Глава 5

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 

НОВЫЕ КОСМИЧЕСКИЕ ПОБЕДЫ И НОВЫЙ БЕРЛИНСКИЙ КРИЗИС

 

Заграничные вояжи подолгу отвлекали Хрущева от дел страны. Однако он не собирался отказываться от своих визитов за рубеж. В 1961 году он заявил: «Немало пришлось поездить по белу свету. Ничего не поделаешь, положение обязывает», а Л.И. Брежнев дал справку: за пять лет после XX съезда Н.С. Хрущев совершил более 30 поездок в 18 государств Европы, Азии и Америки. Между тем внутренние дела страны настойчиво требовали внимания главы правительства и правящей партии. Вернувшись в октябре 1960 года в Москву, Хрущев был вынужден ими заняться. Хотя урожай зерна 1960 года был выше, чем в неурожайном 1959 году, он был почти таким же, как и четыре года назад – в 1956 году. Производство молока в 1960 году остановилось на уровне 1959 года. Производство мяса в 1960 году даже несколько сократилось по сравнению с уровнем 1959 года. Страна не справилась с выдвинутой в 1957 году Хрущевым задачей «догнать США по производству мяса и молока в 1960 году».

В магазинах начались перебои с мясом. В ответ на вопросы покупателей продавцы нередко отвечали, что у них осталось лишь «рязанское мясо». К этому времени в стране обсуждали аферу первого секретаря Рязанского обкома партии А.И.Ларионова. В январе 1959 года с трибуны XXI съезда партии Ларионов утверждал, что «труженики сельского хозяйства Рязанской области… тщательно подсчитав свои возможности… решили задания семилетнего плана по производству мяса выполнить в 2‑3 года. Это не пустые слова, не голые заверения, а совершенно реальное дело, построенное на очень серьезных расчетах. Уже в этом году в колхозах и совхозах области производство мяса будет увеличено в 3,8 раза. Государству будет поставлено мяса 150 тысяч тонн, или в 3 раза больше, чем в 1958 году… Наши обязательства – это творческий коллективный труд, основанный на реальных расчетах, на больших возможностях. У нас нет ни малейшего сомнения в том, что мы их выполним». При этом Ларионов подчеркивал, что для подготовки такой программы, «по совету Н.С. Хрущева наши колхозники ездили в село Калиновка Курской области, тщательно изучили опыт калиновцев и в том числе практику закупки коров».

К концу 1959 года Ларионов рапортовал о достигнутых успехах в выполнении взятых им обязательств. В октябре 1959 года Хрущев поздравил Рязанскую область с ее достижениями. На декабрьском пленуме 1959 года Хрущев посвятил Ларионову и Рязанской области целый раздел в своем выступлении. Он говорил: «Мы сейчас, конечно, смотрим все на Рязань, потому что она всех, как говорится, всколыхнула: в три раза больше мяса государству, чем в прошлом году… Знаю товарища Ларионова как серьезного, вдумчивого человека. Он никогда не пойдет на такой шаг, чтобы взять какое‑то нереальное обязательство, блеснуть, а потом, завтра, булькнуть, то есть провалиться… Нужно отдать должное тов. Ларионову – он хорошо потрудился, не пожалел сил для того, чтобы организовать людей на большое дело». Хрущев объявил: «Президиум ЦК КПСС и Совет Министров СССР представляют товарища Ларионова за большую организаторскую работу по выполнению взятых обязательств к присвоению звания Героя Социалистического Труда».

Выступая в Рязани 12 февраля 1960 года, Хрущев говорил: «Я знаю тов. Ларионова и других руководителей области как волевых работников, настоящих коммунистов, для которых интересы нашей партии, интересы нашего народа превыше всего. И все же, когда мне сказали о вашем обязательстве, я спросил: "А нажима не было на рязанцев, сами ли они приняли такое обязательство?" Мне ответили: "Нажима не было, высокое обязательство колхозники и работники совхозов приняли сами"». Вручая на следующий день Ларионову награду в Рязани, Хрущев заявил: «Я считаю своим долгом отметить замечательные организаторские способности и коммунистическое понимание долга руководителя партийной организации Рязанской области товарища Ларионова. Мне особенно хочется отметить такой факт. Несколько лет тому назад мы пригласили тов. Ларионова в ЦК и предложили ему пойти на руководящую работу в Москву, поручали ответственный пост. Мне понравилось, как ответил тогда тов. Ларионов. Он сказал: "Хорошо у нас сейчас в области, открылись большие перспективы в развитии сельского хозяйства, на подъеме народ. Я знаю рабочих, колхозников, интеллигенцию. Они знают меня. Уж очень хочется мне в Рязани побольше поработать, чтобы побольше сделать, а сделать еще предстоит много, и есть уверенность, мы это сделаем". (Аплодисменты.) Приятно было услышать о такой любви к своему городу, к своей области, к своему делу, о желании трудиться на том участке, который указан партией, трудиться на благо своего народа. Это очень хорошая черта. Не секрет, товарищи, что и в наше время есть люди, которым предложи должность «столоначальника» в Москве, он бросит, что угодно, как говорится, в провинции и захочет вступить в "большой свет", в столичную жизнь, бросит любимое дело, лишь бы иметь возможность пройтись по Тверской‑Ямской, как раньше говорилось. (Смех, аплодисменты.)» Хрущев изображал Ларионова как идеального героя, а опыт Рязани стал для Хрущева очередной панацеей, с помощью которой он собирался добиться, хотя бы и с опозданием, обещанного опережения США по производству мяса.

Однако «реальное дело», «серьезные» и «реальные расчеты» Ларионова и его коллег оказались все же «пустыми словами» и «голыми заверениями». Для того чтобы справиться с выполнением взятых обязательств в Рязанской области все общественные стада пошли на убой, а весь личный скот был передан в общественные фонды. Рязанские заготовители стали закупать мясо по всей стране. Налог стали сдавать мясом, и люди покупали мясо в магазинах, чтобы сдать налог. Однако и эти ухищрения не помогли. В результате разорения поголовья скота, пущенного под нож, к концу 1960 года Рязанская область сдала 30 тысяч тонн мяса вместо обещанных 180 тысяч. Ларионов пытался объясниться с Хрущевым, но тот отказался его принять. 24 сентября 1960 года «Правда» опубликовала сообщение о смерти Ларионова. Не было сказано, что первый секретарь Рязанского обкома застрелился. Это самоубийство напоминало завершение классических афер и стало тревожным сигналом, свидетельствующем о глубоком неблагополучии в методах ведения хозяйства страны.

Виновником рязанской аферы, помимо самого Ларионова и других руководителей Рязанской области, Хрущев объявил своего заместителя в Бюро по РСФСР Аристова. На заседании Президиума ЦК 16 декабря 1960 года Хрущев бушевал: «Куда смотрел тов. Аристов? Как это без проверки прошло такое награждение, куда смотрели? Я не верю, что не знали, нельзя такие вещи делать. Дураки что ли в Рязанской области, что это пустыня или друзьям покровительствовали – групповщина? Если это, товарищи, пойдет по такому направлению, вы можете представить, как начнем обманывать народ, к чему это приведет. Я думаю, что это не только в Рязани было. Ларионов догадался, взял и умер, возьми с него. Других сняли, председателя облисполкома сняли. Правильно это сделали. Но, товарищи, где ж у нас столько органов, как же Бюро Российской Федерации, куда смотрел тов. Аристов, как же не видели, что это за Бюро такое?… Это был нажим какой‑то группы, это групповщина. Нужно кормить людей мясом и молоком не статистическим, а реальным. А что ж вы обманное мясо и молоко нам поставляете?» О том, что председателем Бюро по РСФСР являлся сам Хрущев, что он всеми силами превозносил Ларионова и ставил его всем в пример, Первый секретарь умалчивал.

21 января 1961 года было принято решение Президиума ЦК назначить Аристова послом в Польше. Объясняя это решение на заседании 16 февраля, Хрущев говорил: «Тов. Аристов оказался человеком спокойным, "вольным казаком". Подъедет, скажет речь… и только. Он честный и хороший человек, но как работник очень слабый. А с большими претензиями на знание сельского хозяйства. Он же пытался теоретически обосновать свои взгляды на ведение сельского хозяйства в Сибири. А теория‑то липовая, потому что, кто придерживался этой теории, тот хлеба не получал– ни на Алтае, ни в Сибири». Попутно Хрущев сообщал о том, как освобожденный от обязанностей первого секретаря Краснодарского крайкома партии и назначенный недавно первым секретарем Калужского обкома Матюшкин добился выполнения краем плана по заготовке мяса: «100 тысяч коров отобрал у рабочих сельского хозяйства и всех зарезал. Теперь его послали секретарем в Калугу. Если он был плохим в Краснодаре, так что он будет лучше в Калуге? Нельзя ли разобраться и исключить из партии?» 28 февраля Матюшкин был снят с поста руководителя Калужской области, но никаких расследований по его действиям не было предпринято. «Принцип ненаказуемости» в отношении партийных руководителей строго соблюдался.

Атакуя Ларионова, Аристова, Матюшкина, Хрущев по‑прежнему искал панацею, с помощью которой он смог бы добиться грандиозных успехов в сельском хозяйстве. На сей раз он увидел спасительное средство в Т. Д. Лысенко. На заседании 16 декабря 1960 года он предложил назначить Т. Д. Лысенко заместителем министра сельского хозяйства. Тот отказался. Однако вопреки его сопротивлению, Лысенко был назначен президентом Академии сельскохозяйственных наук СССР. Вероятно, Хрущев верил, что враг генетики совершит чудо и создаст новые сельскохозяйственные культуры, способные завалить прилавки магазинов продовольственными продуктами. Хрущев не желал вникать в причины глубокого кризиса своей политики в сельском хозяйстве.

Кризис переживали также мировая социалистическая система и международное коммунистическое движение. Пока Хрущев витийствовал и буянил в стенах ООН, в Москве шла подготовка к очередному Международному совещанию коммунистических и рабочих партий. В ходе подготовки этого совещания выяснилось, что по ряду вопросов КПК поддерживают ряд других партий, включая компартии Индонезии, Японии, КНДР, Вьетнама, Албании.

Совещание продолжалось с 11 по 25 ноября. В своем выступлении 14 ноября руководитель китайской делегации Дэн Сяопин выразил протест против антикитайской кампании, которую, по его словам, развернуло руководство КПСС. Он заявил, что в основе ее лежит неверное изложение позиции КПК. Он говорил, что КПК никогда не говорила о неизбежности мировой войны, но исходит из большой вероятности такой войны. КПК выступает за укрепление всеобщего мира, но этому препятствует политика мировой буржуазии. Поэтому вооружения необходимы. Разговоры о всеобщем и полном разоружении нечестны и сбивают с толку. Дэн Сяопин заявил и об особом отношении к советскому лозунгу о союзе с национально‑освободительным движением. Он утверждал, что национальная буржуазия стран Азии, Африки и Латинской Америки занимает противоречивую позицию и может переходить от борьбы против империализма к союзу с ним. В качестве примера он привел политику «клики Неру». В этой связи он осудил позицию СССР в китайско‑индийском территориальном споре. Наконец, Дэн Сяопин осудил навязывание руководством КПСС решений своих съездов в качестве обязательных для всего коммунистического движения мира. Он отверг советские обвинения в раскольничестве и сослался на пример Ленина, возглавившего фракцию большевиков в РСДРП, которая затем стала ведущей партией.

16 ноября 1960 года Дэн Сяопина решительно поддержал руководитель Албанской партии труда Энвер Ходжа. Он обвинил Хрущева в искажении ленинской теории империализма и осудил методы давления на Албанию. Ходжа сообщил о том, что в целях добиться поддержки своей антикитайской политики советские власти отказались поставить Албании зерно, хотя знали о тяжелом положении в стране, вызванном засухой. Осудил Ходжа и антисталинский доклад Хрущева на XX съезде. (Еще в ходе визита Хрущева в Албанию весной 1959 года Энвер Ходжа на митинге советско‑албанской дружбы под громкие аплодисменты собравшихся заявил, что в годы войны против фашизма албанские коммунисты держали сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)» у себя на груди.)

На совещании в поддержку позиции КПК выступили также компартии Бирмы, Малайи, Австралии. Хотя эти распри не были преданы огласке и совещание завершилось принятием согласованного Заявления, оно стало новым этапом в углублении разногласий между СССР и Китаем.

Даже в осуществлении космической программы, которая стала главной козырной картой Хрущева, возникли трудности. В октябре 1960 года на космодроме Байконур произошел взрыв испытуемой ракеты. При взрыве погибли десятки людей, в том числе Главный маршал артиллерии Неделин. Запущенный в начале декабря 1960 года космический корабль с собачками Мушкой и Пчелкой не сумел совершить плавную посадку и сгорел в атмосфере. Последнее событие ставило под вопрос успешный запуск первого советского космонавта. К тому же новое правительство США во главе с Кеннеди демонстрировало готовность быстро наверстать отставание от СССР в области межконтинентальных ракет и освоении космоса. В первые же недели нового президентства в США состоялись успешные испытания новой ракеты «Минитмен», которая должна была преодолеть качественное отставание от советских ракет. Новый министр обороны Р. Макнамара заявил, что отставание США от СССР в ракетах – это миф.

Сообщение об убийстве Патриса Лумумбы в январе 1961 года вновь напомнило о неудаче попыток Хрущева поддержать этого политического деятеля и укрепить позиции СССР в Конго. Одновременно поступали сообщения о том, что в ряде стран Латинской Америки идет подготовка к высадке наемников на территорию Кубы с целью свержения правительства Кастро.

Хрущев старался установить контакт с правительством Кеннеди, чтобы возобновить советско‑американские переговоры по наиболее острым международным вопросам. В качестве жеста доброй воли СССР освободил двух пилотов самолета РБ‑47 в первые же дни президентства Кеннеди. Однако новый президент не проявлял готовности к переговорам. В послании Кеннеди, переданном Хрущеву послом США Томпсоном в Новосибирске 9 марта 1961 года, даже ни слова не говорилось о Берлине. Хотя посол Томпсон пришел к выводу, что Хрущев подпишет мирный договор с ГДР, Кеннеди считал, что после почти трех лет угроз Хрущев опять сможет подождать.

Хотя Кеннеди победил на выборах с минимальным отрывом от своего соперника Никсона, его популярность после прихода к власти быстро росла. Этому не в малой степени способствовала воинственная риторика молодого президента. Хрущев узнал, что в мае американцы собираются произвести суборбитальный полет космического корабля с человеком на борту. Хотя такой эксперимент не означал бы еще полета вокруг Земли, американцы бы могли говорить о том, что их соотечественник первым вышел за пределы земного притяжения. Хрущев стал настаивать на ускорении осуществления первого полета космического корабля с человеком на борту. Главный конструктор С.П. Королев отвечал Н.С. Хрущеву, что не все еще готово к полету, что возможность гибели первого космонавта не исключена. Однако Хрущев торопил и не слушал возражений. Даже конструкторы не верили наверняка в успех запуска первого человека в космос, и поэтому были заготовлены различные варианты официального сообщения об этом событии, в том числе и исходивший из гибели космонавта. Неполадки обнаружились даже в последние минуты перед запуском корабля.

И все же, вопреки обоснованным опасениям, 12 апреля 1961 года космический корабль успешно стартовал и в эфире прозвучал уверенный голос Юрия Гагарина: «Поехали!» После 110 минут полета Гагарин покинул спускаемый аппарат и в 10 часов 55 минут приземлился на парашюте. Через некоторое время он докладывал: «Прошу доложить партии и правительству и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что приземление прошло нормально, чувствую себя хорошо, травм и ушибов не имею». В ответ Хрущев поздравлял первого в мире космонавта: «Совершенный вами полет открывает новую страницу в истории человечества в покорении космоса и наполняет сердца людей великой радостью и гордостью за социалистическую Родину… До скорой встречи в Москве».

Радость, вызванная сообщением о полете советского человека в космосе, была всеобщей и искренней. С первых же минут Юрий Гагарин стал всеобщим любимцем. Я помню улицы Москвы, заполненные людьми в ожидании проезда Гагарина из Внуково на Красную площадь. В аэропорту Гагарина встречали все члены Президиума ЦК КПСС во главе с Н.С. Хрущевым. Выйдя из самолета, Гагарин отдал рапорт Хрущеву, а тот обнял и расцеловал его. Затем в открытой машине Гагарин, его жена Валентина и Хрущев направились в Москву, где их встречали сотни тысяч людей.

Митинг, состоявшийся на Красной площади, открыл Ф.Р. Козлов. После выступления Гагарина слово взял Хрущев. Выражая восхищение Гагариным и его полетом, Хрущев говорил об историческом пути, пройденном Советской страной с 1917 года, и вспоминал о том, как в Гражданскую войну красноармейцы были «подчас разуты и раздеты». В полете Гагарина он видел «новое торжество ленинских идей, подтверждение правильности марксистско‑ленинского учения… новый взлет нашей страны в ее поступательном движении вперед, к коммунизму». Он утверждал, что «выполнением семилетнего плана и достижением в результате этого нового подъема всей нашей экономики, науки и техники мы обеспечим такие условия, когда превзойдем уровень экономики самой развитой капиталистической страны – Соединенных Штатов Америки и умножим свои преимущества в развитии науки и техники». Он заверял, что не хочет, «чтобы ракеты, которые с такой поразительной точностью выполняют заданную человеком программу, несли смертоносные грузы». «Мы еще раз обращаемся к правительствам всего мира, – заявлял Хрущев, – наука и техника шагнули так далеко и способны совершить по злой воле такие разрушения, что надо принять все меры к разоружению. Всеобщее и полное разоружение, под самым строгим международным контролем – путь к установлению мира между народами».

А потом сотни тысяч москвичей шли мимо Мавзолея Ленина и Сталина, приветствуя Гагарина и стоявших рядом с ним Хрущева и других руководителей страны. Демонстранты прекрасно понимали, что грандиозный успех советской науки и техники стал возможен благодаря целенаправленной политике правительства Хрущева в области развития ракет. Видимо, это мнение разделяли Хрущев и его коллеги. 17 июня на заседании Президиума ЦК по предложению Козлова за вклад в советские достижения в космосе было решено наградить Хрущева третьей звездой «Серп и Молот». Он стал трижды Героем Социалистического Труда. Одновременно за их работу в этом же направлении решили наградить Козлова и Брежнева.

Через несколько дней после космического триумфа СССР произошло событие, которое нанесло новый ощутимый удар по престижу США. 17 апреля американские наемники вторглись на территорию Кубы, но в течение трех суток они были наголову разбиты частями регулярной армии и милиции. Вскоре президент Кеннеди признал свою ответственность за организацию интервенции против суверенного государства. В то же время провал попыток Соединенных Штатов навязать свою волю маленькой Кубе продемонстрировал их слабость. Через несколько дней Фидель Кастро объявил, что Куба выбирает путь строительства социализма. Разгром американских наемников в Плайя‑Хирон способствовал еще большей популярности Кубы и Фиделя Кастро в нашей стране. Для многих советских людей, особенно молодых, Фидель Кастро и его «барбудос» (бородачи), такие, как Эрнесто («Че») Гевара, олицетворяли романтику и молодость революции, которых не хватало тогдашним советским руководителям. По радио исполнялась новая песня «Куба – любовь моя!».

Полет Юрия Гагарина и разгром американских наемников на кубинском побережье создавали впечатление об уверенном наступлении сил социализма во всем мире. Это позволяло Хрущеву надеяться на то, что он сможет заставить Кеннеди пойти на ряд уступок в ходе переговоров на высшем уровне, о проведении которых они договорились 12 мая. В то же время апрельские события 1961 года лишь усилили стремление Кеннеди продемонстрировать, что США не намерены отступать. 25 мая Кеннеди обратился к конгрессу с новым посланием, в котором просил усилить расходы на вооружение.

На другой день, 26 мая 1961 года, на заседании Президиума ЦК Хрущев изложил свои соображения по предстоявшей встрече с Кеннеди: «Твердо идти на заключение мирного договора с ГДР. США могут пойти на развязывание войны. Англия, Франция и ФРГ не будут поддерживать США. Общественные силы поднимутся, по‑моему, войны не будет». Ему возражал Микоян: «По‑моему, могут пойти на военные действия без применения атомного оружия». Но тут же смягчал свой вывод: «90% за то, что войны не будет, будет обострение». И выдвигал в качестве важного условия: «Чтобы самолеты летали на аэродромы ГДР». То есть он предлагал сохранить «воздушный мост».

Хрущев не соглашался с Микояном: «По воздушному сообщению – если мы оставим какую‑то возможность открытых ворот, то мы покажем свою слабость, а нам надо проявить твердость, и, если надо будет, пойти на сбитие самолетов… Наша позиция очень сильная, но нам придется, конечно, тут и припугнуть реально. Например, если будут полеты, нам придется сбивать самолеты. Могут ли они пойти на провокацию? Могут. Если не собьем самолет, значит, мы капитулируем. Я считаю, – проглотят. Сбили мы английский самолет, который вышел за пределы коридора. Проглотил Макмиллан». Громыко поддерживал Хрущева: «Почти исключаю возможность войны из‑за Берлина». Хрущев сообщал о том, что в своей беседе с послом США Томпсоном он сказал: «Ваши права на доступ в Берлин основаны на оккупационном режиме, а мирный договор кладет конец такому состоянию… Есть риск и этот риск, на который мы идем, он оправдан, я бы сказал, если в процентном отношении брать, больше, чем на 95%, что войны не будет». Хрущев обращался к военачальникам: «Я хочу, чтобы Малиновский, Захаров, Гречко хорошенько посмотрели, какое у нас соотношение сил в Германии и что нужно. Может быть, подбросить вооружение, одним словом на тот случай, если надо будет подкрепление туда… На это срок вам полгода».

В обстановке, чреватой риском начала мировой войны, 3 июня 1961 открылась встреча в Вене двух руководителей супердержав. И Хрущев, и Кеннеди тщательно готовились к этой встрече, стараясь узнать как можно больше друг о друге. Трудно было придумать более несхожих участников двусторонних переговоров. Разница не исчерпывалась тем, что убежденный атеист Хрущев вел переговоры с Кеннеди, приверженность которого к католицизму стала чуть ли не главной причиной недоверия многих американских избирателей‑протестантов к кандидату демократов. При всем несходстве образа мышления даже у Хрущева и Эйзенхауэра было больше общего: они принадлежали к одному поколению и не были выходцами из социальных верхов. В отличие от них Кеннеди был молод: он был моложе Хрущева на 23 года. В ходе переговоров Хрущев даже заметил, что Кеннеди почти такого же возраста, как его погибший сын Леонид. Так же, как и Леонид, Джон Кеннеди участвовал в боевых действиях Второй мировой войны и был ранен. Следствием этого ранения стала травма позвоночника. В результате нее Кеннеди значительную часть времени должен был находиться в постели, а во время совещаний он сидел в специальном кресле‑качалке с жесткой спинкой. По сравнению с хронически больным 44‑летним Кеннеди 67‑летний Хрущев ощущал себя здоровяком, полным сил.

В отличие от Хрущева, Джон Кеннеди рос в привилегированной семье. В этом было также некоторое сходство с Леонидом Хрущевым. Однако в отличие от сына Хрущева, Джон Кеннеди не знал ни отчаянной бедности в раннем детстве, да и стиль семейной жизни советского партийного работника, даже из высших кругов, существенно отличался от образа жизни семейства Джозефа Кеннеди, человека богатого даже по американским меркам. В этой семье дети не имели представления о материальном недостатке. Они получили отличное образование, обрели светские манеры, в том числе и умение хорошо одеваться. Суходрев, восхищенный этими внешними чертами американского президента, как и многие в то время, писал: «Отличительной чертой Кеннеди я бы назвал его несравненное обаяние. Всегда чувствовалось его отменное воспитание… Из‑за ранения, которое часто его беспокоило, он немного сутулился, и пиджак на нем слегка обвисал, но это придавало ему какую‑то особую элегантность». Разумеется, на фоне подтянутого и «элегантного» Кеннеди полный Хрущев, одетый в мешковатый костюм, выглядел простецки. Выигрывал Кеннеди в сравнении с Хрущевым и своими изысканными манерами.

Манеры помогали Джону Кеннеди соответствовать тому образу, который настойчиво создавался средствами массовой информации. Еще с середины 1950‑х годов семейство Кеннеди развернуло планомерную кампанию по созданию идеализированных образов двух братьев – Джона и Роберта Кеннеди. Их изображали утонченными интеллектуалами и добропорядочными отцами семейств, борцами против организованной преступности и великими демократами. В то время не знали про связи Джона Кеннеди с американской мафией, которые в немалой степени помогли ему стать президентом США. Лишь позже стало известно, что культурные запросы Кеннеди не слишком отличаются от запросов его предшественника Эйзенхауэра. Лишь через десятилетия после гибели Джона и Роберта Кеннеди стало известно про их активные внебрачные связи, в том числе и с Мерилин Монро. Тогда были высказаны убедительные версии о том, что смерть кинозвезды, которая знала слишком много, не была следствием самоубийства, а убийства, осуществленного, скорее всего, с ведома или по заданию братьев Кеннеди. Но в то время почти все в мире верили в легенду о счастливой и любящей молодой паре – Джоне и Жаклин Кеннеди. На их фоне Никита Сергеевич и Нина Петровна Хрущевы выглядели старомодными старичками.

Несмотря на все эти различия, переговоры, открывшиеся в американском посольстве в Вене, начались гладко. По словам Суходрева, «диалог лидеров был ровным, уважительным. Говорили о праве народов на самоопределение, о колониальной политике. К чести Хрущева скажу, что он держался дружелюбно. Подробно, как всегда, разъяснял Кеннеди свою точку зрения: как неизбежно феодализм заменил собой рабовладельческий строй, благодаря незыблемым законам общественного развития, а капитализм пришел на смену капитализму. Кеннеди возражал, говорил о свободе выбора. "А что, если, к примеру, в Польше, – спросил он, – в результате свободных выборов к власти придет какая‑то другая партия, а не ПОРП?"»

Суходрев вспоминал: «Главными вопросами было положение в Лаосе, где тогда шла гражданская война, и проблема ядерных испытаний. Обе стороны признавали, что и войну, и испытания надо прекратить». В то же время даже эти не самые главные вопросы международной жизни нельзя было быстро решить. В ходе гражданской войны в Лаосе с конца 1960 года заметно усилились позиции прокоммунистического движения Патет‑Лао, и это лишний раз свидетельствовало об отступлении США в Юго‑Восточной Азии. Поэтому Кеннеди не мог позволить пойти на серьезные уступки даже в этом небольшом по населению королевстве. Хрущев же не мог уступить, потому что любой компромисс за счет Патет‑Лао мог быть истолкован КПК и ее союзниками как недопустимое отступление перед империализмом. Тем не менее была достигнута принципиальная договоренность о создании правительства из представителей противоборствующих группировок с участием Патет‑Лао и провозглашения Лаоса нейтральным государством.

Возможность достижения согласия существовала и в вопросе о прекращении ядерных испытаний. К этому времени было возможно получить достоверные сведения о характере любых испытаний без проведения инспекций. Но американцы упорно требовали их осуществления в качестве главного условия для подписания договора о запрете испытаний ядерного оружия. Поэтому соответствующий договор, содержание которое было в основном согласовано еще в 1958 году, не был подписан.

Затем очередь дошла до германского и берлинского вопросов. Придавая главное значение субъективному фактору в вопросах политики, Хрущев, по словам Суходрева, «напирал на необходимость встреч на высшем уровне, выдвигал свой любимый тезис о том, что уж если мы, мол, с вами договоримся, то как можно ожидать, что договорятся наши подчиненные. Это был конек Хрущева. Он был вообще импульсивным человеком, говорил ярко, искренне, иногда пускался в длинные рассуждения. Кеннеди, с его юридическим образованием, выглядел на фоне Хрущева более четким, корректным».

Суходрев, очарованный Кеннеди, был поражен, когда, делясь своими впечатлениями о первом дне переговоров, Хрущев сказал: «Да, если сейчас у американцев такой президент, то мне жаль американский народ». У Хрущева были основания для невысокой оценки Кеннеди. Как опытный политический деятель, он быстро почувствовал отсутствие у молодого президента глубокого понимания многих важнейших предметов мировой политики. Из полученной им информации Хрущев знал о том, что клан Кеннеди больше озабочен стремлением удержать власть в своих руках, чем интересами США. Вероятно, подобную оценку могли поддержать многие политические противники Кеннеди в США. И все же Хрущев делал ошибку, схожую с той, что он сделал в Кэмп‑Дэвиде, оценивая Эйзенхауэра. Как и его предшественник, Кеннеди не мог игнорировать интересы правящих кругов США. В то же время низкая оценка Кеннеди свидетельствовала и о самомнении Хрущева. По словам Микояна, к июню 1961 года «Хрущев зазнался необычайно – после полета Гагарина в космос и укрепления наших отношений в Африке и Азии. Решил подавить молодого президента, только что политически проигравшего при высадке на Кубу, вместо того, чтобы использовать этот шанс для разрядки».

Очередная неверная оценка Хрущевым президента США убедила его в том, что достаточно крепко надавить на Кеннеди – и США отступят. Как вспоминал Суходрев, «во время переговоров самой трудной оказалась германская проблема. Хрущев жестко говорил о том, что до конца года он подпишет мирный договор с ГДР… Кеннеди ни на йоту не отступал от позиции, что такой ход со стороны Советского Союза противоречит всем послевоенным договоренностям и может привести только к серьезнейшему обострению отношений. Когда обоим стало окончательно ясно, что каждый остается при своем мнении, было решено завершить встречу… Хрущев еще раз повторил, что намерен до конца года заключить мирный договор с ГДР. Стоявший уже в дверях Кеннеди, грустно улыбнувшись, пожал плечами и сказал: "Ну что ж, видимо, будет холодная зима"».

Правда, в отличие от встречи в Париже в мае 1960 года, переговоры с Кеннеди завершились без скандала и мир увидел немало фотографий и киноматериалов, запечатлевших улыбавшихся руководителей СССР и США. Позже стало известно, что, разговорившись с Жаклин Кеннеди о полетах советских собачек в космосе, Хрущев даже пообещал подарить супруге американского президента щенков от Стрелки. Как свидетельствует Суходрев, это обещание было выполнено. Однако обмен улыбками и вежливыми жестами лишь скрывал то обстоятельство, что после встречи в Вене ситуация в мире намного ухудшилась.

Вскоре после своего возвращения в Москву Хрущев в своем выступлении по телевидению 15 июня официально объявил о намерении подписать мирный договор с ГДР до конца 1961 года. На собрании по случаю 20‑й годовщины нападения Германии на Советский Союз Хрущев появился одетым в форму генерал‑лейтенанта. В своей речи 22 июня 1961 года Хрущев осудил западные державы, и прежде всего ФРГ, за сопротивление его предложению подписать мирный договор с обеими германскими государствами и превратить Западный Берлин в вольный город. Обращаясь к канцлеру ФРГ Аденауэру, Хрущев заявил: «Все знают, что мы войны не хотим. Но если вы действительно угрожаете нам войной, то это будет для вас самоубийством». Хрущев говорил: «Пусть все, кто вынашивает агрессивные планы в отношении Советского Союза и других социалистических стран, знают, какая участь их постигнет, если они развяжут войну и совершат нападение». Словно отвечая на прощальное замечание Кеннеди о «холодной зиме», сказанное им в Вене, Хрущев 28 июня заявил: «На пути к разрядке напряженности, видимо, нам придется пройти какой‑то этап «похолодания» климата в Европе. Это будет искусственное похолодание, так как никаких веских причин для этого нет. Но, вероятно, международная реакция и реваншистские силы Западной Германии хотят этого».

В ответ Кеннеди не ограничился резкими заявлениями, а объявил 19 июля о решении увеличить расходы США на вооружение на 3,5 миллиарда долларов. 25 июля Кеннеди выступил по телевидению с обращением к американскому народу. Он заявил, что при необходимости США будут готовы защищать Западный Берлин с помощью оружия. Он сообщил о своем решении увеличить в три раза количество лиц, призываемых в армию. Одновременно он призвал американцев создавать запасы в ядерных бомбоубежищах. Многие американцы стали срочно строить индивидуальные бомбоубежища на случай ядерной войны. Было ясно, что Хрущев не рассчитывал на такую реакцию Кеннеди. Находясь на отдыхе, Хрущев принял главу американской делегации на переговорах о разоружении Джона Макклоя. В ходе беседы с ним он назвал выступление Кеннеди «предварительным объявлением войны», «ультиматумом». В ответ на заявления Кеннеди Хрущев в начале августа заявил руководителям стран Варшавского договора, что если Кеннеди развяжет войну, то он будет «последним президентом США».

Одновременно Хрущев и другие руководители СССР предприняли усилия для того, чтобы продемонстрировать советское превосходство в науке и технике. Об этом должно было свидетельствовать сообщение 6 августа о старте космического корабля «Восток‑2» с космонавтом на борту. На сей раз космонавт СССР Герман Титов совершил за 25 часов 17 витков вокруг Земли. Раздражение США собственной неспособностью догнать СССР в освоении космоса выразилось в публикации в авторитетном американском журнале «ЮС ньюс энд уорлд рипрорт» сообщения о том, что на самом деле в Советском Союзе запускают космические корабли без космонавтов, а переговоры с ними имитируются с помощью магнитофонных устройств, размещенных на кораблях. Это было лишь попыткой утешить себя перед лицом очевидных неудач. В Советской же стране имя нового космонавта стало таким же популярным, как и Гагарина. От лица воспитательницы детского сада Толкунова пела песню о детишках, которые играли в Титова и Гагарина, а в праздничные дни над Красной площадью по радио гремела песня со словами:

 

Будет путь наш легендарен

В марше завтрашних годов!

Каждый будет как Гагарин,

Каждый будет как Титов!

 

Хрущев поздравил космонавта номер два по телефону и объявил Титову, являвшемуся кандидатом в члены партии, что с этого момента его кандидатский срок закончен и он считается членом КПСС. А 9 августа 1961 года Хрущев приветствовал Титова, как четыре месяца назад приветствовал Гагарина. Выступая на митинге, Хрущев сказал, что про Титова можно сказать словами народной песни: «Всю‑то я Вселенную проехал…» Упомянув все космические достижения СССР, начиная с запуска первого спутника, Хрущев заявил с трибуны Мавзолея: «Наиболее здравомыслящие представители западного мира не могут не признать, что социализм – это и есть та надежная стартовая площадка, с которой Советский Союз запускает свои космические корабли. Мы первыми в мире построили социализм, первыми проложили путь в космос. Наша страна первой идет к коммунизму». В речи ни слова не было сказано об остром международном кризисе вокруг Западного Берлина.

Дело в том, что еще 7 августа Хрущев в своем выступлении по радио и телевидению, поздравив граждан страны с новым космическим достижением, снова остановился на берлинском кризисе. Он сообщил: «Возможно, в дальнейшем придется увеличить численный состав армий у западных границ за счет дивизий, которые будут переброшены из других районов Советского Союза. В связи с этим, может быть, придется призвать часть резервистов для того, чтобы наши дивизии имели полный численный состав и были подготовлены ко всяким неожиданностям». Обращаясь к руководителям Запада, Хрущев восклицал: «Стойте, господа! Мы хорошо знаем, чего вы хотите, чего вы добиваетесь; мы подпишем мирный договор и вашу лазейку в ГДР закроем… Мы войны не хотим, но наш народ не дрогнет перед испытаниями: на силу он ответит силой, сокрушит любого агрессора». Международный кризис продолжал обостряться.

Хотя после раздела Германии берлинский кризис был уже третьим по счету, многие немцы решили, что на сей раз внутриберлинскую демаркационную линию, через которую они свободно переходили с Востока на Запад и обратно, на самом деле закроют. В результате поток немцев из ГДР в Западную Германию через неохраняемую границу резко усилился с начала лета. Вальтер Ульбрихт еще в марте 1961 года предложил Хрущеву установить в Берлине обычную границу между ГДР и западными секторами. Но тогда Хрущев решительно возражал, считая, что это помешает его планам. Теперь же Хрущев понял, что США никоим образом не подпишут договор с ГДР и даже готовы начать войну за Западный Берлин. Между тем затяжка кризиса лишь усиливала поток беженцев из ГДР. Видимо, в этой обстановке Хрущев решил поддержать предложение Ульбрихта и таким образом остановить массовый исход жителей ГДР. 13 августа 1961 года в считанные часы была сооружена ограда, разделившая Берлин на две части. Вскоре эта ограда из колючей проволоки превратилась в бетонную стену.

Создание внутриберлинской границы вызвало взрыв возмущения на Западе, особенно в Западной Германии. Я это остро почувствовал, поскольку в эти дни был участником международного молодежного семинара, организованного американскими квакерами и проходившего под Веной. Не только представители молодежи западных стран, но и американские квакеры, руководившие семинаром, с негодованием требовали от советских участников ответа за сооружение барьеров внутри Берлина. В то же время было очевидно, что, хотя создание границы внутри Берлина вступало в противоречие с существовавшими соглашениями о статусе этого города, США и их союзники не остановили действий полиции ГДР. Выступавший на нашем семинаре западногерманский профессор выражал свое возмущение не столько действиями правительств ГДР и СССР, сколько «предательством Запада». Он говорил, что сейчас в Западной Германии начинают думать о необходимости «нового Рапалло»,[5] то есть прямого соглашения с СССР для решения германского вопроса без участия в нем западных держав.

Внутри США правые круги требовали от правительства Кеннеди решительных мер для сокрушения пограничных сооружений. Однако, как вспоминал пресс‑секретарь президента США Пьер Сэлинджер, «визгливые требования, чтобы США двинули бульдозеры против Стены были отвергнуты Кеннеди на том основании, что режим Ульбрихта имел законное основание для того, чтобы закрыть свои границы. Никто не должен считать, заявил президент, что мы должны начать войну из‑за этого вопроса». Правда, все это Кеннеди высказал лично Пьеру Сэлинджеру и в СССР не знали о позиции президента. Для мировой же общественности президент США демонстрировал свое возмущение действиями ГДР и СССР. В Западный Берлин был направлен вице‑президент США Линдон Джонсон. Там он заявил, что США готовы пожертвовать ради защиты Берлина «жизнями, богатствами и нашим священным достоинством». В Берлин был переброшены воинские подкрепления в количестве 1500 солдат. Эти части проследовали по автобану, по которому Западный Берлин соединялся с ФРГ.

В ответ на эти жесты СССР ответил контр демонстрацией. Вопреки договоренности с Кеннеди, достигнутой в Вене в июне 1961 года, было объявлено, что СССР возобновляет ядерные испытания в атмосфере с 1 сентября 1961 года. При этом США было указано, что СССР прекратит испытания, если американцы согласятся на подписание мирного договора с ГДР. 12 сентября США сами возобновили ядерные испытания.

Хотя ни США, ни СССР не собирались перейти к военным действиям из‑за Берлина, обе стороны не знали о намерениях друг друга и обстановка в мире продолжала накаляться. Президент Кеннеди направился в Нью‑Йорк, чтобы обратиться к делегатам Генеральной Ассамблеи ООН. В советском руководстве опасались, что на сей раз Кеннеди сделает еще более жесткое заявление, чем 25 июля. Накануне выступления Кеннеди к его пресс‑секретарю П. Сэлинджеру обратился редактор журнала «СССР» Большаков. Он просил принять его и председателя Госкомитета по радио и телевидению СССР М. Харламова. В обстановке секретности Сэлинджер принял их, и Харламов начал беседу со слов: «Гроза в Берлине закончилась». Поясняя свою мысль, Харламов передал Сэлинджеру устное послание Хрущева для Кеннеди. Сэлинджер вспоминал: «Послание носило срочный характер. Хрущев расценил увеличение наших вооруженных сил в Германии как непосредственную угрозу для мира. Теперь Хрущев был готов рассмотреть американские предложения, направленные на достижение соглашения по Берлину. Он был готов к встрече на высшем уровне в ближайшее время, но он оставлял Кеннеди свободу принять решение, учитывая "очевидные политические трудности" президента… В послании выражалось пожелание, чтобы выступление президента в ООН не явилось бы еще одним воинственным ультиматумом, вроде того, что был сделан 25 июля».

Сэлинджер ознакомил с посланием Хрущева Кеннеди, а тот надиктовал ему ответ. Кеннеди был готов встретиться с Хрущевым, но ставил условием прекращение наступления Патет‑Лао в Лаосе. Если мы будем соблюдать наши венские договоренности по Лаосу, говорил Кеннеди, то можно будет решить и германский вопрос. Кеннеди ничего не изменил в тексте своего выступления в ООН, так как оно, в отличие от выступления 25 июля, не было слишком жестким.

Через несколько дней Большаков передал Сэлинджеру личное письмо от Хрущева на 26 страницах для Кеннеди. Сэлинджер вспоминал, что в этом письме «Хрущев был готов отойти от своих неуступчивых позиций, занятых в Вене. Он не видел причин, почему бы переговоры не привели бы к достижению соглашения, как в Юго‑Восточной Азии, так и в Германии. Он был готов, если к этому готов и Кеннеди, пересмотреть позиции, которые оставались замороженными в течение 15 лет холодной войны». Сэлинджер отмечал дружелюбный тон письма. «По сути, – писал Сэлинджер, – Хрущев сообщал: я и вы, господин президент, – руководители двух держав, которые идут к столкновению. Но так как мы – разумные люди, то мы понимаем, что война – немыслима. У нас нет другого выбора, как вместе подумать о том, как найти пути к миру».

Вскоре после того, как Сэлинджер передал это послание Хрущева Кеннеди, последний попросил передать Большакову, что он ответит Хрущеву через неделю. Сэлинджер писал: «Это привело к тому, что Большаков и я стали курьерами – роли, которые мы выполняли много раз в будущем». Секретное послание Хрущева Кеннеди, по словам Сэлинджера, положило начало личной переписке между двумя главами супердержав, которая продолжалась в течение двух лет вплоть до убийства Кеннеди.

Уже в ходе передачи первого послания Большаков сообщил, что Хрущев просил Кеннеди дать интервью редактору «Известий» Аджубею или редактору «Правды» Сатюкову. Сэлинджер подчеркивал, что посол СССР в США Меньшиков не был даже уведомлен о письме Хрущева. Очевидно, что Хрущев стал решать важнейшие международные вопросы в одиночку, используя Харламова, Аджубея, Сатюкова, Большакова как своих доверенных лиц.

В мире почти никто не знал о тайной переписке между Хрущевым и Кеннеди, и многим казалось, что планета идет к катастрофе. В Берлине конфронтация между воинскими подразделениями СССР и США подошла к опасной черте. Словно откликаясь на призывы «разрушить стену!», американцы придвигали к новой границе бульдозеры. Их сопровождали танки и джипы с американскими солдатами. Им навстречу из восточной части Берлина выдвигались советские танки.

В ночь с 26 на 27 октября у контрольно‑пропускного пункта «Чарли» американские танки в сопровождении бульдозеров и джипов вышли на внутриберлинскую границу. Их встретила группа советских танков. Хрущев так описывал это противостояние: «Ночью стояли танки, американцы тоже стояли, потому что им уйти нельзя было, нашим танкам хвост показать. И я это разгадал и предложил: давайте выведем танки и уберем, и сейчас же американцы уйдут. И Малиновский доложил, как только танки ушли, через 30 минут ровно американцы развернулись и ушли».

Совершенно очевидно, что устрашающие военные демонстрации в центре Берлина могли быть в нужный момент остановлены Хрущевым и Кеннеди. Ответственность же за подобные шоу можно было списать на военных, якобы временно вышедших из‑под контроля. Именно так поступал Хрущев, обвиняя американского генерала Клея, командовавшего войсками в Западном Берлине, в «провокациях». При этом каждая сторона получала свои политические выгоды от этих драматичных спектаклей. Американцы демонстрировали свою готовность пойти на вооруженный конфликт, чтобы облегчить бегство граждан ГДР на Запад. Советская сторона показывала, что она была готова с оружием в руках защитить суверенитет ГДР. На деле правительство США уже давно решило не прибегать к войне для сокрушения берлинской стены, а Хрущев временно отказался от планов выдавить западные державы из Западного Берлина.

Однако в это время подавляющее большинство общественного мнения считало, что мир находится на пороге мировой ядерной войны. Этому способствовали и советские испытания ядерного оружия на Новой Земле, равных которым не было ни до, ни после них. 17 октября 1961 года, выступая с отчетным докладом на XXII съезде, Хрущев заявил, что в заключение испытаний «мы в конце октября взорвем водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. Мы говорим, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя повыбить».

Напрасно державы Запада, а затем и руководители неприсоединившихся государств обращались к Хрущеву с просьбой отменить испытания 50‑мегатонной бомбы. Напрасно правительства скандинавских стран указывали советскому правительству на то, что в случае испытаний уровень радиации в Скандинавии опасно возрастет. Хрущев был непреклонен. Правда, опасения скандинавов относительно роста радиации оказались напрасными. В ходе наиболее крупного испытания подавляющая часть материи вещества была израсходована на энергию взрыва, и поэтому количество радиоактивных осадков было минимальным. Зато сам взрыв оказался мощностью не в 50 мегатонн, как ожидалось, а в 57 мегатонн. Это был самый мощный ядерный взрыв, когда‑либо прогремевший на нашей планете. Хрущев мог объявить, что столь мощное оружие имелось лишь в руках СССР.

Одновременно Хрущев объявлял о том, что у СССР есть «подводный флот с атомными двигателями, вооруженный баллистическими и самонаводящимися ракетами». Хрущев предупреждал, что этот флот «ответит сокрушительным ударом по агрессорам, в том числе и по их авианосцам, которые в случае войны будут неплохой мишенью для наших ракет, пускаемых с подводных лодок». Хрущев заявил: «Разрешите доложить съезду, что перевооружение Советской Армии ракетно‑ядерной техникой полностью завершено».

Усиливавшаяся конфронтация между СССР и США в Берлине и советские ядерные испытания спровоцировали рост панических настроений в США. В газетах сообщали о нараставшем в США строительстве индивидуальных бомбоубежищ. Но вдруг совершенно неожиданно тон американской печати изменился. В это время я работал в информационном отделе ИМЭМО и ежедневно обрабатывал некоторые американские газеты, в частности «Нью‑Йорк таймс». Примерно в конце сентября в «Нью‑Йорк таймс» появилось сообщение о том, что сведения о советской ракетной мощи сильно преувеличены. Затем было объявлено, что советских ракет не 2000, а примерно 500. Потом их число было сокращено до 200. Сокращение числа наших ракет продолжалось на страницах газеты в течение всего октября. В конце октября пришло сообщение о том, что на самом деле в СССР не более 20 ракет, но не исключалась возможность того, что и это число преувеличено, так как в одном случае за межконтинентальную ракету был принят минарет в Средней Азии. Последнее сообщение было похоже на анекдот. «Не могла же советская ракетная мощь испариться в течение нескольких недель?» – думал я. Будучи знакомым с американскими версиями о том, что вместо Гагарина и Титова летали магнитофоны, и зная склонность американцев не признавать чьи‑либо успехи, кроме их собственных, я не верил этим сообщениям. Я считал, что правящие круги США, которые сначала пугали американцев советской ракетной мощью, чтобы взвинтить гонку вооружений, теперь испугались размаха той паники, которая охватила их страну, и стараются успокоить население.

Я не знал о том, что публикации этих сообщений были основаны на сведениях, которые поступали от американских разведывательных спутников. Кроме того, тогда никто из советских людей не знал о том, что сведения о советском ракетном потенциале передал завербованный американцами весной 1961 года заместитель начальника иностранного отдела Управления внешних сношений Государственного комитета СССР по координации научно‑исследовательских работ О.В. Пеньковский. Он доносил в США о том, что ракеты, которыми хвастался Хрущев, не существуют в природе. О.В. Пеньковский ссылался на своего знакомого Главного маршала артиллерии С.С. Варенцова, который доверительно сообщал ему подлинные сведения о советском ракетном потенциале. Вопреки заявлениям Хрущева к концу 1961 года на боевом дежурстве находилось около 30 советских межконтинентальных ракет.

Великий блеф Хрущева о сотнях советских ракет, нацеленных на различные страны Запада, рухнул. Лишь немногие советские многомегатонные ядерные заряды могли быть доставлены до места назначения. Угрозы Хрущева направить сотни ракет на страны Запада в случае их неуступчивости теряли смысл. Хрущев лишился самого главного козыря в своей внешнеполитической игре. К этому времени стало ясно, что и другие предпосылки, из которых Хрущев исходил, развертывая свое наступление на Запад (сохранение прочности социалистического лагеря, активное выступление большинства стран Азии, Африки и Латинской Америки против империализма), оказались несостоятельными.

Как утверждает историк Н. Верт, «в начале октября Соединенные Штаты сообщили Советскому Союзу, предъявив в подтверждение фотоматериалы, об установленном ими факте наличия у СССР значительно меньшего количества ракет, чем предполагалось, и об очень большом превосходстве США в этой области. После этого возможности Советского Союза «увещевать» оказались значительно меньшими. По‑видимому, именно по этой причине Хрущев спустил критическую ситуацию на тормозах». Хотя в своем отчетном докладе на XXII съезде Хрущев заявил, что «германский мирный договор должен быть и будет подписан вместе с западными державами или без них», он сделал оговорку: «Если западные державы проявят готовность к урегулированию германской проблемы, то вопрос о сроках подписания германского мирного договора не будет иметь такого значения, мы не будем тогда настаивать на том, чтобы подписать мирный договор обязательно до 31 декабря 1961 года. Главное – решить вопрос, ликвидировать остатки второй мировой войны, подписать мирный договор, В этом основа, в этом суть». Выступая с заключительным словом 27 октября, Хрущев добавил: «Мы не суеверные люди и считаем, что счастливыми могут быть и 31 и 13 числа». Он явно намекал на события 13 августа и, стало быть, исходил из того, что после 13 августа 1961 года нет необходимости подписывать договор 31 декабря.

Хрущев не желал признавать своего поражения в Берлине даже в узком кругу своих коллег. Он старался сделать хорошую мину при плохой игре. Выступая на заседании 8 января 1962 года по германскому вопросу, Хрущев заявлял: «Можем ли мы при нынешних условиях получить максимум? Пожалуй, нет, так как Запад к этому не готов. После 13 августа кость в горле беспокоит больше западников. Если реально смотреть – мы уже одержали победу и противник говорит о сосуществовании… Не надо, товарищи, уподобляться офицеру, который громко испустил воздух на балу и из‑за этого застрелился… У нас цветущее положение, экономика развивается, – и ставить это все в зависимость от Западного Берлина? Одним словом, сейчас говорить, что мы не выиграем – рано. Мы еще должны нажимать. Я беру худшее – они не пойдут (очевидно, на подписание мирного договора с ГДР. – Прим. авт.). Но уже сейчас соглашаться с тем, что ничего не принесет, рано. Так что эта игра стоит свеч». «У них положение не блестящее, – уверял Хрущев. – Мы еще какие‑то нажимы будем делать, у нас еще ходов много. Сейчас, шутка ли сказать, они настроили бомбоубежищ. Это не от хорошей жизни. Если американцев мы заставили бомбоубежища строить, вы можете представить, что это за положение».