4.3. Ф. Теннис

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 

общность и общество

социология — это исследование человека, но не его телесного душевного, а его социального существа; стало быть, телесного и душевного лишь постольку, поскольку оно обусловливает со­циальное. Таким образом, мы хотим познать и изучить не толь­ко те умонастроения и движущие силы, которые соединяют од­них людей с другими, удерживают их вместе, побуждают или стимулируют их к совместным действиям и взаимодействию, но и, прежде всего, возникающие вследствие этого продукты человеческого мышления, необходимые для сохранения и под­держания общей сущности. Последние находят свое завершение в таких важных формах, как община, государство, церковь, часто принимаемых за эле­менты действительности, а иногда и за нечто сверхъесте­ственное.

Если хочешь познать другого, загляни в свою собственную душу. Каждый из нас живет во множестве связей и отношений с другими людьми — непосредственных и опосредованных. Каждый из нас знает много людей, но мало — по сравнению с их общим числом. Как же я знаю других лю­дей?

Прежде чем рассмотреть этот вопрос, проведем сначала неко­торые различения. Главным среди четырех различий в отношении окружающих нас людей я считаю различие между знанием и незнанием, знакомостью и чуждостью.

1. Знакомость и чуждость

Вряд ли стоит подробно объяснять, насколько велико значение этого различия, скажем о нем лишь вкратце. В чужом городе, в толпе чужих людей вы случайно встречаете знакомого, может быть, даже «хорошего знакомого» или просто старого знакомого. Как правило, это — радостное переживание. Сразу возникает желание ступить с ним в разговор, которое с чужим человеком мы испытыаем редко, — ведь часто это смутное, слабое желание отбивается , нас необходимостью говорить на чужом языке. Если повстречав­шийся человек известен вам как шапочный знакомый, то, навер­ное, в первый раз (а, может, и в последний) вы поздороваетесь с ним за руку. Причем, знакомый может быть вам в других отноше­ниях — кроме того, что однажды вы с ним уже встречались и обме­нивались несколькими словами, или знаете его по каким-то каче­ствам, которые сближают вас, например, как коллегу по профессии или специальности, —- совершенно чужим человеком, в частности, принадлежать к другой нации и говорить на другом языке. Все рав­но он — знакомый, даже если вы с трудом объясняетесь и плохо друг друга понимаете. Наш язык тонко улавливает разницу между знакомым и тем, кого мы просто знаем . Зна­комый - мой знакомый - меня тоже знает; тот, кого я просто знаю, скорей всего меня не знает или, по крайней мере, не всегда. Человека высокого — как в естественном, так и в духовном смыс­ле— видят и знают многие, однако он их не видит и не знает, а иногда и не хочет знать. Человек, которого я просто знаю, не по­мнит меня; но даже если и помнит, то может ничего обо мне не знать. Либо он ко мне равнодушен, либо я ему неприятен. Знако­мых же, наоборот, некоторые зачисляют в «друзья» — свидетельво поверхностного образа мыслей или способа выражаться, хотя для знакомства и характерна легкая тенденция к обоюдному приятию, как для чуждости — к обоюдному неприятию: всего лишь тенденция, но тенденции важны.

2. Симпатия и антипатия

Ни простое знание человека, ни знакомство с ним еще не означает, что мы ему «желаем зла» или, наоборот, он нам «нравится» и мы его  любим (что бывает намного реже). Тех, кто нам симпатичен, и тех, к кому мы питаем антипатию, разделяет огромная дистанция. И симпатия, и антипатия — это эмоции, хотя иногда их назы­вают инстинктами, принимая за нечто недочеловеческое; на самом деле они часто связаны с высшими, благородными, специфически­ми для человека чувствами, а нередко и происходят из таких чувств, а следовательно, из всего того, что мы думаем и знаем. Как уже говорилось, существует известная, имеющая определенное значе­ние взаимосвязь между знакомостью и симпатией — чуждостью и антипатией. Чем более симпатия и антипатия инстинктивны, тем в большей степени они зависят от внешних явлений, особенно у жен­щин; это относится прежде всего к чувствам, возникающим из того впечатления, которое производит на них мужчина — впечатления от его фигуры, внешнего облика и выражения лица, от того, как он одет, ведет себя, говорит, какие у него манеры, наконец, от того, как звучит его голос. Нередко и мужчины влюбляются в женщин с первого взгляда: на одних производят впечатление красивые фор­мы, для других решающим является прелестный облик, для треть­их — просто выражение глаз или смелая речь, а для кого-то — изысканное платье или роскошная шляпа. Однако с непосредствен­ной инстинктивной симпатией или антипатией может вступить в противоречие опыт знакомства с чужими людьми. При этом исходят из того, что тот, кто сначала произвел неблагоприятное впечатление, потом может оказаться очень милым человеком, интересным, а то и весьма привлекательным; бывает, что у женщин и девушек возни­кает страстное влечение к мужчине, который вначале был им не­приятен, как, например, Ричард III — овдовевшей королеве. Другой вопрос: может ли вырасти из этого долгая верная любовь, а тем более любовь навеки. Нередко первое впечатление, подтверждаемое последующим горьким опытом, оказывается все-таки верным. Но и противоположная ситуация — дело почти будничное: первое прекрасное впечатление, благоприятнейшее предубеждение при более близком знакомстве рассеиваются как иллюзии, и мы в сердцах попрекаем себя, что так легко дали ввести себя в заблуждения внешним блеском.

Но большое число людей — не только незнакомые, чужие, но и  те, кого мы знаем, и, может быть, даже слишком хорошо, не вызывают в нас никаких чувств, оставляют нас равнодушными. Правда, равнодушие не всегда неподвижно, оно легко склоняется в ту или иную сторону. У симпатии и антипатии много градаций, тем более, если принять во внимание (упомянутые выше) разумные, т. е. имеющие основание в нашем мыслящем сознании, симпатию и антипатию. Часто мы питаем известную, хотя, возможно, и малую, долю симпатии ко всем, кто на нашей стороне, в нашем лагере, независимо от того, знакомы ли мы уже с ними или только знако­мимся, — к участникам спора, приятелям, землякам или тем, с кем у нас одна малая родина, к коллегам по профессии, к единоверцам или товарищам по партии, к партнерам по работе; некоторая, как правило слабая, симпатия — что в значительной степени обуслов­лено богатством жизненного опыта - возникает уже благодаря принадлежности к одному и тому же сословию, например, дворян­ству, или к одному и тому же классу — имущему или неимущему. И наоборот, точно так же возникает и существует антипатия по отношению ко веем, кто борется в другом лагере; нередко эта антипа­тия перерастает в ненависть — в особенности, когда речь идет о настоящей борьбе, в то время как в иных случаях антипатия выра­жается лишь в большем равнодушии, за счет чего ослабевает, так что при наличии других мотивов и более близком знакомстве она может снова легко перейти в искреннюю симпатию. С другой сто­роны, достаточно наличия общих или хотя бы близких интересов, осознаваемых как таковые, чтобы пробудить взаимную симпатию, — и наличия противоположных, чтобы вызвать антипатию. Например, иногда большое число людей имеют общий интерес как потребите­ли, питая вследствие этого легкую симпатию по отношению друг к другу Их интерес противоположен интересам производителя и торговца, поэтому они проявляют к ним антипатию, которая более искренна, чем их взаимная симпатия.

3. Доверие и недоверие

Третье различие, на которое я хочу обратить внимание, — это доверяем ли мы другим людям или не доверяем. К знакомому человеку мы испытываем определенное доверие, чаще всего слабое, к чужому — определенное недоверие, чаще всего сильное. Как правило, доверие легко и быстро возникает из симпатии, но зачастую в этом так же легко и порой совсем неожиданно приходится раскаиваться, в то время как антипатия пробуждает недоверие или, по крайней мере, усиливает и питает его, что нередко также лишено оснований. Но сколько и здесь градаций! Лишь немногих  избранных мы жалуем большим и глубоким доверием, полагаясь на них, как на «каменную стену», — на их безусловную честность, расположение и верность по отношению к нам; причем, как известно, эти немногие далеко не всегда «такие, как мы» и поэтому не могут претендовать на ту симпатию, какую обычно мы питаем к людям того же класса или сословия. Преданный слуга, верная под­руга — это не только литературно-поэтические образы, хотя в бо­лее простой, сельской среде люди, о которых так можно сказать попадаются намного чаще, чем в современной. Обманутое дове­рие — поучительный горький опыт, зачастую приводящий в отчая­ние. Но и недоверие может превратиться в доверие, как и обманутое доверие — помимо того, что вызывает досаду, гнев, ожесточение, прямо переходит в недоверие, легко переносимое на других, на тех, кому мы иначе доверяли бы. К доверию или недоверию ведет не только собственный, но и чужой опыт, т. е. авторитет, репутация личности как заслуживающей доверия или сомнительной, «обще­ние с которой требует осторожности». Но с другой стороны, дове­рие в значительной степени овеществляется самим общением, так что часто речь идет вовсе не о личности, а об ее «состоянии», при­нимаемом в расчет на том основании, что-де собственные интере­сы делового человека, который в личностном отношении, может быть, и не достоин большого доверия, заставят его платить по дол­гам, пока он в состоянии это делать: способность заслуживать до­верие исчезает, становясь кредитоспособностью. Последняя, как правило, — атрибут фирмы: она либо надежна, либо считается та­ковой, независимо от моральных качеств владельца или руководи­теля, которые — благодаря доверию, вложенному в кредит, — час­то продолжают оценивать высоко даже тогда, когда есть веские причины думать иначе. Так, доверие к личностным качествам сме­шивают с доверием к кредитоспособности личности или фирмы. Мно­гим людям мы безотчетно доверяем, исходя из самого поверхностного знания о них, будучи с ними толком не знакомы, совершенно ничего о них не зная, кроме того,что они находятся в данном месте и мают данный пост, — все это тоже овеществленное доверие. Если личное доверие всегда существенно обусловлено личностью доверяющего — его умом и в особенности знанием людей, т. е. опытом, на котором это знание основано, так что в общем человек простодушный и неопытный легковерен, ибо склонен к доверчиво­сти, умный же и опытный верит с трудом, ибо склонен к сомне­нию,- то это различие почти полностью стирается при овеществ­ленном доверии. Мы не знаем машиниста поезда, на котором едем, капитана и штурмана корабля, на котором плывем, в большинстве случаев мы не знаем врача, с которым не только консультируемся, но которому доверяем наши тело и жизнь при хирургическом вме­шательстве; зачастую мы не знаем адвоката, которому поручаем вести наше дело, а тем более судью, который принимает решение в нашу или не в нашу пользу и от которого мы, тая надежду, ждем помощи в восстановлении наших прав и нашей чести. Во всех этих случаях мы полагаемся на то, что человек, пользующийся нашим доверием, 1) может и 2) хочет нам помочь. Что касается «может», то у нас есть основания доверять ему, а) потому что это его профес­сия — кто позволил бы ему называться врачом, адвокатом или су­дьей, если бы он не был врачом, адвокатом или судьей? — ведь сапожник, слесарь, портной, как правило, владеют своим ремеслом. Чем серьезнее наши дела, тем больше мы доверяем б) экзаменам, в) опыту, г) репутации, д) личным советам или рекомендациям, открывшим данному мужчине или данной женщине двери в про­фессиональную деятельность и позволившим занять им этот пост. Правда, чаще всего, как, например, в случае с машинистом и капи­таном, речь идет только о пп. б) и г). Что касается «хочет», то мы полагаемся, во-первых, на обычные моральные качества и то, что, если бы человек, пользующийся нашим доверием, не обладал бы Их минимумом, то вряд ли бы смог стать тем, кто он есть. Во-вторых, с этим тесно  связаны и его собственные интересы — как ма­териальные, так и идеальные, причем в большинстве случаев они слиты воедино. Но мы легко заметим, что в основе нашего спо­койствия, чувства безопасности, а следовательно, и приводимых нами аргументов лежит кое-что еще, о чем мы, правда, реже всего задумываемся, — а именно доверие к регулярному и надежному хотя и весьма различному функционированию трех больших сис­тем социального золения, называемых мной порядком, правом и моралью, причем две последние системы — правовой и нравствен­ный порядки — суть развитые, сложившиеся формы первой.

4. Связанность

А теперь я перехожу к четвертому различию, не отделимому от первых трех, отчасти уже содержащемуся в них, а именно к тому, связан ли я как-то с другими людьми или свободен от них. Соедине­ние, связывание  противоположно свободе, оно означает обязывание, долженствование, недозволение; и здесь перед нами открывается большое многообразие соединений, возникающих по­средством связанностей различного рода, которые мы называем также видами социальных сущностей  или форм, объединяющих человека с другими людьми. Чело­век связан с другими людьми постольку, поскольку знает, что он с ними связан; он знает об этом или в большей степени чувственно, или в большей степени мысленно; отсюда возникают чувство или ясное сознание обязательности, должности, непозволительности и справедливое отвращение от последствий неправильного, противо­правного, противозаконного и вообще неправомерного и, наконец, не-нравственного и не-приличного действия и поведения.

Связанность — это образное выражение для того, как следует понимать все социальные связи вообще, не в их собственном смыс­ле. Тот факт, что человеческое существо привязано к другому, мо­жет свидетельствовать о состоянии его полной зависимости — тоже образное выражение, которое означает, что оно либо лишено соб­ственной воли, либо не может ее иметь, будучи зависимо во всех своих желаниях от воли другого существа. Зависимость младенца и (с постепенным убыванием) маленького ребенка от матери и других людей, заботящихся о нем, как мать, — очевидный факт такого рода. Есть и другие подобные формы зависимости, при которой радости и горести одного человека зависят в большей степени от воли другого, чем от собственной. В чистом виде это выражается кабале, рабстве и т. п., а самым зримым и грубым образом — в фзическом сковывании, практиковавшемся во всевозможных форм по отношению к рабам и до сих пор применяющемся при перевоз­ке тех, кто совершил тяжелые преступления. В том же смысле мы говорим о неспособности действовать по собственной воле, причи­на которой может быть собственное полное безволие, о людях под гипнозом, о половой зависимости и т. п.

5. Социальная связанность

Социальная связанность стремится стать взаимной зависимостью, что означает следующее: воля одного влияет на волю другого, стиму­лируя или сковывая ее или делая и то, и другое; если же воля одного совпадает, соединяется или смешивается с волей другого, то возника­ет общее воление , которое может быть понято как единая воля, потому что она взаимна, — ведь она полагает и тре­бует, а стало быть, хочет волю А, соответствующую Б, и волю Б, соот­ветствующую А. Это простейший случай проявления социальной воли  двух индивидов (в дальнейшем мы будем называть их личностями) в том, что касается веления и деяния каждого из них по отношению к другому и, следовательно, обоих друг для друга. И точ­но так же, как одна личность связана с другой личностью, она может быть связана со многими личностями, а те, в свою очередь, — друг с другом, так что воля каждой отдельной личности, входящей в это мно­жество, является частью совокупной воли  и в то же вре­мя определяется совокупной волей, зависит от нее. Совокупная воля может выражать личности или еще только осознаваться ею множе­ством различных способов. Она может неопределенно долго оставать­ся неизменной, но время от времени может и меняться в определен­ных обновляющих ее актах; она может воздействовать на зависимые т нее личности непосредственно или опосредованно, а именно через общую волю  более узкого круга личностей, а на последние — через еще более узкий круг. Каждый человек может педставлять себя отдельной естественной личностью или во множестве таких личностей, общая воля которых мыслится как представляющая другие пласты общей воли. Каждой связанной воле   может быть дано не только особое имя, но и имя субъекта, символизирующего связанное множество или массу, — субъекта, представляемого и мыслимого личностями, входящими в их состав, в виде отдельной личности, следовательно, как коллективная личность, от которой зависят другие коллективные личности, либо, в самом простом случае,    естественные личности, связанные друг с другом через сознание своей зависимости друг от друга и за счет этого — от коллективной личности; ибо последняя в самом простом случае является не чем иным, как их собственной связанностью, или единством. В этом смысле надо пони­мать и наше дальнейшее изложение: в нем встречаются имена, взятые из обычного языка, где они утвердились давно, хотя и без надлежаще­го усмотрения их естественной сущности и прежде всего без ясного и осознанного различения смысла, указывающего только на их внешнее явление или их значимость как группы, массы, компании и т. п., — и смысла, вкладываемого в них научной категоризацией, согласно кото­рой они должны мыслиться как субъекты и носители связанной или социальной воли, другими словами —  как социальные сущности или формы. Отсюда нетрудно вывести, что последние однородны, но раз­личны по своему содержанию и форме. А именно однородны они потому, что содержат социальную волю, которая определяет взаи­модействующие индивидуальные воли, отчасти предоставляя пра­ва, отчасти возлагая обязанности и утверждая право одной личнос­ти в качестве обязанности другой. Различны же они потому, что свое завершение находят в представлении о некой мыслимой (искусствен­ной) социальной личнти, противопоставляемой как личность - коллектив отдельным личностям, прежде всего индивидуальным, но также и всевозможным нижестоящим лич­ностям-коллективам. Даже в самом простом случае для каждой участвующей личности существует долженствование, данное через посредство либо другой воли, либо своей собственной, либо связанной.

II. Обмен как простейший случай социальной связанности

1. Многообразные способы связанности легче всего соотнеся их с простейшим и одновременно рациональным типом, а именно со случаем простого обмена или взаимного связывания обещаниями, которые могут быть поняты как продленный обмен. Последний потому так характерен и ясен, что в простейшем случае обмена речь идет о двух отдельных предметах, не имеющих между собой ничего общего, кроме того, что каждый является средством по отношению к другому (как цели), каждый полезен и, стало быть, имеет ценность только как средство для достижения другого.

Но если всякую взаимную деятельность и всякое взаимное со­действие понимать как обмен, то, очевидно, что любая совместная жизнь  также есть беспрерывный обмен взаимной деятельностью и взаимным содействием — и тем в большей мере, чем эта совместная жизнь интимней; одновременно становится яв­ным различие между тем, когда существенный мотив каждой сторо­ны (в наиболее простом случае там, где мыслятся две личности) — не ожидание и требование деятельности от другого или ожидание, требование, принуждение через посредство других (а равно ожида­ние и требование от совокупности, связывающей данного индивида, т. е. соединяющей его с другими и необходимо представляющей ме­сто другого), но собственное желание и хотение на пользу другого, других или целого множества, даже если это желание и это хотение подпитываются — по крайней мере, так принято считать — анало­гичными желаниями и хотениями другого или других. Результатом такого рода желания и хотения является совершенно иная позиция по отношению к другому индивиду или другим индивидам. Она сама по себе безусловна, как любовь матери к ребенку, от которого она ничего не ожидает и не требует, пока он еще несмышленое дитя; ког­да же он набирается разума, подобное хотя и бывает, однако не игра­ет определяющей роли. Одна любовь сама по себе не связывает, точ­но так же, как глубокая симпатия и благосклонность; хотя любовь без ответной любви атрофируется, она все-таки может жить впроголодь, питаясь слабой надеждой, одним знанием о существовании любимого человека как раз потому, что вместе с благом для любимого одновременно хочет и саму себя, особенно в половой любви; последняя же чем более страстна, тем вернее обращается в ненависть, которая в этом случае есть извращенная любовь, подобно тому, как любовь к самому себе нередко рождает волю к самоуничтожению.

2.Производные и высшие виды социальной связанности всегда содержат  в себе тот элемент, который можно определить, с одной строны, как взаимное содействие, взаимопомощь или, по меньшей мере, не враждебную, т. е. мирную деятельность; с другой стороны, — связанную (социальную) волю, определяющую индивидуальную волю. Таким образом, связанность и взаимность можно почувствовать и распознать по тому, что не соответствующее им, а тем более  направленное против них поведение партнера (участника, члена) всегда вызывает противодействие другого или других и тем самым целого, если таковое себя утверждает, и оно тем неотвратимей, чем менее существование целого зависит от поведения отдельной лич­ности. Так, например, дружба двоих, а часто и брак (хотя он со-обусловлен, в свою очередь, социальной волей окружения) зависят от поведения каждого партнера и могут быть им разрушены. На­оборот, в обществе отдельная личность, как правило, ничего не может; только поведение нескольких, многих, массы укрепляет или ставит под угрозу его существование: здесь дает о себе знать проти­воположность большинства и меньшинства, различие в том, хочет ли большинство сохранить или изменить существующее целое, и достаточно ли оно сильно, чтобы выказать меньшинству свою волю как волю целого. Обычна ситуация, когда необходимо понять, что  поведение индивида или части лиц (меньшинства), направленное против социальной воли, вызовет недовольство большинства, об­ладающего достаточной властью, чтобы реагировать на него соот­ветствующим образом; в этой ситуации большинство объективно будет представлять совокупную волю, даже если ему противостоит значительная воля меньшинства. Но с социологической точки зре­ния важнее установить и недвусмысленно определить принцип, согласно которому воля большинства или особого (преобладающе­го) большинства считалась бы волей всего «совета» или всей кор­порации, так, чтобы после принятия решения, по крайней мере на первых порах и временно, противоречие было снято.