречат мыслям, высказанным в остальных частях книги: миру сегодня совершенно не нужно, чтобы антиглобалистское движение сошло со сцены. Нам нужно, чтобы оно развивалось и росло. У него огромный запас энергии и огромная способность к мобилизации. До сих пор ему не хватало только одного: последовательного стремления помочь бедным через взаимодействие с ними, такое сотрудничество, которое действительно способно им помочь. Группы активистов, которые успешнее других борются с бедностью, выполняют свою задачу на местном уровне: в деревнях Индии, Африки и Китая они искореняют коррупцию, приучают власти к ответственности и прозрачности, прививают уважение к образованию и правам собственности. Вы не поможете бедным, если переоденетесь в костюм черепащки–ниндзя и пойдете бить окна «Макдоналдс». Вы облегчите им жизнь, если откроете для них инструменты и институты, с помощью которых они смогут помочь себе сами. Конечно, такая тактика не столь эффектна, как демонстрации на улицах Вашингтона и Генуи против глав развитых стран, она не привлекает внимания «Си–эн–эн», но зато результат окажется куда более значимым. Если сомневаетесь, спросите любого индийца из провинции.

Сотрудничество, нацеленное на улучшение жизни малоимущих, не прерогатива НПО. Оно вполне подходит и для международных корпораций. Деревенские бедняки Индии, Китая и Африки — огромный рынок, на котором можно зарабатывать, предлагая то, что им необходимо, если компании готовы к равноправному сотрудничеству. Один из самых любопытных примеров такого сотрудничества — программа, реализованная в Индии компанией «Хьюлетт–Паккард». Поскольку «Хьюлетт–Паккард» — вполне коммерческая организация, ее руководители первым делом задали простой вопрос: что из вещей, в которых нуждаются бедные люди, мы способны им продать? Такого рода вещи нельзя придумать, сидя в офисе в Пало–Альто. Ответить на этот вопрос можно только совместными усилиями, во взаимодействии с потенциальными потребителями. Для этой цели «Хьюлетт–Паккард» создал государственно–частное партнерство с правительством Индии и местными властями штата Андра Прадеш. Сперва группа специалистов компании провела серию встреч с жителями деревушки Куппам. Они задавали людям два вопроса: «Какие у вас планы на ближайшие три года?» и «Что, на ваш взгляд, действительно может изменить вашу жизнь в лучшую сторону?» Чтобы помочь сельским жителям (многие из которых были неграмотными) полнее выразить себя, сотрудники «Хьюлетт–Паккард» применили то, что называется графической фасилитацией: пока люди рассказывали о своих надеждах и ланах, художник–график, привезенный «Хьюлетт–Паккард» из США, рисовал образы этих надежд на бумаге и затем развешивал рисунки на стенах.

«Когда люди, особенно не владеющие грамотой, говорят что–то и их слова тут же воплощаются в визуальный образ, они начинают чувствовать вес своих слов, а поэтому говорить с большим воодушевлением и все глубже вовлекаться в процесс. Это поднимает их самооценку», — рассказывала Морин Конуэй, вице–президент «Хьюлетт–Паккард» по развивающимся рынкам. Как только бедные земледельцы из захолустной деревушки вошли во вкус, их начало посещать настоящее вдохновение. «Один из них даже сказал: «Здесь очень нужен аэропорт»», — вспоминала Конуэй.

Побеседовав с людьми, сотрудники «Хьюлетт–Паккард» провели некоторое время в деревне, наблюдая за повседневной жизнью. Вскоре они выяснили, что одна из технологий, которая отсутствует в их быту, это фотография. «Мы заметили, что потребность в фотоснимках возникает постоянно — на удостоверение личности, водительские права, заявления, пропуска, — объяснила Конуэй. — И мы подумали, что здесь есть бизнес–перспектива: если создать подходящие условия, то кое–кто из жителей села сможет переквалифицироваться в фотографов. В центре Куппама находилось единственное фотоателье, а вокруг множество фермеров. Мы были свидетелями того, как они долго добирались туда на автобусе, проводили в ателье два часа, снимались, возвращались неделей позже за готовыми снимками и обнаруживали, что фотографии либо не готовы, либо некачественно напечатаны. Для них время столь же немаловажно, как и для нас. Посмотрев на все это, мы сказали себе: «Ведь мы производим цифровые фотокамеры и портативные принтеры. Так в чем, собственно, проблема? Почему бы «Хьюлетт–Паккард» не продать деревенским жителям несколько фотоаппаратов и принтеров?» Ответ на наше предложение был лаконичным: «Электричество». У них не было стабильного электроснабжения и денег, чтобы исправить положение».

«Тогда мы сказали: «Мы же технологи. Надо достать солнечную панель, приделать к ней колеса и посмотреть, можно ли нам и им сделать бизнес на этом мобильном фотоателье». Вот как был решен вопрос. Ведь солнечная панель может питать и камеру, и принтер. Затем мы обратились к членам одной женской группы поддержки. Из ее членов мы выбрали пятерых, сказали: «Мы научим вас обращаться с оборудованием» — и тренировали их в течение двух недель. Потом сказали: «Мы обеспечиваем вам фотокамеру и необходимый инвентарь и получаем часть прибыли за каждый снимок»». Это не было благотворительностью. Но даже после покупки необходимых элементов у «Хьюлетт–Паккард» и раздела прибыли с компанией женщины–фотографы смогли удвоить свой семейный доход. «Честно говоря, мы скоро выяснили, что меньше половины их работы занимала съемка на документы. Остальные заказы составляли свадебные снимки, портреты фермеров и их детей», — рассказала Конуэй. Действительно, бедные любят семейные фотоальбомы ничуть не меньше, чем богатые, и готовы тратить на это деньги. Вскоре местные власти сделали этих женщин фотографами на официальных мероприятиях, что стало еще одним источником их дохода.

Конец истории? Не совсем. Как я уже говорил, «Хьюлетт–Паккард» — это не НПО. «Спустя четыре месяца мы заявили: «Эксперимент окончен, мы забираем камеру», — продолжила Конуэй. — В ответ нам сказали, что мы сошли с ума». Тогда «Хьюлетт–Паккард» поставил условие: если женщины хотят оставить себе фотоаппарат, принтер и солнечную панель, они должны найти способ, как за них заплатить. В конце концов, те предложили арендовать оборудование за девять долларов в месяц. Сегодня они уже обслуживают соседние деревни, а «Хью–летт–Паккард» тем временем начал сотрудничество с одной НПО, чтобы наладить обучение как можно большего количества женских групп обращению с аналогичными мобильными фотостудиями. «Хьюлетт–Паккард» в данном случае преследует свой интерес: вскоре он будет способен продавать такие студии неправительственным организациям по всей Индии, и все эти студии будут использовать картриджи и прочий необходимый инвентарь производства «Хыолетт–Паккард». Кто знает, может, после Индии придет черед и других стран.

«Они постоянно сообщают нам об особенностях работы нашего оборудования, о том, насколько его легко использовать, — сказала Конуэй. — То, как наше сотрудничество сумело изменить самоощущение этих женщин, меня просто потрясает».

РАЗОЧАРОВАВШИЕСЯ

Одно из незапланированных последствий глобального выравнивания — то, что совершенно непохожие общества и культуры вступают между собой в самый непосредственный контакт. Межчеловеческие связи завязываются так быстро, что люди и целые культуры просто не успевают к этому подготовиться. Некоторые культуры только выигрывают от неожиданных возможностей сотрудничества, предоставившихся им в тесном мире. Другие, напротив, подавлены, напуганы и даже унижены этой близостью, которая, помимо прочего, слишком хорошо показывает, где ты находишься по сравнению со всеми остальными. Все это помогает понять причины возникновения одной из самых мощных сил антивыравнивания — террористов–смертников из мусульманских стран и европейских мусульманских общин, которые поставляет миру «Аль–Каида» и организации ей подобные.

Арабо–мусульманский мир — это огромная и пестрая цивилизация, охватывающая более миллиарда человек и простирающаяся от Марокко до Индонезии и от Нигерии до лондонских предместий. Опасно делать какие–либо обобщения в отношении такого неоднородного религиозного сообщества, включающего множество стран и национальностей. И все же достаточно взглянуть на ежедневные заголовки газет, чтобы понять, сколько гнева и обиды кипит в мусульманском мире вообще и в арабо–мусульманском мире в частности — мире, где несколько «горячих» проблем, как кажется, держат большинство молодежи в состоянии непрерывного возбуждения. Самая наглядная из этих проблем — незаживающая рана арабо–израильского конфликта, оккупации Палестины и восточного Иерусалима. Эта трагедия образует эмоциональный фон мировосприятия большинства арабов и мусульман, не первый год, отравляя их отношения с Америкой и Западом.

Впрочем, не только это провоцирует их гнев. Он также напрямую связан с их подавленным состоянием. Слишком многие из них живут в авторитарном обществе, где у миллионов людей — особенно молодых людей — нет не только права влиять на будущее своего народа, но и возможности сполна реализовать собственный потенциал посредством хорошей работы и современного образования. Тот факт, что в плоском мире так легко сравнить свое положение с положением остальных, лишь усиливает их негодование.

Кто–то выбирает эмиграцию в надежде обрести желаемое на Западе. Другая часть арабской молодежи остается на родине и молчаливо терпит, ожидая хоть каких–то перемен. После 11 сентября моим самым глубоким впечатлением как журналиста стали встречи с некоторыми представителями этой молодежи. Поскольку моя колонка с фотографией выходит на арабском в ведущей всеарабской газете «Аль–Шарк Аль–Ав–сат», издаваемой в Лондоне, и поскольку я часто появляюсь в информационных программах на арабском спутниковом телевидении, многие жители региона знают меня в лицо. Я был просто потрясен количеством молодых арабов–мусульман обоего пола, которые после 11 сентября подходили ко мне на улицах в Каире и странах Залива и говорили приблизительно то же самое, что и тот юноша, который приблизился ко мне по еле пятничной полуденной молитвы в мечети Аль–Азхар и спросил: «Вы — Фридман?»Я кивнул.

«Продолжайте писать то, что пишете» — были его слова. Он говорил о моих статьях, в которых подчеркивалась необходимость либерализации для арабо–мусульманских стран, о том, насколько важно для реализации потенциала молодого поколения расширять сферу свободы: свободы мысли, свободы выражения, свободы выбора образа жизни.

Однако, к сожалению, прогрессивно мыслящие молодые люди — не единственный фактор, определяющий нынешние отношения между арабо–мусульманским сообществом и миром в целом. Все более влиятельным фактором в этих отношениях выступают воинственно настроенные религиозные экстремисты, которые предпочитают выплескивать свое негодование в насильственных акциях. В этой главе я хотел ответить на два вопроса: во–первых, «Что породило подобный религиозный экстремизм?» и, во–вторых, «Почему сегодня он находит такую массу пассивных сторонников в арабо–мусульманском мире — пусть даже, по моему глубокому убеждению, подавляющее большинство населения не разделяет ни радикальных намерений этих людей, ни их апокалипсического мировосприятия?»

Я затрагиваю эту тему в книге о плоском мире по очень простой причине. Если произойдет новая террористическая атака на США, соизмеримая по силе с 11 сентября или даже его превосходящая, стены начнут воздвигаться по всему миру и глобальное выравнивание будет заморожено на слишком, слишком долгое время.

Что, разумеется, в точности соответствует намерениям исламистов.

Когда мусульманские радикалы и фундаменталисты смотрят на Запад, они видят только ту открытость, которая в их глазах делает нас носителями распущенности и деградации. Они видят только ту открытость, которая породила Бритни Спирс и Джанет Джексон. Они не видят и не хотят видеть открытость — свободу мысли и познания, — которая наделяет вас могуществом, открытость, которая породила Билла Гейтса и Салли Райд. Они сознательно объединяют все это в общую картину упадка западной цивилизации. Ведь если открытость/женское равноправие, свобода мысли и познания действительно являются источником экономического могущества Запада, значит, арабо–мусульманскому миру нужно меняться. А фундаменталисты и экстремисты не хотят перемен.

Чтобы подавить угрозу открытого общества, мусульманские экстремисты — совершенно сознательно — выбрали в качестве объекта нападения тот самый компонент, без которого открытое общество не может оставаться открытым, обновляющимся и выравнивающимся. Этот компонент — доверие. Когда террористы берут предметы нашей повседневной жизни — машину, самолет, кроссовки, мобильный телефон — и превращают их в орудие насилия, не разбирающего правых и виноватых, они наносят удар по доверию. Мы действуем на основе доверия, когда утром ставим машину на стоянку в центре города и не думаем, что соседняя машина взорвется; когда приходим в «Диснейуорлд» и не думаем, что человек, одетый Микки–Маусом, прячет под костюмом пояс с взрывчаткой; когда садимся на челночный рейс между Бостоном и Нью–Йорком и не думаем, что иностранный студент на соседнем сиденье собирается использовать свои кроссовки как бомбу. Без доверия не существует открытого общества, потому что не существует столько полиции, чтобы охранять все открытые места, из которых оно состоит. Без доверия не будет и плоского мира, потому что именно доверие позволяет нам демонтировать стены, снимать ограждения и устранять трение в точках соприкосновения культур. Доверие — неотъемлемый компонент плоского мира, где одну цепочку поставок могут обслуживать десятки, сотни, тысячи людей, никогда не видевших друг друга в лицо. Чем сильнее неразличающие удары терроризма по открытому обществу, тем меньше остается доверия и тем больше стен и рвов приходит ему на смену. Основатели «Аль–Каиды» не являются религиозными фундаменталистами в собственном смысле слова. Они не сосредоточены в первую очередь на своих взаимоотношениях с Богом, на ценностях и культурных нормах религиозного сообщества. Это не столько религиозный, сколько политический феномен. Я предпочитаю называть их исламо–ленинистами. В данном случае термин «ленинизм» должен точнее охарактеризовать и утопическо–тоталитарное умонастроение «Аль–Каиды», и ее образ в собственных глазах. По словам их главного идеолога Аймана аль–Завахири, «Аль–Каида» представляет собой идеологический авангард, чей поход против Америки и других стран Запада призван мобилизовать мусульманские массы на восстание против собственных коррумпированных правителей, пользующихся поддержкой США. Как и всякие истинные ленинисты, исламо–ленинисты уверены, что мусульманский народ глубоко неудовлетворен своей судьбой и что несколько громких актов «джихада» против западных «столпов тирании» разожгут огонь народного возмущения, который покончит с безнравственными и неправедными арабскими режимами, осквернившими исламскую веру. Отличие исламо–ленинизма в том, что на их месте он хочет основать не пролетарский рай, а рай теократический. Они клянутся восстановить государство ислама на территории, подчинявшейся ему в пору расцвета, и поставить над ним калифа, верховного религиозно–политического лидера, который объединит всех мусульман мира в единое сообщество.

Во многом исламо–ленинизм возник в том же самом историческом контексте, что и радикальные европейские идеологии XIX–XX столетий. Фашизм и марксизм–ленинизм зарождались на фоне стремительного индустриального развития и модернизации Германии и Центральной Европы, в странах, где большинство населения, прежде жившее большими семьями в сплоченных деревенских общинах, внезапно столкнулось с распадом традиционного уклада, где отцы и дети начали массово мигрировать в города и работать на крупных промышленных предприятиях. В этот переходный период молодые люди особенно быстро утрачивали свою самоидентификацию, чувство устойчивости миропорядка и личного достоинства, которое прежде обеспечивалось традиционными социальными структурами, Именно в этом вакууме возникли фигуры наподобие Гитлера, Ленина и Муссолини, которые убеждали молодежь в том, что Способны подсказать ей достойный выход из растерянности и унижения. Да, говорили они, вы покинули свою родную деревню или городок, новы по–прежнему гордые, достойные члены одной большой семьи: рабочего класса в одном случае, арийской нации — в другом.

Бен Ладен предложил молодым арабам и мусульманам идеологическую альтернативу того же сорта. Первым человеком, кто отметил симптомы исламо–ленинизма у заговорщиков 11сентября — увидел в них не фундаменталистов, а приверженцев радикального и агрессивного политического культа, — стал Эдриан Каратницки, президент организации «Дом свободы». В статье «Нэшнл ревю» от 5 ноября 2001 года, озаглавленной «Под самым нашим носом», Каратницки поделился следующим наблюдением: «Главные исполнители… были выходцами из привилегированных семей, получившими хорошее образование. Никто из них не прошел в жизни через материальные лишения или политические преследования». Никто из них, по–видимому, не был воспитан и в каком–то особенно фундаменталистском духе. Более того, главные участники событий 11 сентября (например, Мохаммед Атта и Марван аль–Шеххи, которые жили в одной квартире в Гамбурге и учились в Техническом университете Гамбург–Гарбург), по–видимому, все попали в ряды «Аль–Каиды» через местные религиозные ячейки и молитвенные группы — уже после того, как переехали в Европу.

Никто из заговорщиков не был завербован Бен Ладеном на Ближнем Востоке, а затем, задолго до своей миссии, заброшен в Европу, замечает Каратницки. Наоборот, практически все они уже долгое время жили среди европейцев и успели в полной мере почувствовать свое изгойство. В поисках понимания и участия они приходили в местную мечеть или молитвенную группу, переживали «второе рождение», попадали под влияние радикалов–исламистов, отправлялись для практической подготовки в Афганистан — и пожалуйста, на свет появлялся новый террорист; Их религиозное обращение не было частью индивидуальных поисков смысла жизни, оно выходило далеко за пределы фундаментализма. Они сами обратили ислам в политическую идеологию, современный религиозный тоталитаризм. Если бы угонщики самолетов 11 сентября учились в 1970–х годах в Беркли, из них бы получились прекрасные троцкисты. «Чтобы понять действия террористов 11 сентября, надо вспомнить классический образ революционера: человек, оторванный от корней, выходец из среднего класса, во многом сформировавший свои взгляды в эмиграции. Другими словами, образ Ленина в Цюрихе, Пол Пота или Хо Ши Мина в Париже. Для них исламизм — новая формула всемирной революции, а Бен Ладен — ШейхГевара, — писал Каратницки. — Так же, как лидеры американского движения «Везер андеграунд», немецких отрядов «Баадер–Майнхоф», итальянских «Красных Бригад», японской «Фракции Красной Армии», исламские террористы были недавними студентами, эволюционировавшими в адептов новейшей тоталитарной идеологии».

Так случилось, что мой каирский друг, профессор журналистики Абдалла Шяяйфер, был знаком с Айманом аль–Завахйри, правой рукой и главным идеологом Бен Ладена, в те времена, когда тот был молодым доктором наук и только начинал свой путь мусульманского революционера неоленинистского толка. «Айман еще подростком увлекался утопическими идеями исламского государства», — вспоминал Шляйфер во время моего визита в Каир. Но вместо того чтобы озаботиться решением традиционных религиозных вопросов — взаимоотношениями между человеком и Богом, — он открыл для себя религию как политическую программу. Подобно любому правоверному марксисту или ленинисту, аль–Завахири заботился о «построении Царства Божьего на земле», сказал Шляйфер, и исламизм стал его марксизмом — его «утопической идеологией». Встреча Мохаммеда Атты и аль–Завахири произошла как раз в той точке, где гнев и унижение пересекается с идеологией, которая обещает «все исправить». «Таким, как Атта, Айман говорит: «Видишь несправедливость? У нас есть система — повторяю, система, — которая даст тебе справедливость, вовсе не религия, которая, как все религии, дает внутренний покой». Не обязательно решать какие–либо конкретные социальные проблемы — аль–Завахири обещает систему, с которой люди обретут справедливость всю и сразу. Разочаровался в жизни? У нас есть система, которая даст тебе возможность процветать. Под системой он имеет в виду то, что мы называем исламизмом, — идеологический, крайне политизированный ислам, из которого изымается духовное содержание — взаимоотношения человека с Богом — и который трансформируется в религиозную идеологию наподобие фашизма или коммунизма». Но в отличие от ленинистов, хотевших установить диктатуру совершенного класса, пролетариата, и, в отличие от нацистов, хотевших установить диктатуру совершенной расы, ариев, Бен Ладен и аль–Завахири хотели установить диктатуру совершенной религии.

Печально, но Бен Ладен и его соратники смогли без особенного труда вербовать себе активных последователей в арабо–мусульманском мире. На мой взгляд, отчасти этот факт объясняется тем «полуплоским» состоянием, в котором пребывают многие молодые арабы и мусульмане, особенно те из них, кто живет в Европе. С детства им внушают мысль о том, что ислам — самое совершенное и полное выражение монотеизма, а пророк Мухаммед — последний и самый главный проводник божественной воли. Это вовсе не критика, это самоопределение любого мусульманина. Тем не менее на плоской планете молодежь — особенно европейская молодежь, — воспитанная с такой установкой, имеет возможность оглянуться вокруг и увидеть, что слишком во многих случаях арабо–мусульманский мир оказался далеко позади остального мира. Он не пребывает в столь же процветающем и демократическом состоянии, как другие цивилизации. Оглянувшись, молодые арабы и мусульмане не могут не задать себе справедливый вопрос: «Как такое могло произойти? Если наша вера лучше других, если она представляет собой совершенную систему религиозных, политических и экономических воззрений, почему другие живут настолько лучше нас?».

Такова одна из причин внутреннего разлада большинства арабо–мусульманской молодежи — разлада, пагубно влияющего на самоуважение, рождающего агрессию в их душе и нередко подталкивающего их к объединению с целью выместить свой гнев на окружающем мире. Этот же самый разлад заставляет самых обычных людей, чуждых агрессии, оказывать радикальным группировкам вроде «Аль–Каиды» пассивную поддержку. Опять же, глобальное выравнивание лишь усиливает этот разлад, делая зрелище отсталости арабо–мусульманского региона на фоне других регионов совершенно нестерпимым. Ее стало настолько невозможно игнорировать, что некоторые арабо–мусульманские интеллектуалы начали говорить о ней со всей откровенностью и требовать решительных мер. Они занимаются этим в противостоянии своим авторитарным правительствам, которые предпочитают использовать СМИ не для честной дискуссии, а для того, чтобы свалить все свои проблемы на посторонние силы — Америку, Израиль, наследие западного колониализма — на кого угодно и на что угодно, только не на свое бездарное правление.

По данным второго Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах, подготовленного в 2003 году для Программы развития ООН группой отважных арабских социологов, в период между 1980 и 1999 годами арабские страны зарегистрировали 171 международный патент. Для сравнения, только Южная Корея за этот же период получила 16 328 патентов, а компания «Хьюлетт–Паккард» регистрирует 11 патентов в день. Согласно докладу, в арабских странах на миллион человек приходится 371 ученый и инженер, работающий в сфере НИОКР, тогда как в мире (включая Африку, Азию и Латинскую Америку) этот показатель в среднем равен 979. Это объясняет, почему при массированном импорте иностранных технологий в арабские страны они так скромно осваиваются и почти не замещаются оригинальными разработками. В 1995–1996 годах 25% арабов, окончивших вуз, эмигрировали в ту или иную западную страну. На 1000 человек в арабском регионе сегодня приходится 18 компьютеров, на фоне глобального показателя 78,3, и только 1,6% всех людей имеет доступ к Интернету. Хотя арабы составляют 5% мирового населения, говорилось в докладе, они выпускают только 1 % всех издаваемых книг, причем очень большую долю составляет литература религиозной направленности, почти втрое опережая аналогичные цифры для всего мира. Поданным исследования Международной организации труда («Ассошиейтед пресс», 26 декабря 2004 года), из 88 млн. безработных мужчин в возрасте от 15 до 24 лет 26% живут в странах Ближнего Востока и Северной Африки.

То же исследование выявило, что за последние полвека население арабских стран увеличилось в четыре раза, составив почти 300 млн. человек, причем 37,5% из них — люди моложе пятнадцати лет, и 3 млн. человек ежегодно вступают в трудоспособный возраст. Но хорошие вакансии производятся арабо–мусульманским миром в слишком недостаточном количестве: открытая среда, необходимая для привлечения зарубежных инвестиций и обновления внутреннего рынка, редко встречается в этом регионе. Благодетельный цикл высшего образования, дающего миру идеи и специалистов, которые затем получают финансирование и создают рабочие места, здесь просто не существует. Теодор Далримпл — врач–психиатр, который работает в Лондоне и ведет колонку в «Лондон спектейтор». Весной 2004 года он опубликовал статью в посвященном проблемам урбанизации издании «Ситиджорнал», которая повествовала о его опыте общения с молодыми мусульманами, сидящими в британских тюрьмах. Далримпл отметил, что большинство современных школ ислама считает Коран боговдохновенной книгой, не подлежащей какого–либо рода текстологическому исследованию или творческому переосмыслению. Это священная книга, которую следует учить наизусть, а не пытаться адаптировать к нуждам и возможностям современной жизни. Но в отсутствие культуры, которая поощряет и позволяет подобное творческое переосмысление, у людей обычно не развивается способность к критическому анализу и оригинальному мышлению.

Возможно, это — одна из причин того, почему университеты арабо–мусульманского мира выпускают так мало научных работ мирового уровня, привлекающих внимание ученых всего мира. Если бы Запад сделал Шекспира «единственным предметом нашего исследования и единственным руководством в нашей жизни, — писал Далримпл, мы бы достаточно быстро скатились в болото застоя. И проблема в том, что слишком много современных мусульман хотят застоя и могущества одновременно: они мечтают о возврате к идеалу VII века и о доминировании в XXI веке — что, по их мнению, есть исконное право их доктрины, последнего завета Бога человеку. Если бы они не возражали против пребывания в болоте славного прошлого и довольствовались квиетистским мировоззрением, ни у нас, ни у них не было бы проблем. Проблема же — и их, и наша — заключается в том, что они хотят могущества, которое дает свободное познание, без самого свободного познания и без философии и общественных структур, которые обеспечивают его функционирование. Они столкнулись с дилеммой: нужно либо отказаться от дорогих их сердцу религиозных догм, либо вечно оставаться позади технического прогресса. Поскольку ни тот, ни другой вариант не особенно привлекателен, напряжение между желанием могущества и преуспеяния в современном мире и нежеланием отказываться от своей религии для некоторых оказывается разрешимым единственным способом — самоубийственным взрывом. Когда люди упираются в тупик неразрешимой дилеммы, ими овладевает агрессия, которая обязательно должна найти выход».

Действительно, поговорите с молодыми арабами и мусульманами из любой части мира, и вы довольно быстро почувствуете этот внутренний надлом в их словах, среди которых чаще всего будет встречаться слово «унижение». Не удивительно, что когда 16 октября 2003 года, во время исламского саммита, проходящего в его стране, Махатир Мохаммед обратился с прощальной речью на посту премьер–министра Малайзии к своим коллегам из других мусульманских государств, он выстроил свое обращение вокруг вопроса о том, почему их общая цивилизация оказалась в столь униженном положении, «Я не стану перечислять примеры нашего унижения, — сказал Махатир. — Единственное, что мы можем им противопоставить, это гнев, который растет день ото дня. Но гневающиеся люди не способны разумно мыслить. Ощущение безнадежности овладевает сегодня мусульманскими странами и народами. Они чувствуют, что, что бы они ни делали, им ничего не удается».

Унижение — ключевое слово. Я всегда знал, что терроризм порождают не материальные лишения. Его порождает лишение чувства собственного достоинства. Унижение — самый, на мой взгляд, недооцененный фактор международных и межчеловеческих отношений. Когда люди или страны чувствуют себя униженными, именно тогда они по–настоящему теряют контроль над собой и прибегают к радикальному насилию. Возьмите политическую и экономическую отсталость большей части современного арабо–мусульманского мира, добавьте грезы о былом величии и сознание собственного религиозного превосходства, смешайте с дискриминацией и отчуждением, с которым сталкиваются мужчины–эмигранты из исламских стран в Европе, и вы получите гремучий коктейль из ярости и гнева. Как сказал об угонщиках 11 сентября мой друг, египетский драматург Али Салем, они «ходят по улицам жизни и ищут высокие здания — башни, которые можно сравнять с землей, потому что им самим не повезло сравняться с ними высотой».

Я боюсь, что разочарование в жизни, которое толкает людей в объятия Бен Ладена, пойдет на спад еще не скоро и пока будет только усугубляться. В прежние времена верховные правители могли рассчитывать, что горы, стены и долины по мешают их народам видеть окружающий мир, и те останутся в пассивном неведении относительно своего места в нем. Раньше вам было видно не дальше соседней деревни. Но с выравниванием мира люди начинают видеть на многие и многие мили вокруг.

В плоском мире ваше унижение доставят вам на дом по волоконно–оптическому кабелю. Однажды я столкнулся с примером этого, в котором участвовал сам Бен Ладен. 4 января 2004 года канал «Аль–Джазира», спутниковая телесеть, базирующаяся в Катаре, выпустила в эфир очередное видеообращение Бен Ладена, а 7 марта на сайте Центра исламских исследований был опубликован его полный текст. Один абзац потряс меня до глубины души. Он располагается примерно в середине того места, где Бен Ладен рассуждает о многочисленных пороках арабских правителей, в частности Саудовской королевской семьи.

«Таким образом, положение в арабских странах страдает от глубокого упадка во всех областях человеческой жизни, в делах религиозных и светских, — говорит Бен Ладен. — Достаточно знать, что экономика всех арабских стран слабее экономики одной страны, когда–то, когда мы были по–настоящему преданы вере, являвшейся частью нашего исламского мира. Эта страна — утраченная нами Андалусия/Испания — страна неверных, но ее экономика сильнее нашей, потому что ее правитель должен держать ответ перед народом. В наших странах нет ни ответственности, ни наказания, но только повиновение властителям и молитвы за их долголетие».

У меня волосы на руках стали дыбом, когда я это прочитал. Почему? Да потому что Бен Ладен ссылался на данные первого Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах, выпущенного в июле 2002–го — то есть достаточно времени спустя после того, как он был изгнан из Афганистана и, вероятно, укрылся где–то в горной пещере. Авторы доклада ставили цель привлечь внимание своих соплеменников к тому, как Далеко позади оказался арабский мир. Для наглядности они хотели выбрать страну, чей ВВП был бы ненамного больше, чем ВВП двадцати двух арабских стран вместе взятых, и идеально подходящим кандидатом оказалась Испания. Это могла быть Норвегия или Италия, но в Испании ВВП оказался как раз чуть–чуть больше, чем у всех арабских государств. Каким–то образом Бен Ладен, сидя в своей пещере, услышал о первом Арабском докладе или прочитал его. Кто знает, он даже мог прочитать мою собственную колонку, которая первой обратила внимание на доклад и на приведенное в нем сравнение с Испанией. Или, может быть, он прочитал доклад в Интернете — по статистике, его скачивали из Сети около миллиона раз. Словом, этот доклад смог добраться даже находящегося вдали от цивилизации Бен Ладена и заявить о своем унизительном выводе — ни больше, ни меньше, отрицательном сравнении всего арабского мира с Испанией! — прямо ему в глаза, И где бы он ни находился, когда узнал про этот вывод, Бен Ладен воспринял его как оскорбление и как унижение — тот факт, что христианская Испания, когда–то находившаяся под контролем мусульман, имеет ВВП больший, чем арабские страны вместе взятые. Составители доклада сами были арабами и мусульманами, они не стремились никого унижать. Но Бен Ладен воспринял результаты их исследования именно так. Уверен, свою порцию унижения он получил через модем со скоростью 56 кбит/с (хотя не исключено, что в Тора Бора уже есть и широкополосная связь).

Получив свою порцию унижения таким образом, Бен Ладен и его люди решили отплатить той же монетой. Хотите понять, почему исламо–ленинисты отрезают головы американцам в Ираке и Саудовской Аравии, а затем распространяют в Интернете снимки с окровавленной головой, покоящейся на обезглавленном трупе? Потому что нет на свете более унизительной для человека казни, чем отрубание ему головы. Это способ продемонстрировать глубокое презрение к человеку и самому его физическому существованию. И то, что палачи в Ираке вначале одевали обреченных американцев в оранжевые комбинезоны, которые носят узники тюрьмы в Гуантанамо, тоже не случайно. Ведь сначала они узнали про эти комбинезоны через спутниковое телевидение или Интернет. Меня лишь до сих пор поражает, как в разгар войны им удалось обзавестись в Ираке точно такими же комбинезонами, чтобы нарядить в них своих заложников. Ты меня — я тебя; унижение в ответ на унижение. Что, по–вашему, должен был сказать лидер террористов Абу Мусаб аль–Заркави в аудиообращении, распространенном в третью годовщину 11 сентября? Он сказал: «Священные воины заставили международную коалицию почувствовать вкус унижения… преподать урок, от которого она до сих пор не может оправиться». Само обращение называлось «В чем состоит честь?»

Но, как я уже сказал, разочарование и унижение не ограничиваются исламскими экстремистами. Исламо–ленинисты стали сегодня самыми активными и яростными противниками глобализации, американизации и самой большой угрозой для выравнивания мира не просто из–за своей исключительной агрессивности. Еще одна причина — пассивная поддержка со стороны жителей арабо–мусульманского мира.

С одной стороны, эта поддержка объясняется тем, что большинство правительств арабо–мусульманского мира отказались участвовать в идеологической войне с радикалами. Активно сажая своих исламо–ленинистов в тюрьму, если удается их поймать, они столь же активно уходят от того, чтобы противопоставить их доктрине современное, прогрессивное понимание ислама. Потому что почти все нынешние арабо–мусульманские лидеры в крайней степени нелегитимны. Захватившие власть силой, они далеки от образа авторитетных носителей умеренного и прогрессивного ислама и всегда чувствуют свою уязвимость перед радикальными исламскими проповедниками, которые осуждают их за то, что они плохие мусульмане. Вместо того чтобы объявить идейную войну мусульманским экстремистам, арабские режимы бросают их в тюрьму или пытаются купить их деньгами. И добиваются только того, что в стране наступает чреватый непредсказуемыми последствиями духовный и политический вакуум.

Есть и еще одно объяснение того, почему исламо–ленинисты пользуются пассивной поддержкой населения — и, кстати, собирают огромные деньги через благотворительные организации и мечети по всему арабо–мусульманскому миру. Потому что слишком много достойных, порядочных его представителей чувствуют себя такими же сбитыми с толку и униженными, как и его самая обозленная и радикально настроенная молодежь. Именно отсюда то подобие уважения, которое они испытывают к этим агрессивным юношам, оказавшимся готовыми встать и защитить честь своей цивилизации перед собственными правителями и всем миром. Спустя несколько месяцев после 11 сентября, когда я приехал в Катар, мой тамошний друг — славный, умный, либерально настроенный человек, работающий на катарское правительство, — вполголоса признался мне в чем–то, что глубоко его беспокоило: «Мой 11–летний сын считает Бен Ладена хорошим человеком».

Убежден, большинство среднего класса в арабо–мусульманеких странах нисколько не обрадовалось гибели 3000 невинных американцев. Я точно знаю это о своих арабских и мусульманских друзьях. Тем не менее многие арабы и мусульмане радовались тому, что Америке наконец–то показали кулак — и они тихо аплодировали людям, собственноручно это сделавшим. Они испытали удовлетворение от того, что увидели, как кто–то унижает страну и людей, которые, как им казалось, унижали их и поддерживали то, что они считали несправедливостью: будь то поддержка Америкой арабских королей и диктаторов, снабжающих ее нефтью, или поддержка Израиля независимо от того, прав он или неправ в своих действиях.

Большинство темнокожих американцев, уверен я, вряд ли сомневались в том, что О. Дж. Симпсон убил свою бывшую жену, и тем не менее они аплодировали его оправданию как своеобразной мести полицейскому департаменту Лос–Анджелеса и системе правосудия за все причиненное ими унижение и несправедливость. Это то, что унижение делает с людьми. Бен Ладен для арабских масс — то же, чем О. Дж. Симпсон был для многих американских черных: палка, которой они могут ткнуть в глаз «нечестной» Америке и своим собственным лидерам. Однажды я брал интервью у Дьяба Абу Джад–жа, которого часто называют Малькольмом Эксом марокканской молодежи в Бельгии. Я спросил, что он сам и его друзья почувствовали, когда увидели крушение Всемирного торгового центра. «Если быть честным с самим собой, почти все мусульмане мира почувствовали примерно одно и то же… Америке дали пощечину, и это не может быть плохо. Я не хочу пускаться в интеллектуальные дискуссии. Я скажу прост Америка пинала нас под зад пятьдесят лет кряду, пинала очень больно. Поддерживая бандитов в регионе, будь то Израиль или наши собственные режимы, Америка не только до крови разбила нам нос, но и сломала много наших шей».

Экономический упадок в Америке 1920–1930–х годов сделал многих нормальных, думающих американцев пассивными или активными сторонниками коммунизма. Унизительный экономический, военный и эмоциональный упадок в арабо–мусульманских странах сделал слишком многих нормальных, думающих арабов и мусульман пассивными сторонниками бен–ладенизма.

Бывший министр информации Кувейта доктор Сад бен Тефла, журналист по профессии, в третью годовщину 11 сентября опубликовал статью в лондонской арабской газете «Аль–Шарк Аль–Авсат», которая называлась «Мы все Бен Ладены» и которая была посвящена именно этой проблеме. Он пытался ответить на вопрос, почему исламские духовные лидеры охотно поддержали фетвы, выносившие смертный приговор Салману Рушди за его якобы богохульный роман «Сатанинские стихи», но до сих пор ни один служитель ислама не издал аналогичной фетвы против Усамы бен Ладена, убившего 3000 мирных граждан. После объявления фетвы против Салмана Рушди мусульмане всего мира устраивали митинги протеста у дверей британских посольств, сжигая экземпляры романа и куклы Рушди. В Пакистане в результате одной такой демонстрации было убито девять человек.

«Религиозные постановления, запрещавшие книгу Рушди и призывавшие к его смерти, выпускались одно за другим, — писал Бен Тефла. — Иран назначил награду в миллион долларов тому, кто исполнит фетву имама Хомейни и убьет Салмана Рушди». А что Бен Ладен? Ничего — ни малейшего осуждения. «Несмотря на тот факт, что Бен Ладен убил тысячи невинных людей, прикрываясь именем нашей религии, и несмотря на вред, который он причинил мусульманам всего мира, особенно невинным мусульманам Запада, чья жизнь протекала гораздо лучше, чем у мусульман в арабских странах, не была выпущена ни одна фетва, призывающая к убийству Бен Ладена, — под тем предлогом, что Бен Ладен по–прежнему верен словам «Нет Бога, кроме Аллаха». Хуже то, — добавлял он, — что арабские и исламские спутниковые каналы сражаются друг с другом за право транслировать проповеди и фетвы Бен Ладена, вместо того чтобы препятствовать их распространению, как они поступали в случае с книгой Рушди… Из–за нашего двусмысленного отношения к Бен Ладену у людей в мире с самого начала создалось ощущение, что Бен Ладен — это мы все».

После Первой мировой войны Германия чувствовала себя униженной, но благодаря достаточно развитой экономике смогла ответить на унижение в государственном масштабе — в виде Третьего Рейха. Напротив, арабский мир не способен отреагировать на свое унижение на том же уровне. Как заметил политолог Ярон Эзрахи, последние пятьдесят лет мир смогли потрясти не арабские страны, а только две пользующиеся неправдоподобным влиянием арабские личности: во–первых, саудовский нефтяной министр Ахмед Заки Ямани, во–вторых, Усама бен Ладен. Оба заслужили в мире дурную славу, оба короткое время держали его зажатым в кулак — один использовал в качестве оружия нефть, другой — самые нетрадиционные методы террористического насилия. Оба подарили кратковременные «возвышения» арабо–мусульманскому миру, ощущение своего реального планетарного могущества. Но это была только иллюзия могущества, отметил Эзрахи: саудовское нефтяное оружие — это экономическая мощь без производительности, террористическое оружие Бен Ладена — военная сила без настоящей армии, государства, экономики и двигателя обновления, который обеспечивает их жизнедеятельность.

Насколько беспомощны яманизм и бен–ладенизм как стратегии арабского влияния, видно из того факта, что они игнорируют имеющийся у арабской культуры и цивилизации собственный — времен ее расцвета — опыт дисциплины, упорного труда, преуспеяния, научного познания и плюрализма. Как напомнил мне Найан Чанда, редактор YaleGlobal Online, алгебра и алгоритмы были рождены именно в арабо–мусульманском мире, о чем свидетельствует арабское происхождение обоих терминов. Другими словами, добавил он, «вся современная информационная революция, в основании которой лежит такая вещь, как алгоритм, ведет свою вековую родословную от арабо–мусульманской цивилизации с ее великими образовательными центрами в Багдаде и Александрии» — где впервые были изобретены эти понятия и откуда через посредничество мусульманской Испании они пришли Европу. У народов арабо–мусульманского мира невероятно богатое культурное и цивилизационное наследие с долгими периодами процветания и научных открытий, и оно вполне способно послужить вдохновением и примером для молодежи. Они обладают всеми необходимыми ресурсами, чтобы модернизироваться в рамках собственной культуры, — достаточно лишь захотеть ими воспользоваться.

К сожалению, перспектива такой модернизации арабо–мусульманского мира встречает огромное сопротивление со стороны сил авторитаризма и религиозного обскурантизма. Вот почему эта часть планеты освободит себя и почувствует новый прилив энергии только тогда, когда пройдет сквозь горнило собственной идейной войны, в которой должны победить умеренные. Полтора века назад Америка прошла через собственную гражданскую войну за идеи — идеи терпимости, плюрализма, человеческого достоинства и равенства. Лучшее, чем остальные страны могут помочь сегодня арабо–мусульманскому миру, это всеми возможными способами сотрудничать с его прогрессивными силами — помогая разрешить арабо–израильский конфликт, стабилизируя ситуацию в Ираке, подписывая соглашения о свободной торговле с максимальным числом государств региона, — чтобы создать благоприятную почву для аналогичной идейной войны внутри их собственной цивилизации. Другого пути нет. Иначе эта часть планеты способна стать мощнейшим фактором антивыравнивания. И хотя мы должны желать, чтобы у хороших людей, живущих в ней, все получилось, в этом сражении придется сражаться и побеждать только им самим. Эту миссию нельзя передоверить кому–то еще.

Никто не выразил эту необходимость лучше Абделя Рах–мана аль–Рашеда, генерального менеджера лондонского новостного телеканала «Аль–Арабия» и одного из самых известных и уважаемых сегодня арабских журналистов. После серии нападений экстремистских групп, произошедших в Чечне, Саудовской Аравии и Ираке, в номере «Аль–Шарк Аль–Авсат» от 6 сентября 2004 года он писал: «Самоисцеление начинается с самоанализа и откровенного признания. Поэтому, когда мы преследуем наших детей–террористов, мы должны полностью отдавать себе отчет, что они представляют собой горький плод изуродованного дерева нашей культуры. Когда–то мечеть была тихим пристанищем, и голос религии звучал как голос покоя и примирения. Проповедь была отеческим заветом нравственной жизни и чистой совести. А потом пришли новые мусульмане. Мирная, благожелательная религия, чьи суры запрещают срубать деревья без крайней необходимости, называют убийство самым гнусным злодеянием и напрямую приравнивают убийство одного человека к убийству всего человечества, была превращена во всемирный призыв к ненависти, в боевой клич тотальной войны… Мы не сможем отчистить своих имен, пока не признаем того постыдного факта, что терроризм стал исламским предприятием, практически исключительной монополией, осуществляемой мусульманскими мужчинами и женщинами. Мы не сможем спасти нашу радикальную молодежь, совершающую все эти гнусные злодеяния, пока не вступим в открытую схватку с шейхами, которые посчитали достойным себя переродиться в идеологов революции и посылать чужих сыновей и дочерей на верную смерть, в то же время, посылая своих детей в европейские и американские школы».

СЛИШКОМ МНОГО «ТОЙОТ»

Проблемы больных, лишенных возможностей и разочаровавшихся, каждая по–своему мешают миру стать окончательно плоским. Если не найти к ним правильный подход, в будущем их негативное влияние может только усугубиться. Но сегодня формируется еще один барьер на пути глобального выравнивания, барьер, по природе своей не гуманитарный, а естественный — ограниченность натуральных ресурсов. Если миллионы людей из Китая, Индии, Латинской Америки и бывшего Советского Союза, которые в большинстве жили за пределами плоского мира, сегодня начнут одновременно выходить на глобальное игровое поле — каждый с мечтой о собственной машине, доме, холодильнике, микроволновой печи и тостере, — нас ожидает либо серьезный энергетический дефицит, либо, что еще ужаснее, войны за энергетические ресурсы, которые окажут глубокий антивыравнивающий эффект на весь мир.

Как я уже упоминал, летом 2004 года я посетил Пекин вместе с женой и дочерью Натали. Перед отъездом я сказал Натали: «Тебе понравится этот город. На всех главных улицах там есть широкие велосипедные дорожки, так что, когда приедем, можем взять напрокат велосипеды и покататься по городу. В прошлый раз в Пекине я так и поступил, и это было здорово».

Наивный. Я не был в Пекине три года, и за этот короткий период бешеный экономический рост навсегда уничтожил большинство велосипедных дорожек, оставшихся в моих воспоминаниях. Их либо сильно сузили, либо вовсе ликвидировали, чтобы добавить новые полосы под машины и общественный транспорт. Так что на сей раз мне удалось покрутить педали только на велотренажере в спортзале отеля — что, надо сказать, было неплохим средством размяться после долгого сидения в местных автомобильных пробках. В Пекин я приехал на международную бизнес–конференцию и, присутствуя на одном из ее совещаний, случайно выяснил, куда исчезли велосипедисты. Один из выступающих рассказал, что на улицах Пекина появляется около 30 000 новых машин ежемесячно — то есть 1000 машин в день! Эти данные показались мне настолько невероятными, что я попросил Майкла Чжао, молодого сотрудника из пекинского бюро «Тайме», их перепроверить. Через некоторое время он прислал мне следующее электронное письмо:

«Привет, Том. Надеюсь, у вас все в порядке. В связи с вашим вопросом о ежемесячным приросте машин на пекинских улицах я провел небольшое расследование, покопался в Интернете и выяснил, что… продажи машин в Пекине за апрель 2004 года составили 43 000 штук — на 24,1% больше по сравнению с апрелем прошлого года. Следовательно, ежедневно на улицах города появляется 1433 автомобиля, правда, включая вторичный рынок. Продажи новых машин за этот месяц составили 30 000 штук, то есть в городе их появлялось по 1000 за день. С января по 2004 года в Пекине продали в общей сложности 165 000 штук, то есть за этот период каждый день на улицах прибавлялось по 1375, Это — данные пекинского муниципального бюро торговли. Городское статистическое бюро утверждает, что всего в 2003 году продажи составили 407 649 автомобилей, или 1117 штук в день. В прошлом году совокупные продажи новых машин составили 292 858 штук, или 802 ежедневно… Всего в городе 2,1 миллиона автомобилей… Поданные последних месяцев говорят, что объемы продаж стремительно растут. Следует отметить роль эпидемии атипичной пневмонии в прошлом году: многие семьи в этот период обзавелись автомобилями — отчасти из–за боязни публичных контактов, отчасти из–за настроений, так сказать, гедонизма последнего дня. Кроме того, новоявленные автомобилисты действительно смогли получить удовольствие от вождения из–за отсутствия пробок, наступившего в результате добровольного затворничества большинства населения. С тех пор, учитывая более низкие цены, вызванные снижением ввозных пошлин после вступления Китая в ВТО, значительное количество семей передвинуло плановую покупку автомобиля на более ранние сроки, хотя некоторые, наоборот, решили повременить с этим, дожидаясь дальнейшего падения цен. Всего наилучшего, Майкл».

Как следует из письма Майкла, китайский средний класс растет прямо на глазах, и это не может не сказаться на состоянии энергетической отрасли и окружающей среды. Ведь Великая китайская мечта, так же, как и Великая индийская мечта, Великая русская мечта или Великая американская мечта, зиждется на высокозатратном — в смысле электричества, нефти, сталепродукции — образе жизни. Другими словами, 30 000 новых машин каждый месяц в Пекине, облако выхлопов, окутывающее город многие дни в году, наконец, тот факт, что официальный веб–сайт города отслеживает «дни голубого неба». Все это свидетельствует о том экологическом вреде, который способно принести тройное слияние — если в скором времени не будут изобретены альтернативные источники чистой и возобновляемой энергии. По последним данным Всемирного банка, уже сегодня шестнадцать из двадцати самых загрязненных городов мира находятся в Китае, и такое загрязнение и разрушение окружающей среды обходится Китаю в 170 млрд долларов ежегодно («Экономист», 21 августа 2004 года).

То ли еще будет. Когда–то Китай, с его запасами нефти и газа, сам являлся энергетическим экспортером. Эти времена прошли. В 2003 году Китай опередил Японию и стал вторым после США импортером нефти в мире. Сегодня от 700 до 800 млн из всего 1,3–миллиардного населения Китая живут в сельской местности, но их цель — перебраться в плоский мир, и ожидается, что примерно половина из них в следующие двадцать лет мигрирует в города, если найдет там работу. Это подстегнет огромную потребность в машинах, жилище, сталепродукции, электростанциях, школьных зданиях, заводах по переработке отходов, электросетях — и энергетические последствия этого спроса окажутся беспрецедентными для истории нашего мира, как круглого, так и плоского.

На бизнес конференции в Пекине я постоянно слышал разговоры о Малаккском проливе — узком водном перешейке между Малайзией и Индонезией, который патрулируется военно–морским флотом США, и через который идут все танкерные нефтеперевозки из Ближнего Востока в Китай и Японию. Я не слышал упоминаний о Малаккском проливе со времен нефтяного кризиса 1970–х. Очевидно, китайские чиновники, отвечающие за стратегическое планирование, стали все с большей озабоченностью относиться к тому факту, что Соединенные Штаты могут в любой момент задушить экономику страны, просто перекрыв Малаккский пролив. Сейчас эта угроза все более открыто и интенсивно обсуждается в китайских военных кругах. И пока это только слабый намек на потенциальную схватку за власть — энергетическую власть, — которая может разгореться, если Великая американская мечта, Великая китайская мечта, Великая индийская мечта и Великая русская мечта будут сочтены взаимоисключающими в энергетических терминах.

Современная внешняя политика Китая состоит из двух составляющих: воспрепятствования тайваньской независимости и поиска нефти. Китай одержим идеей получить гарантированный доступ к нефтяным запасам стран, которые не откажутся снабжать его в случае, если китайские войска вторгнутся на Тайвань, и эта одержимость подталкивает его к тесным контактам с самыми худшими режимами на планете. Фундаменталистское правительство Судана сегодня выделяет Китаю 7% общего объема своих нефтяных поставок, а Китай уже инвестировал 3 млрд долларов в его добывающую инфраструктуру.

В сентябре 2004 года Китай грозился наложить вето на решение ООН прибегнуть к санкциям против Судана за геноцид, развязанный властями в провинции Дарфур. Также Китай продолжает сопротивляться любой попытке вынести на обсуждение Совета безопасности вопрос о разработке Ираном ядерного топлива военного назначения, что не удивительно, если знать, что Китай потребляет 13% иранского нефтяного экспорта. Тем временем, по сообщениям «Дейли телеграф» (19 ноября 2004 года), Китай начал добычу газа в Восточно–Китайском море в непосредственной близости от линии, которую Япония считает своей границей: «Япония выразила протест, оставшийся без ответа, и указала, что проект должен разрабатываться совместно. Кроме того, обе страны конкурируют между собой за поставки российской нефти. Яростную реакцию китайцев вызвал тот факт, что Япония, предложив более высокую цену, смогла уговорить российских партнеров провести планируемый на Дальнем Востоке трубопровод по выгодной для нее схеме». Примерно в то же время стало известно, что китайская атомная подводная лодка случайно оказалась в японских территориальных водах. Китайское правительство извинилось за допущенную «техническую ошибку». Если вы верите этим извинениям, поверьте и тому, что у меня на Гавайях есть нефтяная скважина, которую я бы с радостью вам продал…

В 2004 году Китай вступил в борьбу с Соединенными Штатами за лицензии на разработку нефтяных месторождений Канады и Венесуэлы. Если Китаю удастся победить, он воткнет в эти страны соломинку, по который высосет всю их нефть до последней капли, — что будет иметь побочный эффект в виде увеличения зависимости Америки от Саудовской Аравии.

Я разговаривал с японским менеджером американской глобальной компании, штаб–квартира которой располагается в Даляне, городе на северо–востоке Китая. «Китай идет по пути, проложенному Японией и Кореей, — сказал он, предварительно взяв с меня обещание, что его имя и название его компании останутся в тайне. — Проблема в том, может ли мир позволить себе, чтобы 1,3 миллиарда человек шли по этому пути, чтобы покупали себе те же автомобили и потребляли столько же энергии. Поэтому, несмотря на глобальное выравнивание, главный вопрос XXI века будет звучать так: «Придем ли мы к очередному глобальному нефтяному кризису?» Кризис 1970–х совпал с развитием Японии и Европы. Одно время США считались единственным крупным потребителем нефти, но именно тогда, когда к ним присоединились Европа и Япония, у ОПЕК появился мощный рычаг власти. А когда на тот же уровень выйдут Китай и Индия, это станет грандиозной проблемой, проблемой другого порядка. Это будет проблема мегаполитики. Ограничения роста в 1970–х годах были преодолены благодаря новым технологиям. Мы стали осмотрительнее, оборудование — эффективнее, среднее потребление энергии понизилось. Но сейчас усилиями Китая, Индии и России проблему надо умножать на десять. Нам действительно стоит задуматься над этим всерьез. Мы не можем ограничить Китай, Россию и Индию. Они будут развиваться, и они должны развиваться».

У нас не будет возможности сказать молодым индийцам, россиянам, полякам или китайцам, что именно сейчас, оказавшись на выровнявшемся игровом поле, они должны держать себя в рамках и снизить свои энергетические потребности ради всеобщего блага. Беседуя со студентами Пекинского колледжа международных отношений, я рассказывал им о наиболее важных угрозах глобальной стабильности, включая борьбу за нефть и другие энергетические ресурсы, которая будет неизбежно интенсифицироваться по мере роста энергетических потребностей Китая, Индии и стран бывшего Советского Союза. Как только я закончил выступление, одна студентка стремительно подняла руку и задала приблизительно следующий вопрос: «Почему Китай должен ограничивать свои энергетические потребности и думать об окружающей среде, если Америка и Европа в период своего развития потребляли столько энергии, сколько им было нужно?» У меня не нашлось чем парировать этот выпад. Китай — очень гордая страна. Сегодняшние попытки советовать Китаю, Индии и России потреблять меньше энергии могли бы иметь тот же геополитический эффект, что и неспособность найти место в мировой системе для бурно развивающихся после Первой мировой войны Японии и Германии.

Если нынешняя тенденция сохранится, то к 2012 году Китай будет импортировать не 7, а 14 млн баррелей нефти день. Для этого миру придется найти новую Саудовскую Аравию. Поскольку шансы на это невелики, остается не так уж много хороших альтернатив. «По геополитическим причинам мы не можем им отказать, — констатировал специалист по нефтяной экономике Филип К. Верлегер–младший. — Мы не можем сказать Китаю и Индии: «Извините, сейчас не ваша очередь». По причинам же морального свойства мы просто утратили право кого–либо поучать». В то же время, если ничего не предпринимать, весьма вероятно будет происходить следующее. Во–первых, цены на бензин будут неуклонно ползти вверх. Во–вторых, мы будем упрочивать позиции наиболее одиозных политических режимов — Судана, Ирана, Саудовской Аравии. и в–третьих, мы будем наносить все более серьезный вред природе. Уже сейчас ежедневные заголовки китайских газет постоянно твердят об энергетическом дефиците, об отключениях и мерах экономии. По оценкам американских чиновников, яз тридцати одной провинции Китая двадцать четыре испытывают серьезные перебои с электроснабжением.

Мы все являемся распорядителями нашей планеты, и испытание каждого поколения состоит в том, сможет ли оно передать Землю идущим за ним в лучшем или хотя бы не в худшем состоянии, чем оно ее получило. Процесс выравнивания лишь обостряет вопрос о нашей ответственности. «Альдо Леопольд, отец–основатель природоохранного движения, как–то сказал, что первое правило умного реставратора — сберечь все фрагменты, — заметил Гленн Прикетт, старший вице–президент «Консервейшн интернэшнл». — Что, если нам это не удастся? Что, если три миллиарда новых участников процесса начнут, опережая друг друга, безостановочно поглощать ресурсы? Биологические виды и экосистемы не могут адаптироваться с такой скоростью, и это значит, что внушительная доля природного многообразия, пока сохраняющегося на Земле, будет уничтожена». Уже сегодня, добавил Прикетт, если посмотреть, что происходит с бассейнами Конго и Амазонки, с тропическими лесами Индонезии — последними обширными зонами дикой природы, — можно увидеть, как быстро они сокращаются в угоду растущим аппетитам Китая. Для его нужд вывозится все больше и больше пальмового масла из Индонезии и Малайзии, сои — из Бразилии, леса — из Центральной Африки, природного газа — из всех этих регионов, и это непосредственно угрожает их естественной среде обитания. Если данный процесс не возьмут под контроль, если уголки неосвоенной природы будут и дальше отдаваться под фермерские земли и зоны городского расселения, особенно в условиях глобального потепления, многие исчезающие биологические виды будут приговорены к вымиранию.

Шаг в сторону резкого сокращения потребления энергии должен быть сделан самим Китаем — по мере его осознания того, какой урон энергетическая прожорливость его экономики наносит его собственной природе и надеждам на продолжающийся рост. Единственное — и лучшее, — что мы в Соединенных Штатах и Западной Европе способны сделать, чтобы подтолкнуть его к такому пониманию, это подать пример и изменить собственные привычки потребления. Только тогда у нас появится какое–то право учить других. «Восстановление нашей моральной позиции в вопросах энергетики сегодня является жизненно важной задачей национальной безопасности и сохранения окружающей среды», — сказал Верлегер. Это требует более серьезного подхода по всем направлениям: более серьезного финансирования разработок альтернативной энергии; более серьезных мер со стороны федерального правительства по пропаганде экономии; введения бензинового налога, который заставит людей покупать машины на смешанной тяге и отказываться от крупных моделей; законодательного давления на Детройт, чтобы тот производил более экономные автомобили; и, да, более серьезной разведки внутренних запасов. По мнению Верлегера, все эти действия позволят удерживать цену на уровне 25 долларов за баррель — «что представляется идеальным показателем с точки зрения устойчивого глобального развития».

Подводя итог, можно сказать, что мы на Западе крайне заинтересованы в том, чтобы люди не отказались от американской мечты ни в Пекине, ни в Бойсе, ни в Бангалоре. Но мы должны перестать обманывать сами себя, веря, что этого можно достичь в объединенном мире с 3 миллиардами новых потенциальных потребителей — без того, чтобы найти радикально новый поход к энергопотреблению и энергосбережению. Если у нас ничего не получится, мы окажемся на пороге как экологической, так и геополитической катастрофы. Сейчас, как никогда раньше, наступило время для серьезного сотрудничества, и предметом его должна стать энергетика. Я был бы счастлив узнать о новом — китайско–американском — Манхэттенском проекте, о совместной ускоренной программе по развитию экологически чистых источников энергии, которая сведет лучших ученых Китая и его административные возможности по осуществлению смелых проектов с лучшими интеллектуальными ресурсами Америки, ее деньгами и технологиями. Это была бы идеальная модель сотрудничества и идеальный проект горизонтального создания коммерческой ценности, где каждая страна–участник обогащает общее дело своим вкладом. Процитирую Скотта Робертса, китайского представителя Кембриджской ассоциации энергетических исследований: «В том, что касается технологии возобновляемой и устойчивой энергии, Китай вполне мог бы стать всемирной лабораторией — а не только всемирной мастерской». Почему бы и нет?