Глава 3

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 

ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ

 

О том, что движение «великого скачка» провалилось и рассчитывать на успехи китайского промышленного производства не придется, Хрущев узнал во время визита в Албанию (29 мая – 4 июня 1959 года). Там он встретился с главой китайской делегации министром обороны КНР маршалом Пын Дэхуэем. Маршал был противником «великого скачка» и создания «народных коммун». Он передал Хрущеву меморандум, в котором писал о несостоятельности планов добиться быстрого построения социализма в Китае. Вскоре после своего прибытия из Тираны в Пекин маршал Пын Дэхуэй был арестован. Это означало, что сопротивление движению «великого скачка» и созданию «народных коммун» было подавлено. Вместе с тем встреча Хрущева с Пын Дэхуэем незадолго до ареста последнего усилила подозрительность руководителей Китая в отношении СССР. Напряженность в отношениях двух стран усиливались по мере того, как советские руководители упорно отказывались помочь Китаю в разработке атомного оружия. Не вызывала доверия у руководителей Китая и активизация переговоров СССР со странами Запада с целью решить спорные международные вопросы.

В феврале 1959 года в СССР прибыл премьер‑министр Великобритании Г. Макмиллан. К этому времени оставалось лишь два месяца до истечения срока, установленного Хрущевым для подписания мирного договора с ГДР. Г. Макмиллан проявлял наибольшую склонность признать ГДР, но с самого начала переговоров он решительно заявил о нежелании Запада уступать свои права в Берлине. Хрущев взорвался. Он сказал, что тогда переговоры будут вести мертвецы. На это Макмиллан ответил, что Хрущев может спровоцировать третью мировую войну. Тогда Хрущев сказал, что Макмиллан оскорбил его. Хотя переговоры увенчались подписанием коммюнике, в котором говорилось о том, что различие во взглядах «должно устраняться путем переговоров, а не путем применения силы», а Хрущев согласился отодвинуть срок подписания договора с ГДР, он демонстративно отказался сопровождать Макмиллана в поездку в Киев.

11 мая в Женеве началось совещание министров иностранных дел СССР, США, Франции, Великобритании. На положении наблюдателей в совещании участвовали министры иностранных дел ГДР и ФРГ. К этому времени скончался государственный секретарь США Д.Ф.Даллес и многим в СССР казалось, что препятствия для достижения соглашения по германскому и берлинским вопросам будут устранены после смерти этого наиболее жесткого сторонника политики «на грани войны». Однако этого не произошло. Совещание продолжалось до 20 июня и, поскольку его участники не продвинулись к достижению соглашения, на нем был объявлен перерыв. 13 июля совещание возобновилось, но ничто не свидетельствовало о возможности его успешного завершения.

Выражая свое неудовольствие ходом Женевского совещания, Хрущев 7 июня объявил, что если министры иностранных дел не найдут решения, то пусть этим займутся главы государств. Беседуя с влиятельным политическим деятелем США А. Гарриманом, прибывшим в Москву для выяснения позиции СССР по германскому вопросу, Хрущев вновь прибег к угрозам. По словам Гарримана, Хрущев напоминал, что советские ракеты могут доставлять груз в 10 раз более тяжелый, чем американские. Он говорил, что одной бомбы будет достаточно для Бонна, от трех до пяти бомб – для Франции, Англии, Испании и Италии. В ответ Гарриман сказал, что эти угрозы «опасны». Но он вновь услыхал угрозы: «Одна бомба уничтожит Бонн и Рур и все остальное в Германии», «Париж – это вся Франция», «Лондон – это вся Англия», «Вы нас окружили базами, но наши ракеты могут вас уничтожить». В то же время, по словам Гарримана, Хрущев постоянно улыбался, предлагал тосты под коньяк.

Как пишет Таубмэн, Эйзенхауэр был в ярости от этих слов Хрущева. В это время американского президента обвиняли в неспособности дать отпор СССР. Ультраправые из «Общества Джона Бёрча» обвиняли даже братьев Даллесов в пособничестве мировому коммунизму и уверяли, что Эйзенхауэр является членом Компартии США. Постоянные угрозы применить ракетно‑ядерное оружие, которыми сопровождал свои выступления Хрущев, лишь способствовали активизации наиболее воинственных сил внутри США, настаивавших на усилении гонки вооружений и призывавших к контрнаступлению против СССР и его союзников. Свидетельством этого явилась резолюция «О порабощенных народах», принятая конгрессом США 9 июля 1959 года. В ней говорилось: «С 1918 года империалистическая и агрессивная политика русского коммунизма привела к созданию обширной империи, которая представляет собой зловещую угрозу для безопасности Соединенных Штатов и всех свободных народов мира».

Устранение этой «угрозы» требовало, по замыслу авторов этой резолюции, «освобождения» «Польши, Венгрии, Литвы, Украины, Чехословакии, Латвии, Эстонии, Белой Рутении (Белоруссии. – Прим. авт.), Румынии, Восточной Германии, Болгарии, континентального Китая, Азербайджана, Грузии, Северной Кореи, Албании, Идель‑Урала (то есть нерусских народов Поволжья и Урала. – Прим. авт.), Тибета, Козакии (то есть областей, населенных казачеством. – Прим. авт.), Туркестана, Северного Вьетнама и других». От имени народов этих стран и краев авторы резолюции провозглашали: «Эти покоренные нации обращаются к Соединенным Штатам, как к цитадели человеческой свободы, в поисках руководства для достижения их освобождения и независимости».

Принятие этой резолюции позволяло правящим кругам США, во‑первых, подавить «пораженческие настроения» в своем стане. Фактический автор этой резолюции Лев Добрянский с раздражением обращал внимание на то, что «после запуска спутника в этой стране (США) зазвучали странные речи… стенания о сосуществовании или взаимном уничтожении, урегулировании или войне, эволюции или революции, разоружении или гибели и прочие прилипчивые темы». В это время в США был популярен политический роман Аллена Дрюри «Совет и согласие». Его отрицательными героями были «пораженец» сенатор Фред Ван Аккерман, который завершал свои речи словами: «Я лучше проползу на брюхе в Москву, чем погибну от ядерной бомбы» – и «склонный к уступкам СССР» государственный секретарь Р. Леффингуэлл. В романе с угрозами в адрес США – выступал Председатель Совета Министров СССР, в котором читатели без труда узнавали Хрущева. Положительный герой романа консервативный сенатор Сиб Кули призывал не бояться советских угроз и «разоблачал» связи Леффингуэлла в юности с коммунистами. Колеблющийся между «положительными» и «отрицательными» персонажами президент США напоминал Эйзенхауэра, каким его изображали воинственно настроенные политические деятели США В конце романа президент США все же принимал сторону «патриотов», сообщал о высадке американцев на Луне и своей готовности направиться в Женеву для переговоров с СССР «с позиции силы».

Во‑вторых, такая резолюция служила ответом на постоянные заявления Хрущева о необходимости покончить с колониализмом и империалистическим угнетением. Руководитель всеамериканской конференции по борьбе с коммунизмом Ф. Макнамара подчеркивал: «Москва требовала самоопределения во всех частях света в течение многих лет, постоянно бросая обвинения в колониализме в отношении западных держав и требуя, чтобы народ в Латинской Америке, который якобы порабощен американским империализмом, народы Азии, Африки и так далее получили возможность определять свою форму правления, получили независимость. И вот, по сути дела, впервые, Соединенные Штаты официально бросили вызов Хрущеву в этом вопросе. Мы… потребовали, чтобы он позволил самоопределиться нациям, которые он, великий империалист, поработил».

В‑третьих, правящие круги США видели в резолюции способ перенести бой на территорию советского лагеря и самого СССР. Объясняя смысл написанного им текста, Лев Добрянский особо подчеркивал возможность использования межнациональных противоречий для ослабления мощи СССР: «Большинство ресурсов СССР сосредоточено в нерусских областях: сельское хозяйство на Украине, Туркестане и Грузии, уголь на Украине и в Туркестане, нефть в Азербайджане и Идель‑Урале, 90 процентов марганца в Грузии и на Украине, железная руда на Кавказе и Украине… Сорок три процента вооруженных сил СССР – это не русские».

Надо сказать, что в это время в советском руководстве возникли опасения по поводу роста центробежных тенденций в ряде советских республик, усилившихся по мере укрепления совнархозов. На заседании Президиума ЦК были обсуждены итоги инспекционных поездок в Азербайджан и Латвию. Руководитель инспекционной группы ЦК КПСС Шикин докладывал: «Наиболее ярким фактом проявления местничества было возражение руководителей республики Азербайджан против строительства газопровода Кара‑Даг – Тбилиси, мотивируя тем, что самим газа не хватает, а т. Рагимов на заседаниях заявил, что газ – наш, азербайджанский, и мы не можем давать его грузинам».

Шикин сообщал, что председатель Президиума Верховного Совета Азербайджанской ССР Ибрагимов «назвал интеллигента, который не знает азербайджанского языка, или знает, но не говорит на нем, эджулавом, то есть отщепенцем, подлецом, предателем. Это выступление было встречено бурными аплодисментами». Это сообщение вызывало возмущение Хрущева. Он воскликнул: «Это не ленинец, не коммунист, это – националист, враг, залезший в руководство». Впрочем, Хрущев тут же осудил и Я. Калнберзина за то, что тот выступал на митинге в Риге на русском языке. Хрущев сказал, что местные руководители обязаны говорить на родном языке. Вопрос о соотношении русского и местных национальных языков встал и в связи с докладом Мухитдинова о его поездке в Латвию. Он сообщил о том, что в Латвии принято постановление не принимать на работу лиц, не владеющих родным языком. Выслушав это, Хрущев с иронией заметил: «Ульманис[1], он умер, он может в гробу спокойно лежать, его дело в Латвии продолжается».

«К сожалению, – констатировал Хрущев, – это не только в Латвии. Говорят, в Литве есть целые польские районы, где живут поляки, но у руководства только литовцы, русских никуда не выдвигают, только милиционерами… У т. Снечкуса не лучше дело, чем у латышей. И в Эстонии не лучше дело, чем у латышей». Однако он не хотел обращать на эту проблему серьезного внимания. Он считал, что «все будет перемелено, и все будет на месте, но надо правду сказать, и поднять народ на борьбу против этого». Но тут же оговорился: «Не стоит калечить людей, а главное, опозорим себя, что в Латвии допустили такое положение. Не надо искусственно преподносить врагам подарок, чтобы они говорили о каком‑то кризисе в национальной политике». Ограничились кадровыми перемещениями. Вместо Калнберзина первым секретарем ЦК КП Латвии стал Пельше, а в Азербайджане на посту первого секретаря Ахундов сменил Мустафаева. По сути же никаких мер против роста национализма и центробежных тенденций в союзных республиках Хрущев не собирался предпринимать.

Тем временем в США собирались всерьез воспользоваться ростом центробежных, националистических тенденций в СССР и в других социалистических странах. 17 июля президент США утвердил резолюцию «О порабощенных народах» в специальной прокламации, в которой призывалось посвящать каждую третью неделю июля «порабощенным народам». Подписывая прокламацию, Эйзенхауэр призвал «народ Соединенных Штатов отмечать каждую неделю соответствующими церемониями и действиями», «изучать бедственное положение наций, порабощенных Советами», и «посвятить себя поддержке этих порабощенных наций».

И все же Эйзенхауэр решил продемонстрировать свою готовность к переговорам с СССР. В это время в США находился Ф.Р. Козлов, который прибыл в июле 1959 года для открытия в Нью‑Йорке советской выставки. После посещения Микояном США в январе 1959 года это был еще один визит заместителя Хрущева в эту страну. Как и Микояна, Козлова принял Эйзенхауэр. Президент США воспользовался пребыванием Козлова, чтобы передать ему приглашение Хрущеву посетить США. Очевидно, он исходил из того, что после принятия резолюции «о порабощенных народах», Хрущев сам откажется от такого приглашения. К тому же Эйзенхауэр поставил визит Хрущева в зависимость от прогресса в Женеве, но передававший советским дипломатам приглашение заместитель государственного секретаря Р. Мэрфи, ни слова не сказал об этом условии. 21 июля Хрущев поблагодарил Эйзенхауэра за полученное им приглашение, и только тут президент США понял, что встреча с Хрущевым, которую он не желал, состоится. Хрущев же был в восторге и считал, что в США произошел поворот: впервые они были готовы принять руководителя Советской страны.

Тем временем 23 июля в Москву на открытие американской выставки прибыл вице‑президент США Р. Никсон. Вместе с Никсоном на церемонию открытия прибыл и Хрущев. К этому времени Хрущев ознакомился с содержанием резолюции «О порабощенных народах» и заявлением Эйзенхауэра по случаю ее подписания. Хрущев решил воспользоваться встречей с Никсоном на выставке, чтобы высказать все, что он думает об этой резолюции, а заодно об Америке.

Острая дискуссия между Никсоном и Хрущевым состоялась в той части выставки, где экспонировалась «современная американская кухня», и поэтому она была окрещена журналистами «кухонной ссорой». Хрущев назвал резолюцию «конским дерьмом», добавив, что нет ничего, что бы пахло гаже. На это Никсон заметил, что свиное дерьмо пахнет еще хуже. Однако Никсону не удалось увести спор в животноводческую сферу, так как Хрущев стал высмеивать экспонаты, выставленные на американской выставке. Он увидел в них попытку удивить советских людей, которые якобы не знали таких вещей, как газовая плита, водопровод и электрические приборы. Попытки Никсона защитить систему «свободного предпринимательства» лишь вызвали ответную речь Хрущева о преимуществах советской системы, перспективах выполнения семилетки и многом другом. Впоследствии Хрущев обвинял Никсона в том, что тот, вопреки договоренности, разрешил показ записи этого спора по телевидению, не дождавшись согласования с Москвой перевода хрущевских слов. «Кухонная ссора» лишь усугубила представление Хрущева о том, что Никсон является одним из патологических врагов СССР, препятствующих достижению прочного мира. (Дальнейшая история показала, что по мере изменения соотношения сил между двумя супердержавами, Р. Никсон, став президентом США, пошел на далеко идущие соглашения с СССР в области вооружений, проявляя политическую трезвость и реализм.)

В то же время, несмотря на острый спор с Никсоном и недовольство резолюцией «о порабощенных народах», Хрущев не отказался от намерения посетить США. Э. Крэнкшоу писал: «Трудно было переоценить огромное значение этого приглашения для Хрущева. Он много раз выпрашивал это приглашение. При этом он был подвергнут разного рода унижениям, которые бы не вынес ни один государственный деятель мира. Однако, с его точки зрения, все эти испытания стоило перенести». По мнению Э. Крэнкшоу, «приглашение Эйзенхауэра ставило СССР в глазах всего мира на один уровень с США; превращало Хрущева у себя в стране в человека, который мог сотворить чудо; открывало ему возможность выглядеть перед всем миром спасителем мира». Видимо, к этому времени Хрущев решил, что главным условием для ликвидации «холодной войны» и укрепления мирного сосуществования является нормализация советско‑американских отношений. Выступая в Днепропетровске 28 июля Хрущев заявил: «Наша страна и Соединенные Штаты – это две самые могущественные державы в мире. Если другие страны дерутся друг с другом, их можно разнять; но если война разразится между Америкой и нашей страной, то никто не сможет ее остановить. Это будет колоссальная катастрофа».

Все эти заявления воспринимались в Пекине с явным раздражением. Визит Хрущева в США не был согласован с Пекином. Но и Пекин не согласовал с Москвой свои военные действия против Индии, предпринятые в начале августа 1959 года на китайско‑индийской границе. Индийско‑китайский конфликт означал крушение планов Хрущева объединить усилия трех самых многочисленных народов планеты в антиимпериалистической борьбе. СССР занял нейтральную позицию в китайско‑индийском конфликте, что вызвало возмущение правительства КНР. Но, видимо, к этому времени Хрущев уже перестал придавать решающее значение союзу с Пекином и Дели. На закрытом совещании с руководящими работниками правительства и ЦК, состоявшемся в конце августа 1959 года, Хрущев высказал свое неодобрение «великому скачку» в Китае и поддержал критические оценки этого движения маршалом Пын Дэхуэем. Хрущев дал понять, что в советско‑китайских отношениях возникла напряженность.

В то же время Хрущев отдавал себе отчет в том, что его поездка в США может оказаться далеко не парадной. И Микоян, и Козлов сообщали о недружелюбном приеме со стороны рада политических деятелей США, о попытках нападения на советских гостей, особенно активно предпринимавшихся различными эмигрантами. Незадолго до отъезда в США Хрущев был вынужден отказаться от посещения Дании, Норвегии и Швеции, так как во время его визита ожидались демонстрации протеста, связанные главным образом с «венгерским вопросом». Объясняя свой отказ от посещения скандинавских стран на пресс‑конференции 5 августа, Хрущев сказал: «Мой визит в Скандинавию был отложен главным образом потому, что правительства этих стран и руководители партий, которые входят в эти правительства, не противодействовали антисоветской кампании, не защищали активно своего гостя. Они пригласили меня как главу Советского правительства прибыть к ним с ответным визитом, а когда стали появляться оскорбительные выпады против Советского Союза, то некоторые руководящие деятели скандинавских стран стали давать формальные объяснения, говоря, что они вроде пригласили потому, что главы правительств этих стран были в Советском Союзе. Поэтому, мол, было бы неудобно не приглашать… Мы можем сказать так: если вам не особенно хочется нас приглашать, то в таких условиях нам не так уж хочется у вас побывать. (Оживление в зале.)»

Сразу же после пресс‑конференции Хрущев ушел в отпуск и стал усиленно готовиться к поездке в США. Одновременно шли и широкомасштабные мероприятия, предназначенные для психологического обеспечения визита Хрущева. Частью этого обеспечения стал запуск 12 сентября 1959 года советской ракеты в сторону Луны. На борту ракеты находился контейнер с научной аппаратурой и вымпелом с изображением герба СССР. Через две минуты после полуночи 14 сентября ракета достигла поверхности Луны. В эти же дни состоялся спуск на воду советского атомного ледохода «Ленин». 14 сентября был опубликован ответ Н.С. Хрущева на письма и телеграммы, поступившие накануне его поездки в США. Хрущев писал: «Беспримерный полет советской ракеты на Луну и ввод в строй атомного ледокола «Ленин» убедительно свидетельствует о том, что наш народ успешно создает материально‑техническую базу коммунистического общества, руководствуясь историческими решениями XXI съезда партии… За нами, за Советским Союзом, прочно утвердился приоритет первого успешного полета ракеты на Луну… Наш атомный ледокол «Ленин» будет ломать не только льды океанов, но и льды "холодной войны". Хрущев заверял советских людей в том, что он в ходе своего визита в США будет «прилагать все усилия, чтобы оправдать ваши надежды».

15 сентября 1959 года, в 7 утра, Н.С. Хрущев вылетел в США на новом самолете ТУ‑114. В состав официальной делегации, сопровождавшей Хрущева, входили министр иностранных дел А.А. Громыко, министр высшего образования В.П. Елютин, писатель М.А. Шолохов, председатель Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами, известный публицист Г.А. Жуков, председатель Днепропетровского совнархоза Н.А. Тихонов, начальник 4‑го управления министерства здравоохранения A.M. Марков, авиаконструктор А.А. Туполев. Входил в делегацию и мой отец, B.C. Емельянов, являвшийся тогда начальником Главного управления по использованию атомной энергии при Совете Министров СССР. (Это управление представляло атомную промышленность СССР на международной арене. Руководство же атомной промышленностью осуществляло Министерство среднего машиностроения СССР – организация весьма засекреченная.) Помимо членов официальной делегации ее сопровождали другие видные лица из руководства советской пропагандой и личного секретариата Хрущева: Л.Ф. Ильичев, П.А. Сатюков, А.И. Аджубей, Г.Т. Шуйский, B.C. Лебедев, О.А. Трояновский, А.С. Шевченко и другие. Вместе с Хрущевым ехали в США его супруга, его сын Сергей, его дочери Юлия и Рада. Всего же Хрущева сопровождало более 100 человек.

Получилось так, что моя первая поездка за границу совпала по времени и месту с первым официальным визитом в США Н.С. Хрущева. Я был одним из нескольких студентов шестого курса МГИМО, направленных для прохождения практики в США. Утром 15 сентября я прилетел в Нью‑Йорк за несколько часов до приземления советской делегации в Вашингтоне. Уже в вестибюле нью‑йоркской гостиницы я понял, насколько велик был интерес американцев к визиту Хрущева. Радио громко передавало новости о беспосадочном полете ТУ‑114, а сидевшие в креслах старички не менее громко рассуждали о том, что встречный ветер затормозил движение самолета с Хрущевым и что его прибытие задерживается на час.

Приехав в представительство СССР при ООН, я увидел на его стенах приклеенные листовки с напоминанием о венгерских событиях 1956 года и призывами не пускать Хрущева в Нью‑Йорк. Вечером того же дня, находясь в центре города, я увидел процессию открытых машин, которые привлекали внимание прохожих непрерывными гудками. В машинах сидели люди с американскими флагами и рукописными плакатами, на которых были написаны проклятия в адрес Хрущева. Я вышел на Таймс‑сквер. Здесь на огромном электронном экране, водруженном на здании «Нью‑Йорк тайме», показывали короткий мультфильм: толстый человечек, похожий на Хрущева, мчался с чемоданами в США, но, увидев статую Свободы, в страхе бросал чемоданы и бежал опрометью назад. Было ясно, что в крупнейшем городе США есть немало людей, которые были готовы яростно протестовать против визита Хрущева.

Тем временем ТУ‑114 благополучно приземлился на военной базе Эндрюс‑Филдс в штате Мэрилэнд. (Другие аэродромы не могли тогда принять необычайно большой советский самолет. Позже американцы ездили на экскурсии к ТУ‑114 и, выстаивая огромные очереди, осматривали советский лайнер.) Хотя по протоколу, существовавшему в США, салют из 21 залпа был положен только для глав государств, такой салют был дан в честь прибытия Хрущева, хотя он не был главой государства, а главой правительства. Вечером состоялся обед в Белом доме, после которого состоялась церемония передачи Хрущевым Эйзенхауэру копии вымпела, доставленного на Луну советской ракетой.

На другой день, 16 сентября, я пришел в советское представительство при ООН и увидел множество людей, собравшихся у стоявшего в вестибюле телевизора. Шла прямая трансляция пресс‑конференции Хрущева в Национальном клубе печати в Вашингтоне. Хрущев выкрикивал: «Вы хотите поставить меня в смешное положение! Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Я на провокацию не пойду!» Потом выяснилось, что этому взрыву эмоций предшествовала довольно продолжительная речь Хрущева, выдержанная в миролюбивых тонах. Однако первый вопрос, который зачитал председатель Национального клуба печати У. Лоуренс, представлял собой повторение известного анекдота про записку, якобы прочитанную Хрущевым во время его закрытого доклада о Сталине. Лоуренс интересовался: «Правда ли это?» Хрущев был в ярости от того, что его торжественный визит опошляли, открывая встречу с американской прессой анекдотом. Хрущеву бумерангом возвращались его усилия по опошлению советской истории, которые он предпринял в своем докладе о Сталине. Хотя Хрущев ругал организаторов и участников пресс‑конференции, те были довольны: Хрущев давал им пищу для скандального материала.

В ходе этой пресс‑конференции и другие ответы Хрущева, то гневные, то насмешливые, дали немало тем для разработки журналистами. Хрущев высмеял предположения, что приехал в США просить займы: «Хочу сказать, что я не приехал в США с длинной рукой, чтобы запустить свою руку в ваши банки. Это ваше. Нам нашего хватит. (Смех.) Я не буду держать шляпу так, чтобы каждый мне бросал в нее то, что он считает возможным бросить. (Веселое оживление.)» В ответ на попытку поставить на обсуждение «венгерский вопрос», Хрущев отвечал: «Так называемый венгерский вопрос у некоторых завяз в зубах, как дохлая крыса: им это и неприятно и выплюнуть не могут. (Смех в зале.) Если вы хотите нашу беседу направить в этом направлении, то я вам не одну дохлую кошку могу подбросить. Она будет свежее, чем вопрос известных событий в Венгрии». Был поднят и «еврейский вопрос». Хрущев отвечал: «Все народы нашей страны взаимно доверяют друг другу и в одном строю идут к общей цели – коммунизму. Положение еврейского населения, в частности, у нас характеризуются хотя бы следующим: в числе тех, кто создал условия для успешного запуска ракеты на Луну, достойное место занимают и евреи».

Хрущеву пришлось отвечать и на вопрос: «Вы якобы сказали, что Вы нас закопаете в землю. Если Вы этого не говорили, то может быть, опровергнете, а если сказали, то объясните, что Вы имели в виду». Хрущев попытался отшутиться: «Здесь, в этом зале, находится только маленькая частица американцев. Моей жизни не хватило бы, если бы я вздумал каждого из вас закапывать. (Смех.)» После этого он стал объяснять закономерность исторических фаз развития и выразил уверенность, что «коммунизм победит».

Днем 16 сентября Хрущев встречался с членами сенатской комиссии по иностранным делам, где он впервые увидел двух будущих президентов США – Д.Ф. Кеннеди и Л. Джонсона. В книге «Лицом к лицу с Америкой» ее авторы так описали их первую встречу: «Какой молодой!» – говорит Никита Сергеевич, пожимая руку Кеннеди. «"Это не всегда мне помогает", – ответил тот, намекая, что многие возражают против выдвижения его кандидатуры на пост президента, мотивируя это тем, что Кеннеди слишком молод».

Вечером 16 сентября я приехал вечером в Вашингтон, когда в нашем посольстве происходил обед в честь президента США. А на другой день я был включен в группу, разбиравшую письма американцев Хрущеву. Поскольку многие американцы писали Хрущеву прямо в Москву, другие обращались к нему через свои газеты, то те 15 тысяч писем, которые были посланы в Посольство СССР, были лишь малой толикой обращений к Хрущеву. Здесь были письма от людей, представлявшие все социальные, этнические и возрастные группы Америки. Один мальчик, возможно без согласия родителей, приглашал Хрущева и всю советскую делегацию в родительский дом и прилагал план, на котором было показано, в каких комнатах он разместит гостей. Ребенок не знал, что для размещения всех лиц, сопровождавших Хрущева, понадобилось бы несколько десятков таких домиков. Приглашал Хрущева посетить его квартиру и негр из Гарлема. Он сообщал Посольству СССР, что нарочно не предал огласке свое приглашение, так как в случае отказа Хрущева посетить его, советский руководитель мог бы оказаться в неудобном положении: «Весь мир бы узнал, что руководитель рабочего государства отверг приглашение рабочего нефа». Какая‑то портниха предложила Нине Петровне Хрущевой сообщить ее размеры, чтобы успеть сшить ей платье.

Было немало и подарков. Среди них преобладали книги «Священного писания» на русском языке. Скоро целая стена в комнате, где разбирались письма, оказалась заставленной томиками «Библии». Некоторые дарители подчеркивали те места в «Новом завете», которые Хрущев должен был обязательно прочесть. Был прислан и кекс, который вызвал подозрение у службы охраны. Кекс был взят на проверку. Через некоторое время мы узнали, что яда в кексе не было. Видимо, поэтому кекс в нашу комнату не вернулся, а остался у охранников посольства. Впрочем, некоторые американцы не верили, что их дары и их письма дойдут до Хрущева. Один из них писал, что «наверное, парень, который читает мое письмо, поражается моей наивности и думает, какой же я дурак, если думал, что это письмо получит лично Хрущев».

Полученные письма можно было разделить условно на 4 группы. Около тысячи писем были от друзей СССР, возможно от коммунистов или сочувствовавших им американцев. Примерно столько же было писем от яростных ненавистников СССР и лично Хрущева. Многие из них были направлены эмигрантами из Венгрии и Украины. Они были заполнены проклятиями в адрес Хрущева и часто сопровождались карикатурами на него. Еще около тысячи писем было написано сумасшедшими или людьми, находившимися в дурашливом настроении. Тут были идиотские проекты, как разрешить все мировые проблемы, предложения достичь Луны и планет Солнечной системы с помощью ракет, придуманных авторами писем, разоблачения всевозможных мировых заговоров и многое другое.

Однако подавляющее большинство писем было явно направлено душевно уравновешенными людьми и придерживавшихся взглядов, характерных для большинства американцев. Для них СССР была «империей зла», еще задолго до того, как Рейган пустил в оборот эту фразу. Россия всегда казалась многим американцам таковой еще со времен царей. После октября 1917 года российское государство обрело к тому же черты безбожной и аморальной власти. После начала «холодной войны» советская угроза стала темой многочисленных политических заявлений, радио– и телепередач, кинофильмов о русских шпионов. Комиссии конгресса США и различные общественные организации «разоблачали» тысячи мнимых агентов Кремля в школах и государственных учреждениях, Голливуде и Государственном департаменте. Для подавляющего числа американцев Хрущев был жестоким тираном, поработившим десятки народов мира и собирающимся уничтожить или захватить «свободный мир». За освобождение мира от подобных тиранов в США еженедельно молились во всех церквях еще во времена Тома Сойера.

И все же многие американцы считали, что предотвращение ядерной войны требует согласия между великими державами. В декабре 1959 года во всех крупных городах США с большим успехом прошел фильм «На берегу», авторы которого изобразили мир 1963 года. Зрители узнавали, что за несколько месяцев до начала действия фильма вследствие случайного столкновения между СССР и США началась мировая война, уничтожившая весь мир, кроме Австралии. Жители «зеленого континента» ждут, когда радиоактивное облако придет к их берегам и они все погибнут. Американцы, которые смотрели этот фильм, были уже за несколько лет до этого психологически подготовлены к восприятию этого фильма как вероятной реальности. Уже с середины 1940‑х годов во всех школах США проводились занятия, в ходе которых детей заставляли ложиться на пол и сворачиваться так, чтобы защитить жизненно важные центры человеческого тела в случае ядерного взрыва. В центре любого крупного города США можно было увидеть указатели к ближайшему бомбоубежищу. Многие американцы говорили мне тогда, что они не исключали того, что война может разразиться в любую минуту. Для большинства американцев согласие о прекращении ядерных испытаний и разрядке напряженности представлялось разумным шагом для уменьшения опасности истребительной мировой войны.

Поэтому тысячи американцев, направивших свои письма Хрущеву, выражали надежду на то, что он и Эйзенхауэр достигнут согласия по наиболее важным международным вопросам. Вместе с тем они сообщали Хрущеву, что не намерены отрекаться от своих идейных убеждений. Авторы писем постоянно напоминали Хрущеву, что он посещает «страну свободы и демократии», а поэтому его тут многое удивит. Они выражали надежду, что он извлечет уроки из увиденного. Некоторые из них были уверены в том, что Хрущев будет восхищен увиденным и даже поменяет отчасти свои политические убеждения. Другие считали, что еще не поздно просветить атеиста Хрущева и приводили ему слова из «Евангелия», которые должны были наставить его на путь истинный. Многие ограничивались одобрением Эйзенхауэра, пригласившего Хрущева, и выражали свои чувства в духе того официального гостеприимства, которое оказывало Хрущеву американское правительство.

Просмотрев и составив краткие аннотации на множество таких писем, я осознал, что встреча Хрущева и американцев может превратиться в диалог слепых и глухих: вряд ли Хрущев сумеет понять особенности идейно‑политического мышления большинства американцев, вряд ли американцы смогут правильно понять Хрущева. В то же время было очевидно, что визит Хрущева не оставил американцев равнодушными.

17 сентября Хрущев направился из Вашингтона в Нью‑Йорк, где встретился с крупнейшими предпринимателями США, а на другой день, 18 сентября, он выступил на заседании Генеральной Ассамблеи ООН. Это было первым выступлением главы советского правительства в ООН. Обращаясь к делегатам высшего международного форума, Хрущев подчеркнул значение ООН в деле сохранения мира. При этом он объявил, что ООН должна «очиститься от элементов "холодной войны", нередко сковывающих ее деятельность». «Разве не порождением "холодной войны", – сказал Хрущев, – является такое нетерпимое положение, когда в течение уже многих лет Китайская Народная Республика, одна из крупнейших держав мира, лишена своих законных прав в Организации Объединенных Наций… Почему же в Организации Объединенных Наций Китай должен быть представлен трупом реакционного Китая, то есть кликой Чан Кайши?» Хрущев также призвал ООН «подать руку помощи освобождающимся народам, позаботиться об обеспечении их неотъемлемого права быть хозяевами собственной судьбы и строить жизнь без давления и посягательств извне».

Но главным в выступлении Хрущева были его предложения, направленные на разрядку международной напряженности и включавшие создание в Центральной Европе безатомной зоны, заключение пакта о ненападении между государствами – участниками НАТО и государствами – участниками Варшавского договора, вывод всех иностранных войск с территории европейских государств и ликвидации военных баз на чужих территориях. Хрущев также предлагал прекратить ядерные испытания «на вечные времена». «Мы надеемся, – говорил Хрущев, – «что надлежащее соглашение о прекращении испытаний будет заключено и проведено в жизнь незамедлительно».

Наиболее радикальным было предложение о всеобщем и полном разоружении, изложенное в «Декларации Советского правительства». Объясняя ее смысл, Хрущев заявил: «Суть наших предложений состоит в том, чтобы в течение четырех лет все государства осуществили бы полное разоружение и не имели больше средств ведения войны». Осуществление такого разоружения Хрущев предлагал поставить под строгий международный контроль: «Чтобы никто не мог нарушить свои обязательства, мы предлагаем учредить международный контрольный орган с участием всех государств… Если разоружение будет всеобщим и полным, то по его завершении и контроль будет также всеобщим и полным».

Уже на первом этапе всеобщего и полного разоружения Хрущев предлагал сократить под соответствующим контролем численность вооруженных сил СССР, США и КНР до уровня 1700 тысяч человек, а Великобритании и Франции – до 650 тысяч для каждой державы. Предлагалось осуществить и равновеликое сокращение военной техники. На втором этапе следовало завершить ликвидацию вооруженных сил, военных баз, осуществить вывод войск и военного персонала с чужих территорий и роспуск их. На третьем этапе должны быть уничтожены все виды ядерного и ракетного оружия, ликвидирована материальную часть военной авиации, запрещено производство, владение и хранение средств химической и бактериологической войны, проведение научных исследований для целей войны и создания оружия. Предполагалось также упразднить военные министерства, генеральные штабы, все военные и военизированные учреждения, прекратить все сборы и обучение военному делу, запретить военное образование молодежи.

Предложение о полном и всеобщем разоружении не было новой инициативой СССР. Первое подобное предложение было выдвинуто Советским Союзом на Генуэзской конференции в 1922 году. В 1927 году на комиссии Лиги Наций СССР внес Декларацию о всеобщем, полном и немедленном разоружении. Предложение о всеобщем и полном разоружении советская делегация внесла и на международной конференции по разоружении 1932–1933 годов. Тогда советские радикальные предложения вызывали лишь насмешки. Представитель Люксембурга даже рассказал басню про конференцию зверей по разоружению. В ходе нее одни предлагали запретить клыки, другие – клювы, третьи – когти, и конференция зашла в тупик. Тогда медведь предложил отказаться от всех этих средств нападения и сохранить лишь братские объятия.

В американских журналах вспомнили это старое выступление люксембургского дипломата для того, чтобы высмеять предложение Хрущева. Хотя звучали голоса поддержки этого проекта, подавляющее большинство средств массовой информации атаковали предложение Хрущева как чисто пропагандистское. Эти выступления щедро оплачивались представителями военных монополий. Через год с лишним президент Эйзенхауэр в своей речи за три дня до ухода с поста президента впервые употребил выражение «военно‑промышленный комплекс», объявив о его засилье во всех областях жизни страны. Однако и среди рядовых американцев предложение Хрущева не вызвало большого энтузиазма. Как бы они ни опасались ядерной войны, многие американцы, трудившиеся на военных предприятиях, знали, что разоружение означало бы для них безработицу и нищету. Это мнение разделяли и люди, не занятые на военном производстве. Закрытие военных предприятий и сокращение вооруженных сил нанесло бы удар по всей американской экономике, зависевшей от гонки вооружений.

Хрущев явно не учитывал отрицательного отношения к его радикальным предложениям о разоружении со стороны значительной части американцев, отправляясь на другой день после своего выступления в ООН в Лос‑Анджелес. Жизнь этого огромного города во многом зависела от процветания военно‑промышленных монополий. Вечером 19 сентября на приеме в честь Хрущева выступил мэр Лос‑Анджелеса Н. Поулсон. Он начал свою речь с напоминания о том, что Хрущев пообещал закопать США и другие страны «свободного мира». Напомнил он и о «венгерском вопросе». Мэр заверил Хрущева в том, что он и другие американцы «будут сражаться до конца», защищая «свободный мир».

В ответ Хрущев сначала зачитал заранее заготовленный текст речи, в котором было много сказано о разоружении, необходимости разрядки напряженности. Затем Хрущев продолжил речь от себя. Он спросил мэра Поулсона, читает ли он газеты. При этом он заметил, что советские председатели городских советов газеты должны читать, иначе их не переизберут на свои посты. Хрущев сказал, что в начале поездки он разъяснил американцам, что он имел в виду, сказав: «Мы вас похороним». Он вновь объяснял, что эти слова «не надо понимать буквально, как понимают простые могильщики, которые ходят с лопатами, роют могилы и закапывают мертвых. Я имел в виду перспективы развития человеческого общества. На смену капитализму неизбежно придет социализм. По нашему учению будет так, по вашему – нет… Чей строй будет лучше, тот и победит. Ни мы вас не будем закапывать, ни вы нас не будете закапывать. Живите себе на здоровье, Бог с вами. (Аплодисменты.)»

Однако этим Хрущев не ограничился. Обращаясь к Поулсону, он заявил: «Кое‑кто, видимо, стремится ехать и дальше на коньке "холодной войны" и гонке вооружений… Если вы не готовы к разоружению и хотите дальше продолжать эту гонку вооружений, у нас не останется другого выхода, кроме продолжения производства ракет, которые у нас выпускаются по конвейеру… Выбирайте, идти ли нам вместе к миру или продолжать "холодную войну" и гонку вооружений. Я приехал не упрашивать вас. Мы сильны не менее, чем вы… Может быть, кое‑кому хотелось бы создать впечатление, что мы приехали как бедные родственники и просим у вас мира, как милостыню. Но не заблуждайтесь. Если вооружение приносит прибыли вашим монополиям, если нам предлагают соревноваться не на мирном поприще, а в производстве оружия, то это страшное направление!… Если вы не принимаете нашей идеи борьбы за мир, за укрепление дружественных отношений между нашими странами, может быть, нам уехать домой, и пусть тогда все знают, кто на деле хочет мира и дружбы, а кто препятствует этому… Иной раз, когда я слушаю подобные речи, у меня возникают такие мысли: не задумал ли кто‑то в США пригласить Хрущева и так "потереть его", так показать ему силу и мощь Соединенных Штатов Америки, чтобы он немножко, так сказать, колени согнул. Если эти господа так думают, они глубоко заблуждаются. Нам от вас домой лететь недалеко. Если сюда мы летели около 12 часов, то отсюда долетим наверное, часов за 10? Как вы думаете, товарищ Туполев?» А.А. Туполев: «Да, Никита Сергеевич, долетим». Н.С. Хрущев: «Представляю вам – это сын нашего знаменитого конструктора академика Туполева. Думаю, что мы будем более благоразумными и найдем общий язык».

Хрущев завершил свое выступление пожеланиями присутствовавшим «самых наилучших успехов и счастья в вашей жизни», но, вернувшись в отель, где он остановился, дал волю своим эмоциям. Он кричал на весь номер о том, что он ни минуты больше не останется в США. Он утверждал, что выступление Поулсона было провокацией, заранее подготовленной правительством США, что сопровождавший их представитель США в ООН Чарльз Лодж руководил этой провокацией. Потом Хрущев утверждал, что он умышленно утрировал свои эмоции, рассчитывая, что всякое слово, сказанное им, прослушивается специальной аппаратурой. Хрущев не ограничился криком, а послал Громыко в номер Лоджа. Лодж уже собирался ложиться спать, но ему пришлось выслушать официальный протест советской делегации против недопустимо грубого выступления Поулсона. Громыко потребовал гарантий, чтобы впредь подобные выступления не повторялись.

Хрущев был раздражен и тем, что программа его пребывания в Лос‑Анджелесе и его окрестностях была сокращена. Ссылаясь на возможность антисоветских демонстраций, Хрущева не пустили в Диснейленд. Он иронизировал: «Может быть, там теперь созданы площадки для запуска ракет? (Взрыв смеха.)… Что у вас там – холера развилась или чума, что я могу заразиться? (Смех.) Или Диснейленд захватили бандиты, которые могут меня там уничтожить? Так ведь у вас полицейские такие молодцы, что они быка поднимут за рога, и с бандитами они могут прекрасно справиться! Я говорю тогда: а все‑таки хотел бы поехать в этот парк, посмотреть, как отдыхают американцы. (Аплодисменты.) Мне отвечают на это: поступайте как знаете, но в таком случае мы не гарантируем вашей безопасности. Что же я должен – пойти на самоубийство? (Смех.)»

Импровизированные высказывания Хрущева американцы могли верно понять благодаря виртуозному переводу В.М. Суходрева. Во время завтрака на студии кинокомпании «Твентис сенчури – фокс» Хрущев, доказывая президенту компании Спиросу Скурасу неизбежность победы социализма над капитализмом, отошел от заготовленного текста и стал выкрикивать в зал: «Мы вас обгоним… (Суходрев в таком же тоне и темпе: «We shall catch up with you…,) перегоним… (Суходрев: «overtake you…») и ручкой помахаем: прощайте, господа капиталисты!» (Суходрев тут же дал адекватный перевод.) Эту и подобные сценки показывали ежедневно по телевизору и в кинохронике США, и поэтому переводчик Хрущева стал весьма популярной фигурой в Америке. Но американцы не подозревали, что донести до них слова Хрущева ему порой было нелегко. Особенно когда Хрущев обещал показать капиталистам «кузькину мать» или сообщал, что «всякий кулик хвалит свое болото». Разумеется, вспомнить с ходу английское значение слово «кулик» было трудно и Суходрев заменил «кулика» «уткой», а «болото» «озером».

Хрущев, с его страстными речами, и острые ситуации вокруг его визита все больше захватывали внимание американцев. Они спорили и рассуждали: прервет Хрущев свой визит или нет? что еще скажет Хрущев и что он выкинет? Каждое действие Хрущева освещалось репортерами. Достаточно было Хрущеву взять в рот «хот дог», как тут же на первых полосах тысяч американских газет появлялись фотографии, изображающего Хрущева с сосиской и булочкой во рту. Героями репортажей становился рабочий, который обменялся с Хрущевым головными уборами, толстяк, которого похлопал по животу Хрущев, полицейский, в которого угодили помидором, предназначенным для Хрущева. Любое же высказывание Хрущева, любой его жест тиражировались во всех материалах средств массовой информации. Жена американского дипломата потом жаловалась: «В теленовостях увидеть было нечего, кроме Хрущева, и нельзя было ничего услышать, кроме слов комментаторов: "Хрущев сделал то, Хрущев сказал это"».

Когда Хрущев поехал на поезде из Лос‑Анджелеса в Сан‑Франциско, тысячи американцев выходили к полотну железной дороги, чтобы посмотреть на нового героя новостей. В.М. Суходрев вспоминал: «Даже на тех станциях, где не предусматривалось остановки, стояли толпы народа. Люди держали плакаты. Я не увидел ни одного враждебного. Тексты были довольно трогательными, многие на русском языке, с ошибками: "Добро Пожалувать"… В городке СанЛуис‑Обиспо поезд остановился, и Хрущев пожелал покинуть вагон. Народу там было видимо‑невидимо. И опять дружеские слова на плакатах, приветливые улыбки. Хрущев устремился к ним. Наконец‑то он попал в свою стихию. После поездок в закрытой машине он получил возможность пообщаться с людьми. Он здоровался с ними, брал на руки детей, словом вел себя очень по‑американски, точь‑в‑точь как здешний политик в ходе предвыборной кампании».

Многое о чем говорил Хрущев также соответствовало представлениям американцев о политической риторике. Так, Хрущев не раз рассказывал о своем бедном детстве, о том, как он работал простым рабочим. В качестве примеров того, как выходцы из семей трудящихся и рядовые рабочие стали руководящими деятелями, Хрущев рассказал в Лос‑Анджелесе биографию Тихонова и моего отца. Такие рассказы были обычными для американских политических деятелей, знающих, что истории о том, как бедный человек стал кузнецом своего счастья, всегда трогают сердца большинства людей. Парадоксальным образом популяризация средствами массовой пропаганды визита руководителя СССР способствовала тому, что чудовищный образ владыки «империи зла» переставал соответствовать реальному Хрущеву, в чем‑то похожему на американских политических деятелей. Даже резкие выходки Хрущева, его грубоватые манеры и крикливые заявления не слишком выходили за рамки того, чего ожидали американцы от политического деятеля своей страны.

Вскоре делегация прибыла в Сан‑Франциско. Как отмечал Суходрев, «в Сан‑Франциско нас приветствовал мэр Дж. Кристофер. Он очень тепло приветствовал Хрущева и вручил ему символический ключ от города. Я сразу заметил, что отношение здесь к высокому гостю совсем не такое, как в Лос‑Анджелесе. Более уважительное и сердечное… Здесь хотели перещеголять Лос‑Анджелес в гостеприимстве». Но и в гостеприимном Сан‑Франциско не обошлось без острых споров. Они произошли во время встречи Хрущева с руководителями американских профсоюзов, входивших в АФТ – КПП, У. Рейтером, Дж. Кэри и другими. По словам Суходрева, «это была самая конфронтационная из всех встреч, состоявшихся во время визита Хрущева в Америку». Предметами жарких споров стали и помощь СССР развивающимся странам Азии и Африки, и германский вопрос, и положение в Венгрии. Хрущев говорил, что «нельзя вести беседу, прыгая, подобно блохам, от одного вопроса к другому», но дискуссию не прекращал. По словам Суходрева, «встреча длилась долго. Закончилась ночью. И все это время Хрущев был на подъеме. Он стучал кулаком по столу, повышал голос, срываясь иногда на крик. Его пытались перебивать, но это никому не удавалось».

Хотя с тех пор, как Хрущев дискутировал с военнопленными в годы войны, у него уже было немало споров с иностранцами, никогда до этой поездки он не спорил с людьми из зарубежных стран так много и так ожесточенно, отстаивая свои идейно‑политические убеждения. Против аргументов американцев Хрущев использовал положения о неизбежности смены капитализма социализмом, которые он усвоил с первых лет Гражданской войны. Он постоянно обращался к воспоминаниям о своей жизни, используя их в качестве примера того, как рядовой рабочий стал руководителем великой страны. Он приводил данные о быстром преобразовании полуграмотной России в Советскую страну сплошной грамотности с высокоразвитой системой образования и наукой. Он указывал на быстрое превращение России из отстававшей в хозяйственном отношении страны в державу, опередившую все страны мира в освоении космоса. Он доказывал, что политика СССР направлена на оказание помощи слаборазвитым странам и спасение мира от ядерной катастрофы. Как и подавляющее большинство американцев, Хрущев демонстрировал искреннюю убежденность в превосходстве своей родной страны и ее образа жизни. Упорство, которое Хрущев проявлял в пропаганде превосходства советского строя, поражало американцев и вместе с тем было похоже на их собственное упорство в пропаганде американского образа жизни. Несмотря на то что многие американцы отвергали с порога аргументы Хрущева, они с захватывающим интересом следили за непрекращавшимися спорами, если уж не могли сами участвовать в них.

Очередным пунктом поездки стала столица штата Айова – Де‑Мойн. Встречая Хрущева, губернатор штата X. Ловлесс сообщил ему: «Вы находитесь сейчас в штате высокой кукурузы». Здесь, в краю, где рос полюбившийся ему злак, Хрущев встретился с американцем, который, не будучи коммунистом, был близок ему по духу. Это был Росуэлл Гарст, крупный сельскохозяйственный предприниматель, специализировавшийся на выращивании кукурузы. Как отмечал Суходрев, Гарст не раз приезжал в СССР и всякий раз «встречался с Хрущевым, можно сказать, они стали почти друзьями. По крайней мере, хорошо понимали друг друга. Они и по темпераменту был похожи: оба импульсивные, откровенные, не стесняющиеся в выражениях».

23 сентября Н.С. Хрущев выехал на ферму Р. Гарста. По словам газеты «Нью‑Йорк таймс», этот день стал «самым теплым и самым народным днем, который Хрущев провел в США». На ферме Гарста не спорили о политике, а обсуждали вопросы выращивания кукурузы, которые были одинаково близки Хрущеву и Гарсту. Сходство характеров двух собеседников проявилось и в их поведении. Когда журналисты, последовавшие за Хрущевым, прибыли на ферму, они, по словам Суходрева, «топтали посевы, мешали вести беседу хозяину… В конце концов Гарст не выдержал и стал ругаться: «Вы же заслонили собой все поле! Кукурузу не видно!» Гарст ругался, Хрущев смеялся, журналисты напирали… В это время мы подошли к кукурузоуборочному комбайну, бункер которого был наполнен кукурузными початками. Гарст стал хватать эти початки и со всей силы кидать их в журналистов». Это вызвало восторг Хрущева. Казалось, два деревенских жителя с удовольствием отражали нашествие надоевших им горожан. В считанные минуты кинокадры и фотоснимки, изображавшие Гарста и Хрущева с початками кукурузы в руках, обошли всю Америку, а телезрители и читатели обсуждали новое приключение из сериала «Визит Хрущева в США».

После Айовы путь лежал в индустриальный Питсбург, а вечером 24 сентября Хрущев прибыл в Вашингтон, где состоялся прием в Посольстве СССР. На прием собралось более 500 гостей, и мне, как практиканту, поручили заговаривать зубы некоторым гостям, чтобы не создавать толчеи в главном зале. Вскоре я увидел Хрущева. До сих пор я видел его лишь на трибуне Мавзолея, и мне он показался другим. Сейчас лицо его было красным, глаза суженными. Он шел, чуть ли не сбивая всех с пути. Казалось, что он был чем‑то разгневан и был готов взорваться от обуревавших его чувств. Пара американцев, с которым я беседовал, бормотали: «Хрущев кажется усталым. Он устал после поездки». Но вскоре стало ясно, в чем причина настроения Хрущева. Вскоре в посольство прибыл вице‑президент США Ричард Никсон. Видимо, Хрущев готовил себя к встрече с тем, в ком он видел своего личного врага, и желал высказать все, что он думал по поводу «провокаций», которые, по мнению Хрущева, организовал Никсон и другие во время его поездки по США. На некоторое время Никсон и Хрущев уединились в небольшой гостиной, но вскоре вице‑президент США вместе со своей супругой покинул посольство. Судя по его виду, разговор с Хрущевым был острым, и Никсон не пожелал долго оставаться на приеме.

И тут Хрущева как подменили. В это время в посольство прибыл лауреат Международного конкурса имени Чайковского пианист Ван Клибрен, на выступлении которого в 1958 году присутствовал Хрущев. Никита Сергеевич и Нина Петровна сердечно приветствовали молодого пианиста, и они расцеловались. Однако операторы телевидения сказали, что им не удалось хорошо снять эту сцену. Тогда Хрущевы и Клиберн повторили поцелуи, при этом высокому пианисту приходилось сильно наклоняться вниз, а супругам Хрущевым тянуться вверх. Теперь Хрущев излучал добродушие. Очевидно, он умел управлять своим настроением.

На другой день Хрущев вылетел в Кемп‑Дэвид, где начались его переговоры с Эйзенхауэром. В США гадали: чем увенчаются эти переговоры? не капитулирует ли Айк (так часто звали американцы Эйзенхауэра) перед напористым советским лидером? Ультраправые организации проводили собрания под лозунгами: «Не допустим Мюнхена на берегах Потомака!»

Через два дня мой отец, сопровождавший Хрущева в Кемп‑Дэвид, встретился со мной и немного рассказал о том, как шли переговоры. Они происходили в большом зале. При этом Хрущев, Эйзенхауэр и два переводчика сидели за столом на таком отдалении от остальных участников переговоров, что остальным не было слышно, о чем говорили два руководителя. Но вот беседа прекратилась, Эйзенхауэр и Хрущев поднялись и направились к выходу. Хрущев сообщил сопровождавшим его лицам, что по совету врачей президент будет отдыхать. Хрущев же решил погулять по дорожкам Кемп‑Дэвида. Он был крайне недоволен Эйзенхауэром. «Пока я говорю с ним, – говорил Хрущев, – он полностью со мной соглашается, но как только во время перерыва к нему подлетает это воронье (Так Хрущев назвал государственного секретаря Гертера, шефа ЦРУ Аллена Даллеса и других), он тут же меняет свою точку зрения. Это не президент, а тряпка!»

Хотя оценка Хрущева была резкой, для нее были известные основания. Хрущев знал, что президент Эйзенхауэр обрел свой пост главным образом благодаря своей роли главнокомандующего экспедиционными силами союзников в Европе в 1944–1945 годах, а не за свои способности к руководству великим государством. На каждой пресс‑конференции президент проявлял удивительное, даже по американским меркам, невежество во многих областях. Даже когда Эйзенхауэр был здоров, он не отличался активностью в своей государственной деятельности, а его любовь к ковбойским романам и игре в гольф стала притчей во языцех. После же небольшого инсульта в 1958 году Эйзенхауэр надолго отключился от государственной работы.

Видимо, Хрущев рассчитывал воспользоваться невежеством Эйзенхауэра и его незнанием многих сложных вопросов международной политики для того, чтобы навязать ему решения, выгодные нашей стране. Наверное, из этих же соображений исходил и Горбачев, когда в ходе приватных бесед с Рейганом в Рейкьявике в 1986 году пытался навязать другому невежественному президенту США решения, выгодные СССР. И в том и в другом случае советские руководители не учитывали, что их американские партнеры по переговорам не обладали властью, подобной той, что находилась в их руках. По этой же причине президенты США не стремились овладеть той разнообразной информацией, которую обязан был знать руководитель КПСС. Кроме того, несмотря на огромные полномочия президента США, его действия могли быть скорректированы его министрами и помощниками и, наконец, членами конгресса США. Эти люди представляли собой самые влиятельные силы Америки. Между тем Хрущев прекрасно знал, что эти силы не собирались пойти на соглашения на тех условиях, которые устраивали нашу страну. Поэтому попытки навязать Америке решение, выгодное СССР, воспользовавшись некомпетентностью президента США, были заведомо обречены на провал и отдавали авантюризмом.

Парадоксальным образом борец с «культом личности» Хрущев исходил из того, что все зависит от личности руководителя страны и от того, как он повлияет на этого руководителя. Хрущев то злился на Эйзенхауэра, когда ему не удавалось воздействовать на него, то он сменял гнев на милость, когда во время посещения фермы Эйзенхауэра в Геттисберге ему показалось, что президент и его внуки хорошо к нему относятся. Хрущев упорно не желал учитывать объективные реалии, препятствовавшие ему добиться искомых соглашений с США.

Отец рассказал мне и о том, что во время прогулки по Кэмп‑Дэвиду Хрущев стал неожиданно вспоминать Сталина, характеризуя его в духе своего закрытого доклада на XX съезде. При этом Хрущев уверят своих слушателей, что во время затяжных обедов Сталин порой уходил к себе в спальню, но оттуда подсматривал и подслушивал за сидевшими за обеденным столом через специальное отверстие. Позже, сопровождая одну иностранную делегацию, мне довелось побывать на сталинской даче и внимательно рассмотреть там столовую и спальню. Когда я попросил показать мне тайное отверстие, то меня подняли на смех, сказав, что ничего похожего тут никогда не было. Позже из книги Таубмэна, я узнал, что воспоминание Хрущева о Сталине в Кемп‑Дэвиде было неслучайным. Оказывается, в беседе с Эйзенхауэром он сообщал ему о «несогласии со многим, что сделал Сталин». Он сообщал президенту США, что по его приказу были закрыты лагеря с политическими заключенными, а деятельность «полиции» была ограничена. Одновременно он говорил президенту США о том, что он добился отстранения от власти Молотова и других «консерваторов».

Однако эти попытки Хрущева доказать американцам, что он является наиболее удобным руководителем СССР для них по сравнению со Сталиным и Молотовым, могли лишь продемонстрировать наличие острых противоречий в СССР, его высшем руководстве и непрочность положения самого Хрущева. Кроме того, теперь американцы могли требовать от Хрущева дальнейших шагов, которые убедили бы их в его «удобности» для США. Возможно, что примерно так же эволюционировал и Горбачев, перейдя от давления на президента США к убеждению его в том, что он является наиболее удобным для американцев. Известно, что эта тактика в конечном счете привела к капитуляции Горбачева перед Западом.

Видимо, заявления Хрущева убедили американцев в том, что не следует идти ему на уступки, и они стали навязывать условия, которые были выгодны им. Эйзенхауэр наотрез отказался пойти на подписание мирного договора с двумя германскими государствами и уйти из Западного Берлина. Он лишь выразил туманное предположение, что договоренности, на основе которых западные державы находятся в Западном Берлине, не вечны. В обмен на это неопределенное заявление Хрущев пообещал пока отказаться от угрозы подписать мирный договор с ГДР в одностороннем порядке. Однако Хрущев отказался вставить упоминание об этом в коммюнике. Наконец, было найдено компромиссное решение: Эйзенхауэр скажет о том, что Хрущев не будет подписывать мирный договор, а Хрущев его не опровергнет. (Через два дня после завершения своего визита Хрущев, отвечая на вопрос корреспондента ТАСС, заявил: «Президент США Эйзенхауэр правильно охарактеризовал содержание договоренности, достигнутой между нами. Мы действительно согласились, что переговоры по берлинскому вопросу должны быть возобновлены, что для них не устанавливается какой‑либо ограниченный по времени срок, но что они не должны также и затягиваться на неопределенное время».)

Советско‑американское коммюнике, опубликованное 27 сентября по итогам бесед в Кемп‑Дэвиде, свидетельствовало о том, что стороны не приблизились к достижению какого‑либо соглашения. Было объявлено, что переговоров не было, а лишь велись «беседы… для выяснения позиций обеих сторон по ряду вопросов». В числе них были упомянуты германский и берлинский вопросы. Было высказано мнение о важности проблемы всеобщего разоружения. Говорилось о возможности достижения соглашения по вопросу о расширении обменов людьми и идеями (на этом особенно настаивали американцы). Было сказано о том, что президент США посетит СССР с ответным визитом весной следующего года, но точная дата визита будет согласована через дипломатические каналы. Визит Хрущева, которого он так долго добивался и вокруг которого было столько шума, не только не принес для СССР никаких существенных результатов, но увенчался рядом уступок со стороны советского правительства.

Тем не менее Хрущев на своей последней пресс‑конференции в Вашингтоне 27 сентября выражал удовлетворение своим визитом. В своих ответах на вопросы корреспондентов он сообщал, что «после встречи с господином Эйзенхауэром… мои надежды еще более утвердились». Он выражал надежду на то, что в скором будущем соглашения для обеспечения разрядки международной напряженности будут подписаны. Он объявил, что «необходимые условия для созыва совещания глав правительств уже созрели». Правда, он признал, что «не так легко сбросить весь тот груз, который накопился за многие годы "холодной войны". Нельзя рассчитывать на внезапную перемену обстановки. Процесс улучшения отношений между нашими государствами потребует больших усилий и терпения и прежде всего желания той и другой стороны… Мне кажется, что у президента США более сложные условия, чем у меня. Очевидно, в Соединенных Штатах еще влиятельны те силы, которые препятствуют улучшению отношений между нашими странами, разрядке международной напряженности».

Сопровождавшие Хрущева лица сделали все возможное для того, чтобы его последняя пресс‑конференция прошла без скандала. Вместо Суходрева, переводившего быстро и передававшего в точности колорит хрущевских фраз, переводом занялся Олег Трояновский, переводивший Хрущева медленнее, но зато смягчавший отдельные выражения Хрущева. Перед самым началом пресс‑конференции было объявлено, что вопросы следует задавать лишь в письменном виде. Это вызвало недовольный гул присутствовавших журналистов, но они тут же настрочили множество записок. Эти записки были положены на стол, и их стали разбирать министр иностранных дел А.А. Громыко и его первый заместитель В.В. Кузнецов. При этом они отбрасывали те вопросы, которые могли вызвать бурную реакцию возмущения у Хрущева. Затем принятые Громыко и Кузнецовым записки переводил Хрущеву Трояновский, и лишь потом он оглашал их присутствовавшим по‑английски. Таким образом, Хрущев получал время для обдумывания ответа. Эти усилия оправдали себя: скандала на пресс‑конференции не произошло.

Но затем чуть не произошло событие, которое могло перечеркнуть труды советских организаторов пресс‑конференции. После ее завершения Громыко и Кузнецов поднялись и пошли вслед за Хрущевым, оставив отвергнутые ими записки на столе. К столу тут же шагнул долговязый американский журналист и стал собирать записки. Но вдруг откуда‑то на журналиста бросился Ильичев, который ловко вырвал у него записки из рук, а затем, как коршун, ринулся на груду записок, оставшихся на столе. При этом он приговаривал: «Майн! Майн!» Журналист говорил, что он только хотел взглянуть на записки, но Ильичев, с трудом прижимая записки к груди, заспешил к лифту, где его ждали члены советской делегации. «И слово‑то знает только одно иностранное, да и то немецкое – "майн"», – шутил Елютин. Но на самом деле все члены советской делегации прекрасно понимали, что Ильичев, возможно, предотвратил появление скандального репортажа на тему: «Вопросы, оставшиеся без ответов Хрущева».

В этот же вечер Хрущев выступил по американскому телевидению. Он повторил свою оценку бесед в Кемп‑Дэвиде, которую дал на пресс‑конференции, а затем попытался объяснить американцам необходимость разрядки напряженности на бытовом примере о враждующих соседях. «У плохих соседей все же есть выход: один из них может продать дом и переехать на новую квартиру. А как быть государствам? Ведь они не могут переселиться в другое место! Где же выход?» Хрущев подводил телезрителей к мысли о необходимости всеобщего и полного разоружения, заключения мирного договора с Германией, достижения договоренности по Западному Берлину.

Затем Хрущев перешел к рассказу о СССР. Он опять говорил о своем скромном социальном происхождении и сказал, что побывавшие до него в США в 1959 году Микоян и Козлов также выходцы из трудовых семей. Он осудил несправедливость капиталистического строя, заметив, что «ни один человек, даже вместе со всей своей семьей, даже если бы ему было дано прожить не одну жизнь, не может заработать личным трудом миллион, а тем более миллиард долларов. Этого можно добиться только в том случае, если присваивается чужой труд. Как вы знаете, даже в Библии сказано: когда торговцы превратили храм в дом ростовщиков и менял, Христос взял бич и изгнал их». Благодаря же социализму, подчеркивал Хрущев, «мы в 36 раз увеличили производство промышленной продукции, ликвидировали неграмотность и выпускаем ныне инженеров почти в три раза больше, чем в США… Среднегодовые темпы роста промышленности в Советском Союзе в 3‑5 раз выше, чем у вас. Поэтому в ближайшие 10–12 лет мы превзойдем Соединенные Штаты как по абсолютному объему промышленности, так и по производству на душу населения. А по сельскому хозяйству эта задача будет решена значительно раньше».

Рассказывая о жилищном строительстве, Хрущев заметил, что «только за последние 8 лет в Москве построено квартир больше, чем за всю ее 800‑летнюю историю до революции». Он указал на то, что «слово «безработица» у нас давно забыто». Он рассказал о том, что «в Советском Союзе бесплатно не только среднее, но и высшее образование. Студенты получают государственную стипендию… Достоинства советской системы образования широко известны… Мы гордимся, что русские слова «спутник» и «лунник» понятны во всем мире без перевода». Рассказал Хрущев и о системе здравоохранения в СССР, упомянув, что «заболеваемость у нас резко сократилась, а смертность – самая низкая в мире. Каждый рабочий и служащий имеет ежегодно оплаченный государственный отпуск. Для отдыха трудящихся предоставлены лучшие санатории, курорты и дома отдыха. Лечат всех людей бесплатно – и маленькая, и самая сложная операция не требует никаких расходов от больного».

Казалось, что Хрущев решил воспользоваться возможностью того, что к его личности было приковано внимание всей Америки, и он спешил изложить все наиболее сильные аргументы в пользу социализма и Советской страны. Видимо, власть имущие в США на самом деле испугались воздействия речи Хрущева на широкую публику. Это было видно из того, как только диктор объявил о завершении выступления Хрущева, на экране тут же появилось несколько комментаторов, которые с ходу стали опровергать сказанное Хрущевым и доказывать порочность советской «тоталитарной системы».

Сразу после своего выступления по телевидению Хрущев направился в советское посольство, чтобы выступить перед его сотрудниками и другими членами советской колонии. К этому времени я уже выслушал много речей Хрущева. Нередко в ходе своих выступлений Хрущев сбивался, запутываясь в деепричастных оборотах и засоряя речь словами‑паразитами. Он пытался найти выход с помощью простонародных словечек, шуток и прибауток, но они были зачастую не только неуместны, но вызывали ощущение неловкости. Но на сей раз я видел Хрущева, который вел себя совсем по‑другому на трибуне. Видимо, в отличие от тех аудиторий, в которых он чувствовал себя неуютно, а поэтому нервничал, терял мысль, раздражался, здесь он ощущал искреннюю эмоциональную поддержку. Для этого были особые причины. Все сидевшие в зале в течение 12 дней внимательно следили за его поездкой по США и искренне поддерживали его, как руководителя своей Родины, который постоянно подвергался нападкам американцев.

Как опытный оратор, Хрущев улавливал настроения слушателей и чутко на них реагировал. Он поговорил о делах в СССР и остановился на школьной реформе. «Конечно, все говорят, что они за реформу, – говорил Хрущев, – но всякая мамаша при этом замечает: "Пусть сначала моя Наташенька, или Танечка, закончит школу, а потом уже начнется реформа!"» При этом жены сотрудников посольства смущенно засмеялись. «Необходимость в политехнизации образования, – говорил Хрущев, – в том, что сейчас очень многие выпускники школ и вузов не представляют себе реально, чем они будут заниматься после окончания учебы. Товарищ Елютин! – обратился он к сидевшему рядом министру высшего образования, – сколько у нас выпускников работает не по профессии?» Елютин назвал цифру, но тут же добавил: «Особенно это касается девушек!» Хрущев решил, что второй раз атаковать женский пол было бы слишком, и он оборвал министра: «Ладно! Не выгораживай нашего брата!»

Завершив рассказ о положении в стране и поговорив о своей поездке по США и своих переговорах с Дуайтом Эйзенхауэром, Н.С. Хрущев неожиданно стал вспоминать о событии первых послевоенных лет, когда он был руководителем Советской Украины. Тогда в соседнюю Польшу была направлена делегация советских колхозниц во главе с прославленной Мариной Демченко, стахановкой‑свекловодом 1930‑х годов. В состав делегации входила и звеньевая колхоза имени Шевченко Переяслав‑Хмельницкого района Киевской области Е.С. Хобта. После возвращения из поездки члены делегации встретились с Хрущевым. Во время беседы М. Демченко пожаловалась на Е. Хобту, сказав, что та допустила крупную политическую ошибку во время одной встречи с польскими крестьянками. Когда те стали расспрашивать про положение верующих на Украине, то Хобта ответила, что перед отъездом она вместе с Мариной Демченко пошла в одну из киевских церквей и они обе помолились за успех их поездки. Демченко была возмущена. Ничего подобного не было. Ни Демченко, ни Хобта не были верующими. Да и следовало ли было подлаживаться под настроения религиозных женщин? В ответ Е.С. Хобта энергично защищалась: «Я так бачу, Никита Сергеевич, – отвечала она. – Ведь люди они – тэмные! Они ж всего не розумиют».

Хрущев не ограничился рассказом об этом давнем случае. Как это было обычно для него, из этой истории он извлекал далеко идущие выводы. Он говорил, что он поддержал Хобту, так как увидел, что в ее словах звучала гордость советских людей перед иностранцами, еще не доросшими до того, чтобы знать правду. Хрущев стал говорить о том, что мы должны вести себя с американцами подобно тому, как вела себя Хобта в Польше, исходя из того, что они – «люди тэмные». При этом он стал вспоминать строки Некрасова о «святой лжи», которая порой бывает необходима.

Разумеется, Хрущев имел основание полагать, что в своем общении с американцами советские дипломаты вряд ли могли быть слишком искренними и откровенными. Он справедливо исходил из того, что в ходе любой беседы с американцами работники посольства сознательно дозировали правду порциями дезинформации. Точно так же вели себя и их американские коллеги. В то же время чисто профессиональные приемы дипломатов в ходе их бесед на политические темы вряд ли стоило бы распространять на разговоры советских людей с иностранцами о повседневной жизни в СССР. Даже на основе своего небольшого опыта общения с американцами я быстро убедился в том, что представления о СССР многих из них крайне убоги и искажены. Поэтому зачастую для того, чтобы посеять в их умах сомнения в достаточности и достоверности их знаний о нашей стране, можно было сообщить им несколько азбучных истин об истории и географии СССР, социальном устройстве, экономике и культуре нашей страны, не прибегая ни к гиперболам, ни к обману. Даже эти неоспоримые факты выслушивались с сомнением, а поэтому любая неточность (не говоря уж об откровенной лжи), которую легко можно было опровергнуть, могла лишь породить еще большее недоверие к советским людям. Тем более мне никто бы не поверил, если бы я стал утверждать, будто я, практикант при советском посольстве, являюсь христианином и регулярно хожу в церковь.

Скорее всего, рассказ Хрущева о Хобте должен был объяснить его собственные выступления перед американцами. При этом Хрущев объявил слушателям о своей уверенности в том, что его речь прослушивается американцами, но это, мол, не имеет значения. Не хотел ли Хрущев сказать американцам, что многое из того, что он сказал за 12 дней, было ложью. Американцам оставалось гадать, что он имел в виду: планы ли всеобщего и полного разоружения? угрозы ли применить силу, если Запад не согласится подписать мирный договор с Германией? заявления о том, что СССР скоро обгонит США? утверждения о том, что СССР значительно преобладают над США в области межконтинентальных ракет? Объявляя ложь абсолютно необходимым методом общения с иностранцами, Хрущев ставил под сомнение даже аргументы из его выступлений об очевидных достижениях СССР в экономическом и социальном развитии.

Но, видимо, оправдание лжи «святыми» мотивами было естественным для Хрущева и касалось не только отношений между советскими людьми и иностранцами. Скорее всего, он был убежден в том, что есть люди, которые имеют право знать подлинные факты, а есть много «тэмных людей», которые не должны иметь доступа к правдивой информации. Он приучился самозабвенно манипулировать сфабрикованными данными, произносить лживые речи, делать фальшивые жесты. Он привык сочинять рассказы о событиях прошлого, искажать факты настоящего положения и раздавать заведомо фантастические обещания относительно будущего. Однако тогда такие мысли не приходили мне в голову. Наверное, они не приходили в голову и большинству советских людей в это время. В эти дни Хрущев воспринимался как руководитель нашей страны, сумевший бросить вызов надменной Америке. Поэтому советские люди исключительно тепло провожали его в Вашингтоне и восторженно встречали его в Москве.

28 сентября на митинге во Дворце спорта по случаю возвращение Хрущева из США выступали представители различных профессий. Наладчик автозавода имени Лихачева Ю.Н. Николаев говорил: «Никита Сергеевич с силой атомного ледохода рушит лед "холодной войны", разит противников мира с точностью советской лунной ракеты! (Продолжительные аплодисменты.)… И я убежден в том, что придет время, когда и рабочие Америки познают радость свободного труда на своих собственных заводах и фабриках. (Аплодисменты.)» Бригадир колхоза «Путь новой жизни» У.М. Трофимова заявляла: «Ваш визит, Никита Сергеевич, явился хорошим уроком для капиталистов… Тучи "холодной войны" рассеиваются. Стало веселее жить и трудиться… Пусть посмотрят американцы, на что способны колхозники! Мы заверяем вас, Никита Сергеевич: выстоим в соревновании с фермерами, догоним и перегоним Америку по производству продуктов сельского хозяйства на душу населения! (Продолжительные аплодисменты.)… Спасибо вам за ваши многотрудные дела на благо советского народа и всего трудового человечества. (Аплодисменты.)»

В своем выступлении Хрущев сообщил собравшимся, что он «только что с самолета, который завершил беспосадочный перелет Вашингтон – Москва». На протяжении своей речи он не раз дал положительную оценку позиции президента США. Он говорил: «Президент Соединенных Штатов Америки Дуайт Эйзенхауэр проявил государственную мудрость в оценке современной международной обстановки, проявил мужество и волю… Несмотря на сложность обстановки, которая существует в Соединенных Штатах, он, человек, который пользуется абсолютным доверием своего народа, выступил с предложением об обмене визитами между главами правительств наших стран… Хочу сказать вам, дорогие товарищи, что я не сомневаюсь в готовности президента приложить свою волю и усилия, чтобы достигнуть соглашения между нашими странами, создать дружеские отношения между нашими народами и добиться решения назревших вопросов в интересах упрочения мира». Хрущев был, видимо, убежден, что в ходе своей поездки он сумел переагитировать президента США и теперь он легко может добиться внешнеполитических успехов.