Глава 4

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 

ЗОЛОТОЙ ХЛЕБ 1963 ГОДА

 

Явным признаком победы Хрущева над заболевшим Козловым стала публикация в «Правде» от 17 апреля редакционной статьи «Выдающийся вклад в теорию и практику коммунистического строительства», посвященной выходу в свет очередного сборника статей Н.С. Хрущева. Издание этого сборника «Правда» объявляло «значительным событием в жизни нашей партии и страны. XXII съезд партии был назван «самым выдающимся событием в истории Коммунистической партии Советского Союза и всего мирового коммунистического и рабочего движения».

Вернувшись из отпуска, Хрущев 24 апреля обратился к собранию работников промышленности и строительства. Он особо подчеркивал необыкновенные возможности химического производства и объявил, что этому вопросу будет посвящен один из пленумов ЦК КПСС. Он критиковал преувеличенное внимание к развитию машиностроения. Таким образом, он подчеркивал возврат к тому курсу, против которого выступал Козлов.

Позже, 4 июня, «Правда» сообщила, что Хрущев внес ряд замечаний, направленных на изменение плана хозяйственного развития страны на 1964–1965 годы. При этом Хрущев настаивал на «коренном пересмотре» планов с целью усилить развитие химической промышленности. Вскоре было объявлено, что пленум ЦК КПСС по вопросам идеологии, намеченный на конец мая, перенесен на середину июня.

Тем временем, в конце апреля и значительную часть мая, главное внимание в политической жизни страны уделялось визиту Фиделя Кастро (27 апреля – 2 июня 1963 года). Хрущев делал все возможное, чтобы наладить отношения с Кубой, сильно подпорченные после вывода советских ракет. Впервые в советской истории руководителю иностранного государства была предоставлена возможность выступить с трибуны Мавзолея Ленина на митинге, состоявшемся на Красной площади. 23 мая 1963 года Кастро стал первым руководителем зарубежной страны, которому было присвоено звание Героя Советского Союза. Хрущев сопровождал Кастро в его поездке по стране, по пути объясняя ему мотивы, по которым советское правительство решило столь спешно удовлетворить американские требования.

Подводя итоги визиту Кастро на заседании Президиума ЦК в июне 1963 года, Хрущев утверждал, что в ходе Карибского кризиса была одержана победа над американским империализмом. Новым поводом для демонстрации растущего советского могущества стали очередные запуски космических кораблей. 14 июня стартовал корабль «Восток‑5» с космонавтом В.Ф. Быковским. 16 июня было объявлено, что на орбиту выведен корабль «Восток‑6», на борту которого находится первая в мире женщина‑космонавт Валентина Терешкова. В своем выступлении с трибуны Мавзолея 22 июня, во время торжественной встречи космонавтов, Хрущев читал стихи Некрасова о русских женщинах, отмечал в Терешковой волю и смелость Анки‑пулеметчицы, героинь первых пятилеток Паши Ангелиной, Дуси Виноградовой, Марины Расковой, героинь Великой Отечественной войны Зои Космодемьянской и Лизы Чайкиной. Выражая свое восхищение космонавтами, Хрущев показывал, что открывшаяся в его правление космическая эра рождает новых героев и героинь, продолжая славные традиции советских лет.

Тем временем в Москве состоялся пленум ЦК КПСС по вопросам идеологии. Помимо членов и кандидатов в члены ЦК для участия в работе пленума было приглашено около 2000 деятелей культуры. Теперь, после заболевания Козлова, Хрущев решил укрепить свое положение в Президиуме ЦК, избрав в состав Секретариата своих верных сторонников – Л.И. Брежнева и Н.В. Подгорного. При этом Л.И. Брежнев сохранял пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

Хотя главным докладчиком на пленуме был не Хрущев, а Ильичев, как и на предыдущих встречах с деятелями культуры, Хрущев вел себя как главное действующее лицо, постоянно прерывая выступавших и завершив пленум своим выступлением. В этой речи опять досталось Эрнсту Неизвестному. Хрущев снова вспомнил и коллективное письмо деятелей культуры, подписанное Эренбургом, Роммом и другими. «Я не называю фамилий товарищей, которые подписались под письмом с вредным тезисом об идеологическом мирном сосуществовании. Некоторых из этих товарищей я хорошо знаю. Едва ли они были в нормальном состоянии, когда подписывались под этим письмом… Если подбросить в раствор бетона соль, то никакой связи вы не получите, бетон разрушится. Мирное идеологическое сосуществование – это своего рода соль.

Враги хотят подбросить эту соль в нашу идеологию». Таким образом, авторы письма были объявлены врагами.

А затем Хрущев опять обрушился на одного из соавторов письма – Михаила Ромма: «Среди отдельных работников кинематографии имеются, как говорят, некоторые заскоки, неправильные взгляды на роль кино. В частности, это относится к такому известному и опытному режиссеру, как М. Ромм. Будем надеяться, что он одумается и укрепится на верных позициях». Так как кроме Неизвестного и Ромма почти никто не был подвергнут критике, а Ромм был подвергнут критике дважды, то он не успел «одуматься»: ему стало плохо. Врач, дежуривший на пленуме ЦК в Кремле, поставил ему диагноз: стенокардия. До этого у Ромма никогда не было проблем с сердцем.

Обратив внимание на то, что Хрущев на сей раз избрал мало мишеней для своих разносов, рад исследователей решили, что Хрущев до этого ругал деятелей культуры лишь в угоду Козлову. Но это было не так. Тогда в распоряжении историков не было стенограммы выступления Хрущева на заседании Президиума ЦК 25 апреля 1963 году, состоявшегося уже после начала болезни Козлова. Там Хрущев выражался значительно более откровенно относительно ряда деятелей культуры, чем при очных встречах с ними, и гораздо яснее высказывал свои взгляды в области литературы и театра.

25 апреля Хрущев говорил: «Сложилось такое понятие о какой‑то «оттепели» – это ловко этот жулик подбросил, Эренбург… Вот театр имеет огромное значение… Вот посмотрите, поставили «Ревизор»; кого спросили, кому это нужно? Какую цель преследовали? Вещь хорошая, вещь революционная для своего времени. Я убежден, что это идея Игоря Ильинского, постановка этой пьесы. А Игорь Ильинский брюзжащий человек. Вот вы посмотрите, когда он выступает на какой‑нибудь сцене, какой он репертуар берет на вооружение. Это не Отс, который выступил с такой песней (имелось в виду исполнение Г.К. Отсом песни «Хотят ли русские войны?» на слова Е. Евтушенко, которая понравилась Хрущеву. – Прим. авт.). Это – не Отс, это – Игорь Ильинский. Это брюзжащий, оппозиционно настроенный к нам человек, но сдержанный, сдержанная оппозиция, он на этой позиции находится. И не только он один». Таким образом, с точки зрения Хрущева, исполнение на советской сцене «Ревизора», который изучался в каждой школе, было проявлением брюзгливости, оппозицией к властям. Вероятно, с точки зрения Хрущева, сатирическое изображение коррумпированных властей, даже столетней давности, было вызовом тем властным группировкам, на которые он опирался.

Хрущев продолжал: «Даже Художественный театр, вот поставили "Марию Стюарт". Я два раза видел. Замечательно, но этот спектакль не для нас, а для Тарасовой…[8] Наверное, нигде в мире этот спектакль не идет, кроме нас, а если и идет где, то зачем он нам?! А мы занимаемся. А когда‑то у нас ставили «Бронепоезд», когда‑то там ставили «Хлеб», «Кремлевские куранты». «Любовь Яровая»[9] – это чудесная пьеса, она и сейчас звучала бы лучше, чем «Мария Стюарт». При этом Хрущев забывал, что «Кремлевские куранты» и «Хлеб» сняли из репертуара за прославление в этих пьесах Сталина. Было очевидно, что, несмотря на широкое знакомство с классической драмой, она не имела большой ценности для Хрущева, а стало быть, не должна была демонстрироваться и советским зрителям, вкусы которых стремился формировать Хрущев.

Далее Хрущев перешел к разбору литературы: «Лес» Леонова (имелся в виду роман «Русский лес». – Прим. авт.). Слушайте, нуднейшая вещь… Она довольно противоречивая. Есть там такие места: вот рубят лес, ну хорошо, когда его топорами рубили, а теперь, когда механические пилы, тракторы пришли, мол, ну конечно, жизнь пропала… Слушайте, это говорит человек, который ни черта не понимает в жизни». Видимо, Хрущев не разделял боль русского писателя Леонова за судьбу родного леса. Скорее всего, ему была бы чужда боль Репина и Чехова, переживавших по поводу гибели русских лесов. Наверное, он считал выступления в защиту родной природы вредным делом.

Такое впечатление усиливалось от критики Хрущевым очерка Константина Паустовского, посвященного разработке гравия в черте Тарусы. Писателя возмутило, что каменоломню построили, не учитывая того, что нанесен непоправимый ущерб пейзажу, только потому, что здесь добыча кубометра гравия была дешевле на две копейки. «Говорит, портит ландшафт, – возмущался Хрущев, – красивое место там, березочки растут… Ишь, говорит, две копейки. Эх, ты! Да знаешь ли ты, что такое 2 копейки в миллионах и миллиардах кубометрах! А какая разница, что здесь берут лес, в другом месте… Что такое ландшафт? Ведь это привычка… И тут бы выступить и сказать, как это так, писатель может говорить, – 2 копейки. А вот, если так, на сколько квартир народ получит меньше жилья и насколько удлинятся сроки удовлетворения потребностей народа, когда природа не страдает… Вообще это глупость, реакционная глупость, но это выдается за защитников природы. Он говорит: он выстрелил и убил зайца, и когда заяц умирал, так ногами дрыгал. А сам каждый день жрет говядину. А что такое говядина или баранина? Так это тоже баран когда‑то ногами дрыгал, когда его резали». И хотя Паустовский не осуждал охоту на зайцев, Хрущев, видимо, считал, что он нашел меткий аргумент, чтобы посрамить выступление писателя в защиту окружающей среды.

Неожиданно Хрущев стал ругать и Солженицына, за которого он недавно публично предлагал тосты и собирался наградить Ленинской премией: «Вот Солженицин написал одну дрянную книгу (имелась в виду книга «В круге первом». – Прим. авт.), одну хорошую книгу, теперь, наверное, бросил школу». Голос: «Бросил». Хрущев: «Ну это никуда не годится. И не известно, напишет ли он третью. Вот вам Литфонд. Уже к кормушке, писатель. А он не писатель, а едок, а кормушка – Союз писателей». Ильичев: «Что касается Солженицына, он серьезно болен». Хрущев: «Пусть он болеет как человек, но зачем ему болеть как члену Союза писателей? Ему и так был бы обеспечен надзор и помощь. А теперь – он писатель».

Особый гнев Хрущева вызвали популярные тогда исполнители авторских песен и поэты, выступавшие перед массовыми молодежными аудиториями: «Вот мне и Микоян говорит: "Ты знаешь кто такой Окуджава? Это сын старого большевика". А старый большевик был дерьмом, он был уклонистом, национал‑уклонистом. Так что, конечно, дерьмо… Видимо, это наложило отпечаток на сына. Так мы не должны поддерживать в этом сына и его укреплять. А ты (обращаясь к Микояну) готов поддерживать с этой бандурой, гитарой. Так?» Микоян: «Я не поддерживал. Он просто подражает Вертинскому». Хрущев: «Так мы Вертинского выслали». Голос: «Он потом вернулся». Хрущев: «Он вернулся, а песенки уже не пел».

Тут Хрущев обрушился на Евтушенко: «Вот говорят, кричат – Женя! Женя! Так то кричат 15 тысяч оболтусов. Этих оболтусов на такое население Москвы не трудно собрать. У нас тысячи убийц не раскрытых живет. Зачем им давать трибуну? Это отсутствие руководства и боязнь. Это трусость, что им аплодируют. Так зачем вы собрали? Это – банда. Говорят: там были и хорошие. Хорошие были, а аудитория была на стороне тех, которые против нас выступают. Потому такой подбор был, потому что хорошие, честные люди, стоящие на позициях партийности, не шли туда. Деньги платить, и дерьмо слушать! А это дерьмо шло».

Эти слова Хрущева не оставляют камня на камне от мифа, распространяемого либеральной интеллигенцией и ныне, о том, что благодаря Хрущеву в начале 1960‑х годов стали возможными вечера поэзии и авторской песни. «Дети XX съезда», «романтики оттепели», считавшие, что они стали властителями дум, не подозревали, какую ненависть испытывал Хрущев к ним. Но ненависть Хрущева не ограничивалась «идейно чуждыми» поэтами и их поклонниками. Из его слов ясно, что он также органически не терпел выдающихся современных писателей, вроде Леонова и Паустовского, что он не выносил классику. Из всех видов искусств Хрущев признавал лишь те, которые он мог использовать в чисто политиканских целях для укрепления собственной власти.

Разумеется, подобные речи часто можно услышать от людей гневливых и склонных к крайним суждениям. Но ведь дело в том, что Хрущев произносил свой монолог не дома за обеденным столом, а на заседании Президиума ЦК. Разнос писателей и поэтов увенчался решением Хрущева «создать комиссию в составе Суслова, Ильичева, Сатюкова, Романова, Фурцевой, Степанова, Аджубея…». Потом он решил назвать это Советом по идеологическим вопросам, который должен был заменить существовавшую до сих пор Идеологическую комиссию, которая, по мысли Хрущева, не сумела остановить крамолу. Не исключено, что возмущение Хрущева различными актерами, писателями и поэтами служило определенной политиканской игре: в новом Совете Сатюков и Аджубей, на которых он все больше опирался, получали статус, равный с членом Президиума ЦК и секретарем ЦК Сусловым. Это могло стать для них трамплином для вхождения в Президиум ЦК.

Однако свои эмоции Хрущев оставил для узкого круга. На июньском (1963 г.) пленуме по вопросам идеологии он предпочитал говорить о достижениях страны с 1917 года и перспективах развития СССР. Хрущев опять выразил уверенность в победе над мировым капитализмом. Он заявил: «Что капитализм падет – в этом нет сомнения. Но он падет не сам по себе! Наши успехи будут вдохновлять рабочий класс всех капиталистических стран на более решительную революционную классовую борьбу. А мы им помогали и будем помогать своим примером, строя коммунизм. Народы различных стран, борющиеся за свою независимость, получают нашу помощь, а завтра будут еще больше возможности для оказания помощи и другого рода». Таким образом, строительство коммунизма в СССР для Хрущева представлялось прежде всего способом революционной пропаганды и он считал, что с капитализмом надо покончить экспортом, если не революции, то оружия. Поэтому он не придавал большого значения, насколько реалистичны планы построения коммунизма. Поэтому же он был готов перебрасывать оружие то в Конго, то на Кубу, то на Ближний Восток, надеясь таким образом нанести роковой удар по мировому капитализму. Очевидно, что Хрущев сохранил в душе многие представления, характерные для троцкистов 1920‑х годов. Также возможно, что своей революционной риторикой Хрущев хотел доказать своим китайским оппонентам, что он является последовательным революционером, а не ревизионистом, капитулирующим перед Западом.

Между тем идейный спор двух компартий продолжался. 14 июня руководство КПК направило ЦК КПСС открытое письмо к КПСС, в котором критиковалась позиция руководства КПСС и доказывалась правота китайского руководства. В письме, в частности, говорилось: «Появление ядерного оружия не может остановить наступательный ход истории человечества. Нельзя утверждать, что в связи с появлением ядерного оружия исчезли возможность и необходимость социальных и национальных революций, а основные положения марксизма‑ленинизма о пролетарских революциях и диктатуре пролетариата, о войне и мире, уже устарели и превратились в «догмы». Это письмо не было сначала опубликовано в советской печати, и тогда китайцы предприняли беспрецедентные усилия по распространению его текста в СССР. В огромном количестве тексты письма провозились через границу под видом другого груза и распространялись среди советского населения. Наконец, 14 июля письмо КПК было опубликовано в «Правде» вместе с ответом руководства КПСС, в котором все обвинения китайской стороны отвергались, а руководство КПК обвинялось в раскольнической деятельности.

В этой обстановке 5 июля открылись советско‑китайские межпартийные переговоры. Делегацию КПК возглавлял Дэн Сяопин. В ответ на заявления китайских участников переговоров о том, что Хрущев осквернил память Сталина, тот снова обрушился на покойного с оскорблениями. 19 июля 1963 года в своем очередном выступлении Хрущев объявил, что «нельзя обелить черные деяния периода культа личности… Каждый советский человек, каждый коммунист знает, что знамя, которое некоторые люди хотят поднять, покрыто кровью революционеров, коммунистов, честных трудящихся Советского Союза». (Возможно, что Хрущев вспоминал о знаменах с изображением Сталина, которые проносили на Красной площади 1 мая 1961 года.)

Дэн Сяопин отвергал обвинения Хрущева в адрес Сталина и, в свою очередь, обвинял Хрущева в ошибочной политике в отношении американского империализма. Он заявил, что Хрущев хватается за любую соломинку, которую протягивают ему Эйзенхауэр или Кеннеди, а затем, когда следует провал мирного соглашения, Хрущев приходит в ярость, доводит ситуацию в мире до острейшего кризиса, а интересы всего социалистического лагеря оказываются под угрозой. 20 июля переговоры были прерваны.

Усугублявшийся конфликт с Китаем, разрыв с Албанией дополнялся и ухудшением отношений с Румынией. 7 июня на заседании Президиума ЦК констатировалось, что Румыния заняла особую позицию в советско‑китайском конфликте, и утверждалось, что руководители Румынии «взяли курс на автаркию». 24 июня Хрущев выехал в Бухарест. Грубыми окриками он пытался «призвать к порядку» руководителя Румынии Г. Георгиу‑Дежа, но его поведение имело обратный эффект. Румыния начала постепенно отдаляться от СССР.

Впрочем, к этому времени стало очевидным, что Хрущев считал, что главным во внешней политике страны являются ее отношения с США. 5 августа 1963 года был подписан договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах (в атмосфере, космическом пространстве и под водой). Это соглашение не остановило процесс разработки ядерного оружия с помощью подземных испытаний. В то же время договор создавал препятствия для проведения испытаний в воздухе странами, которые еще не создали своего ядерного оружия. Среди таких стран был и Китай. Сразу же после подписания этого договора китайские руководители обрушились с резкой критикой против него. СССР ответил на это контрпропагандой.

В советской пропаганде договор о частичном запрете ядерных испытаний изображался как крупная победа политики мирного сосуществования государств с различными системами. Это событие вместе с новыми успехами в освоении космоса, а также надеждами на то, что ускоренное развитие химической промышленности создают возможности для решительного рывка в развитии советского хозяйства, особенно сельского, рождали атмосферу уверенности в будущем. Настроения оптимизма были характерны для большинства советских людей тех лет и отмечались многими иностранцами. Так, английские и американские квакеры, прибывшие в нашу страну в августе 1963 года, рассказывали, что по пути в СССР они проезжали через Чехословакию, где почти все их собеседники выражали недовольство существующими порядками. (Очевидно, что условия, породившие «пражскую весну» 1968 года, медленно, но верно созревали.) «У вас же, – говорили англичане и американцы, – почти все, с кем мы беседовали, включая случайных прохожих, хвалили строй, политику страны и правительство».

Разумеется, такие ответы отражали не только оптимизм советских людей, но и типичное для тогдашнего времени желание советских людей продемонстрировать свой патриотизм в беседах с иностранцами. В то время мало кто из советских людей догадывался, что их патриотизм и оптимистическое настроение вскоре подвергнутся серьезному испытанию. Страну поразила очередная для наших климатических условий тяжелая засуха. За 1963 год было собрано 107,5 миллиона тонн зерна, то есть почти в полтора раза меньше, чем в 1962 году. По производству зерна страна откатилась на уровень 1955 года. Так как сразу же были введены ограничения на использование зерна для корма скота, то начался забой коров. В результате производство мяса увеличилось, но надои молока снизились до 61,2 миллиона тонн, то есть ниже уровня 1959 года. Заверения Хрущева, что страна надежно решила хлебную проблему, что она может легко обогнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения, оказались несостоятельными.

По словам А. Аджубея, «в 1963 году начали ощущаться… перебои с хлебом. В газету («Известия») шел немалый поток писем по этому поводу. Я созвонился с главным редактором «Правды» Павлом Алексеевичем Сатюковым, и мы решили направить выдержки из таких писем в ЦК. Последующие события носили более чем драматический характер». Писатель Е. Носов писал: «Осенью 1963 года хлебозаводы прекратили плановую выпечку батонов и булок, закрылись кондитерские цехи. Белый хлеб выдавали по заверенным печатью справкам только некоторым больным и дошкольникам». В хлебных магазинах были установлены ограничения на продажу хлеба в одни руки и продавались лишь батоны сероватого хлеба, который готовили с примесью гороха.

А. Аджубей писал: «Хрущев предлагал (и, возможно, это было разумным) ввести на какой‑то срок карточки, чтобы прекратить скармливание хлеба скоту. Но престижные соображения перевесили. Решили закупить некоторое количество зерна за рубежом». Было закуплено 9,4 миллиона тонн зерна, то есть 10% от ежегодного валового сбора. Закупки были произведены не за счет доходов от нефти и газа, которые еще были не столь велики, а за счет золота. Значительная часть потребляемого хлеба стала золотой.

Хотя Аджубей утверждал, что «шок прошел быстро», это было не так. Е. Носов более точно оценил положение в стране и отношение советских людей к происходившим событиям: «Над страной нависла угроза карточной системы. Одним словом, приехали… "Боярская шапка" оказалась не по "нашему Сеньке". Предупреждение художника Пластова о вопиющем невнимании к селу и его заботам, высказанное им в своеобразной манере на собрании творческой интеллигенции в ЦК КПСС в марте 1963 года, сбывалось. Поскольку кризис разразился через два года после опубликования проекта Программы КПСС, обещавшей коммунизм для нынешнего поколения советских людей, доверие к Хрущеву и его обещаниям оказалось сильно подорванным. Тогда несколько неграмотно переиначили слова популярной песни: "Пусть всегда будет мясо, пусть всегда будет хлеба!"»

Понимая, что неурожай может стать поводом для внешнеполитического наступления Запада на СССР, Хрущев заявлял, что враги «злорадствуют, что у нас сложился неблагоприятный сельскохозяйственный год и поэтому, мол, можно предъявить Советскому Союзу политические требования, встать ему коленом на грудь. К этому призывают такие наиболее реакционные и озлобленные враги социализма, как Аденауэр и другие ему подобные. Они прямо заявляют, что нужно, мол, предъявить Советскому Союзу политические условия, прежде чем продавать пшеницу или поставлять химическое оборудование. Не пытайтесь диктовать Советскому Союзу политических условий, как говорится, не на того напали!»

Хрущев искал выхода с помощью химизации сельского хозяйства. Он вновь подчеркивал решающую роль химической промышленности. В декабре 1963 года состоялся пленум ЦК КПСС, на котором он выступил с докладом «Ускоренное развитие химической промышленности – важнейшее условие подъема сельскохозяйственного производства и роста благосостояния народа». В своем заключительном слове 13 декабря Хрущев заявил: «Химическая промышленность выдвигается сейчас на первый план в народном хозяйстве потому, что применение химических продуктов и синтетических материалов дает возможность осуществить преобразования в ведущих сферах материального производства… Если бы был жив В.И. Ленин, то, видимо, сейчас сказал бы примерно так: коммунизм – есть Советская власть плюс электрификация всей страны плюс химизация народного хозяйства». Одновременно Хрущев вновь атаковал школу травопольного земледелия академика В.Р. Вильямса и противопоставлял ей школу академика Д.Н. Прянишникова.

Кроме того, Хрущев старался найти новых руководителей, способных вывести сельское хозяйства из тяжелого положения. Декабрьский пленум вывел председателя Совета министров Украины В.В. Щербицкого из состава кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС. На его место был избран первый секретарь ЦК КП Украины П.Е. Шелест, рекомендованный Хрущеву Подгорным. Вскоре Щербицкий был снят с поста Председателя Совета министров Украины. В январе 1964 года Хрущев во время пребывания в Беловежской пуще поссорился с кандидатом в члены Президиума ЦК и первым секретарем ЦК КП Белоруссии и заявил, что его надо заменить.

Боясь за свое положение, многие местные руководители старались скрыть очевидные провалы в выполнении государственных планов. Аджубей вспоминал, как во время поездки с Хрущевым в 1963 году он стал свидетелем типичной сцены тех лет: «Поезд подходил к Воронежу рано утром и километров в ста от города сделал последнюю остановку. В вагон к журналистам вошел собственный корреспондент «Правды». Мы стояли у окон, разглядывая чуть припорошенные снегом дали, и кто‑то обратил внимание на странные волны, чередовавшиеся по земле в строгой последовательности. Корреспондент «Правды» пояснил, в чем дело. Не успели убрать кукурузу и, зная, что здесь проедет Хрущев, вывели в поле тракторы, стальными рельсами, как волоком, примяли стебли к земле, чтобы «замаскировать» неубранный урожай». Об этом Аджубей рассказал Хрущеву, а тот «в присутствии сотен работников сельского хозяйства ряда областей рассказал об этой истории».

Однако разносы Хрущева и отставки видных руководителей не оказывали воздействия на руководителей совхозов и колхозов, научившихся скрывать свои неудачи от начальства и преувеличивать свои успехи. Просто после нашумевшего случая с «уборкой» кукурузы рельсами, делать это стали искуснее. Я помню, что в ходе работы в одном из подмосковных совхозов в середине 1960‑х годов, нам, сотрудникам ИМЭМО, однажды объявили, что сегодня мы займемся «политической работой». Нас привезли на свекольное поле. Оказалось, что «политический» характер уборки свеклы состоял в том, что мы должны были тщательно убрать лишь ту часть поля, которая хорошо просматривалась с Симферопольского шоссе. Нам пояснили: «Тут ездит начальство».

Анекдоты о Хрущеве становились все злее. В одном из них пародировалась типичная газетная заметка тех лет о встрече Хрущева с колхозниками. «Как дела, колхозники?» – шутит Никита Сергеевич. «Хорошо идут дела», – шутят колхозники. Другой анекдот пародировал репортажи о беседах с колхозниками, в ходе которых Хрущев постоянно прерывал ораторов вопросами о том, не могут ли они добиться еще больших трудовых успехов. В этом анекдоте Хрущев задавал председателю колхоза вопросы, не может ли его колхоз еще больше сдать молока и всякий раз увеличивал количество возможных надоев. «Можем», – неизменно отвечал председатель. Однако, когда Хрущев назвал особенно крупную цифру, председатель ответил решительно: «Нет, не можем!» – «Почему?» – спрашивал Хрущев. «А тогда одна вода будет», – был ответ.

В третьем анекдоте рассказывалось, как сотрудник КГБ пришел на дачу Хрущева, чтобы проинформировать его об анекдотах о нем. По пути к особняку сотрудник пришел в восторг от ухоженной усадьбы Первого секретаря и в начале беседы заметил: «Хорошо живете, Никита Сергеевич!» – «Ну, скоро все советские люди будут так жить», – ответил Хрущев. «Так кто же из нас будет анекдоты рассказывать: вы или я?» – изумился сотрудник КГБ.