Глава 5

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 

ЗАГОВОРЩИКИ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

 

Насмешки над Хрущевым отражали растущее недовольство им во всех слоях советского общества. Семичастный вспоминал: «В конце 1963 года ропот и критические реплики уже раздавались и на высшем уровне. Не настолько, правда, громко, чтобы долетать и до ушей Хрущева, однако говорили уже не шепотом и не за закрытыми дверями, как раньше. Критики Хрущева считали, что высший партийный и государственный руководитель все больше отклоняется от правильного пути. Он уже не прислушивался к окружающим, зазнался. Те самые люди, которые с воодушевлением помогали ему вначале, славили его, ныне, наоборот, всеми силами старались его неутомимый натиск притормозить, и даже в моем присутствии (то есть в присутствии председателя КГБ. – Прим. авт.) они не замолкали. Первыми из членов Политбюро (Президиума ЦК. – Прим . авт.) стали обсуждать создавшееся положение. Второй человек в партии Леонид Ильич Брежнев и секретарь Центрального Комитета Николай Викторович Подгорный: с Хрущевым уже невозможно работать – таков был их вывод». В.В. Гришин уточнял: «Идейным… вдохновителем этого дела являлся Н.В. Подгорный… Практическую работу по подготовке отставки Н.С. Хрущева вел Л.И. Брежнев».

Оба принадлежали к тем людям, которым больше всего доверял Хрущев. Вероятно, как это часто бывает с подозрительным человеком, Хрущев, уверовал в свою способность разгадывать тайные замыслы окружавших его людей, а потому проявил слепоту в отношении Брежнева и Подгорного. Возможно, что Хрущев исходил из того, что он, победивший Берию, Молотова, Маленкова и других, а также покойного Сталина, успешно сражавшийся с мировыми лидерами, был на голову выше Брежнева и Подгорного. Есть немало свидетельств того, что Хрущев на людях пренебрежительно относился и к тому, и к другому. Хрущев, который при Сталине, старался изображать из себя простачка, не замечал, что другие также могут прикидываться простачками.

Правда, утверждению Семичастного о том, что инициаторами заговора были Брежнев и Подгорный, противоречит версия Бурлацкого. Ссылаясь на слова Демичева, Бурлацкий утверждал: «Свержение Хрущева готовил вначале не Брежнев… На самом деле начало заговору положила группа «молодежи» во главе с Шелепиным. Собирались они в самых неожиданных местах, чаще всего на стадионе Лужники во время футбольных состязаний. И там сговаривались. Особая роль отводилась Семичастному… Его задача заключалась в том, чтобы парализовать охрану Хрущева». Однако, вероятно, встречи Шелепина, Семичастного и других, в ходе которых они обсуждали планы отстранения Хрущева от власти, вряд ли привели бы к успеху, если бы эти идеи не разделяли другие руководящие деятели страны. По словам Сергея Хрущева, «в период января – марта 1964 года в Секретариате ЦК сформировалась оппозиция Хрущеву, в которой объединились Подгорный, Брежнев, Полянский и Шелепин». Судя по воспоминаниям В.В. Гришина и первого секретаря Московского горкома КПСС Н.Г. Егорычева, на раннем этапе в заговор был вовлечен секретарь ЦК КПСС П.Н. Демичев.

Судя по последующим событиям в подготовке заговора против Хрущева принимал активное участие также Н.Г. Игнатов, выведенный из состава Президиума ЦК в октябре 1961 года, но сохранивший пост Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. Этот пост позволял Игнатову иметь тесные деловые контакты с руководителями всех областей и автономных республик РСФСР, а также с руководителями других союзных республик, не возбуждая особых подозрений. Видимо, на каком‑то этапе все стремившиеся к отстранению Хрущева, соединили свои усилия.

По словам Семичастного, первыми стали «прощупывать почву вокруг себя» Брежнев и Подгорный. Член Президиума ЦК и председатель Совета Министров РСФСР Г.И. Воронов вспоминал: «Все это готовилось примерно с год. Нити вели в Завидово, где Брежнев обычно охотился. Сам Брежнев в списке членов ЦК ставил против каждой фамилии плюсы (кто готов поддержать его в борьбе против Хрущева) и минусы. Каждого индивидуально обрабатывали». На вопрос, обрабатывали ли его, Воронов ответил: «Целую ночь». Говоря о действиях Брежневе и Подгорного, Семичастный писал: «Будучи опытными людьми, они понимали, что, не обеспечив себе поддержку КГБ, им не удастся осуществить свой замысел – произвести замену главы государства и первого секретаря ЦК КПСС. Когда в один прекрасный день я вошел в кабинет Брежнева, то сразу заметил, что Леонид Ильич чувствует себя более неуверенно, чем когда‑либо раньше. Он пошел мне навстречу, пригласил сесть и начал разговор издалека. Очень осторожно и сверх меры мягко. "Как ты сам понимаешь, чувствуешь и видишь, положение в стране трудное, – начал он на ощупь. – Запустили мы заботу о простом народе, забросили партийный актив; много проявлений несогласия". Отношения, которые сложились у нас с ним до той поры, были приятельскими, но в определенной мере и официальными, так, что идти прямо к сути дела он не мог. Поэтому остановился именно там, где и намеревался: надо созвать пленум Центрального Комитета и освободить Никиту Сергеевича от его поста».

Семичастный вспоминал: «Я отреагировал так, как в тот момент считал правильным: по сути дела – никак. Сказал, что надо подумать, все взвесить, посоветоваться, а уже потом решать. На том мы и разошлись. Однако мне самому для размышлений много времени не требовалось. Я понимал, о чем идет речь, и внутренне разделял стремление добиться перемен». Получалось, что и учитель Хрущева Каганович, и его ученик Семичастный, в разное время пришли к одному и тому же выводу: пребывание Хрущева на высших постах опасно для страны.

По словам Семичастнрго, его «следующий разговор с Брежневым проходил уже при участии членов Политбюро (Президиума ЦК. – Прим. авт.) Подгорного и Шелепина. Предмет обсуждения был намного конкретнее: обсуждались практические вопросы обеспечения всей акции со стороны КГБ. Согласно результатам предварительных разговоров главных действующих лиц и одновременно высших деятелей антихрущевской оппозиции Брежнева и Подгорного предложение о замене первого секретаря должно было получить значительную поддержку у большинства членов ЦК, а также в самом Президиуме. Оставались еще два момента: определить время, место и способ действий и одновременно получить поддержку плана со стороны министра обороны Малиновского. Никому не хотелось оказаться под конец в положении Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Хрущев все же был Верховным Главнокомандующим, и хотя открытое столкновение с ним было в высшей степени неправдоподобным, тем не менее и такой вариант до последней минуты исключать было нельзя».

Каждый из участников заговора старался вовлечь в него как можно больше сторонников. Егорычев вспоминал: «В 1964 году меня пригласил к себе Демичев… Он отвел меня к окну и сказал: "Знаешь, Николай Григорьевич, Хрущев ведет себя неправильно". И очень разволновался. Я говорю: "Петр Нилович, да не волнуйтесь вы, я давно вижу, что он ведет себя не так, как надо. И этот вопрос нам надо как‑то решать"». В свою очередь «новообращенные» также принимались вербовать новых сторонников. По его словам, Н.Г. Егорычев «вел беседы с членами ЦК, жившими и работавшими в Москве. Президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш, например, ответил, что готов хоть сегодня выйти на пленум и сказать, что не согласен с тем, что делает Хрущев».

Пока члены ЦК сговаривались об отстранении Хрущева от власти, в феврале 1964 года был созван очередной пленум ЦК КПСС. Доклад на нем делал новый министр сельского хозяйства И.П. Воловченко. Сергей Хрущев так характеризовал нового министра: «Еще недавно директор совхоза, он сделал головокружительную карьеру. На одном из недавних совещаний он удачно выступил, рассказал о больших достижениях возглавляемого им хозяйства, внес отдельные предложения. Отец ухватился за него. Одну из причин наших неуспехов в сельском хозяйстве он видел в забюрокраченности руководства, в отрыве от живого дела. Ему представлялось, что появление человека от «земли» может в корне изменить ситуацию. Так Воловченко стал министром. Однако чуда не произошло. И вот теперь он делал доклад с пышным заголовком «Об интенсификации сельскохозяйственного производства на основе широкого применения удобрений, развития ирригации, комплексной механизации и передового опыта для быстрейшего увеличения производства сельскохозяйственной продукции».

Судя по названию доклада Хрущев по‑прежнему возлагал главные надежды на «индустриализацию» сельского хозяйства, особенно на ее химизацию. Это вновь проявилось во время посещения Хрущевым Казахского научно‑исследовательского института зернового хозяйства в Шортандах в августе 1964 года. «В шестьдесят четвертом, – вспоминал М. Петров, – целина казалась безнадежно больной». Тогда ученые института выступили за возврат к древнему способу восстановления плодородия земли – парам. Руководитель института А. Бараев доказывал: «Если даже в ближайшие пять лет дадут достаточное количество гербицидов, удобрений и интенсидов, то даже через пять лет останется еще фактор пара, который навряд ли будет компенсирован, – это влагонакопление». Однако Хрущев решительно выступил против этого. Он поставил под сомнение вывод ученых держать под парами пятую, а то и четвертую часть всей пашни. Его позиция привела бы к дальнейшему разрушению целинных земель.

К этому времени трудности возникли не только в сельском хозяйстве страны. Расчет Хрущева на установление отношений добрососедского сотрудничества с США в значительной степени строился на его уверенности в возможности добиваться взаимовыгодных отношений с Джоном Кеннеди. В письме Кеннеди от 27 июля 1963 года он ставил вопрос о необходимости подписать договор о ненападении между НАТО и Организацией Варшавского договора. После подписания соглашения о запрещении ядерных взрывов в трех средах Хрущев заявил Раску о необходимости решить берлинский вопрос. В своей беседе с Добрыниным от 26 августа Хрущев говорил о том, что следует вести переговоры о предотвращении внезапного нападения и запрещении средств массового уничтожения в космосе. Однако надежды многих людей в мире, что любые, даже самые острые международные конфликты, могут быть разрешены благодаря взаимопониманию между Хрущевым и Кеннеди, а также надежды самого Хрущева на то, что ему удастся наладить отношения с США с помощью Кеннеди, оказались недолговечными. 22 ноября 1963 года Хрущев узнал про выстрел в Далласе. Говорят, что он был в шоке.

Новый президент США Л.Б. Джонсон представлял более консервативную часть правящей демократической партии. Возникала опасность, что новый президент не будет придерживаться договоренностей относительно Кубы. Одновременно правительство Джонсона значительно активизировало помощь сайгонскому режиму в Южном Вьетнаме, а в августе 1964 года под предлогом инцидента с американским военным судном в Тонкинском заливе приступило к бомбардировкам Демократической Республики Вьетнам. Резкое ухудшение отношений СССР с Китаем не позволяло оказать быструю и эффективную помощь Северному Вьетнаму. Хрущев, который прежде был готов прийти на помощь Сирии, Ираку, Кубе, Конго, Индонезии, теперь вынужден был молча наблюдать, как бомбят территорию союзника по социалистической системе.

На фоне все более ухудшавшихся дел внутри страны и за ее пределами все шире распространялся культ личности Хрущева. Каждая газета, каждый киножурнал «Новости дня», каждая телепередача новостей открывались сообщениями о Хрущеве. Значительная часть газетных полос отводилась чуть ли не ежедневным публичным выступлениям Хрущева, подробным описаниям его встреч с трудящимися страны, иностранными гостями. Портреты Хрущева были отпечатаны в школьных учебниках с соответствующими хвалебными статьями, их можно было увидеть во всех государственных учреждениях, школах, вузах, заводских управлениях и правлениях совхозов и колхозов. Его огромные фотоизображения красовались на центральных улицах и площадях городов. Сергей Хрущев вспоминал: «Подготовили выпуск красочных альбомов с фотографиями Хрущева: до войны, на войне, после войны… В каждом выступлении к месту и ни к месту упоминался отец». Хотя Сергей Хрущев в своих воспоминаниях утверждал, что и он, и его отец были удивлены и возмущены, когда во время поездки на Кременчугскую ГЭС они обнаружили, что поселок энергетиков был назван «Хрущев», в искренность их удивления и возмущения трудно поверить. Не надо было ехать на эту ГЭС, а достаточно было взять любой географический атлас или карту СССР, чтобы увидеть название этого города. Оно сохранилось несмотря на переименование в соответствии с указом 1957 года городов и населенных пунктов, названных в честь других членов советского руководства, и это было известно всем советским людям.

К этому времени трижды Герой Социалистического Труда Хрущев стал лауреатом Международной Ленинской премии мира. Книге о его поездке в США в 1959 году было присвоена Ленинская премия. В.В. Гришин замечал: «Поездки в зарубежные страны всей семьей (с детьми, зятем и внуками), показ этих поездок по телевидению, освещение в печати, присвоение сыну Сергею в 27 лет звания Героя Социалистического Труда… – все это порождало критику в его адрес, слухи, анекдоты».

В обстановке растущего прославления Хрущева было отмечено его семидесятилетие. Сергей Хрущев таким запомнил 17 апреля 1964 года: «Поздравления в тот день начались с утра. Весь дом проснулся от грохота – охрана затаскивала в столовую большой радио‑телекомбайн производства рижского завода. На боку металлическая табличка с дарственной надписью – подарок от товарищей по работе в ЦК и Совете Министров… Весеннее утро было солнечным. К 9 часам утра стали съезжаться с поздравлениями гости: родственники, члены Президиума и секретари ЦК. Другого времени не было – оставшийся день был отдан официальным мероприятиям и расписан по минутам… Вновь прибывающие приходили в гостиную, собирались кучками, обменивались новостями, шутили. Никто не курил, поскольку отец не выносил табачного дыма. Виновник торжества запаздывал. Наконец улыбающийся, нарядно одетый отец появился на залитой солнцем дубовой лестнице. Гости двинулись навстречу. Рукопожатия, пожелания здоровья и счастья – словом, все как обычно, независимо от ранга юбиляра. Брежнев расцеловал отца. Понемногу суета улеглась. Отец пригласил всех в столовую. Большой стол был празднично накрыт».

Первым выступил Брежнев. Он зачитал коллективное поздравление от имени всех членов Президиума ЦК, кандидатов в члены Президиума, а также секретарей ЦК. Хотя Ф.Р. Козлов подписал поздравление, его не было на церемонии, так как он лежал в больнице. В поздравлении, в частности, говорилось: «Ваша кипучая политическая и государственная деятельность, огромный жизненный опыт и мудрость, неиссякаемая энергия и революционная воля, стойкость и непоколебимая принципиальность снискали глубокое уважение и любовь к Вам всех коммунистов, всех советских людей. Мы счастливы работать рука об руку с Вами и брать с Вас пример ленинского подхода к решению вопросов партийной жизни и государственного строительства, быть всегда вместе с народом, отдавать ему все свои силы, идти вперед и вперед к великой цели – построению коммунистического общества… Мы считаем, наш дорогой друг, что Вами прожита только половина жизни. Желаем Вам жить еще по меньшей мере столько же, и столь же блистательно и плодотворно. Сердечно обнимаем Вас в этот знаменательный день». Сергей Хрущев писал: «Леонид Ильич расчувствовался, смахнул слезу и обнял Никиту Сергеевича. Все подходили, чокались, говорили подходящие к случаю фразы».

Затем Брежнев произнес вторую речь, которая была опубликована на первых полосах всех центральных газет страны: «Дорогой Никита Сергеевич! Не могу скрыть своей радости и волнения в связи с поручением Центрального Комитета партии и Президиума Верховного Совета СССР вручить Вам в знаменательный день Вашего 70‑летия заслуженную награду – орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза… Советские люди всегда будут благодарны Вам за то, что, став у руля партии, Вы проявили мужественную инициативу в разоблачении культа личности Сталина и возглавили огромную работу по устранению его вредных последствий в различных областях жизни. В стране восстановлены ленинские нормы партийной и общественной жизни, возродился бессмертный дух Ленина во всей его чистоте и правдивости… Позвольте от имени всех присутствующих сердечно поздравить Вас и пожелать Вам и в дальнейшем так же плодотворно, с такой же кипучей энергией служить великому делу Ленина, добиваясь все новых и новых побед в борьбе за счастье народов, за мир, за коммунизм».

Никто не догадывался, что произносивший эти речи, а также некоторые из соавторов торжественного адреса уже не один месяц разрабатывали планы отстранения юбиляра от власти. Семичастный, присутствовавший на этом приеме, вспоминал: «Тех, кто знал в тот момент, что семидесятилетие Хрущева станет его последним торжеством на посту высшего государственного и партийного деятеля, было пока не очень много. Я же относился к группе посвященных. Я слушал оды в честь юбиляра, неумеренные восхваления, в частности, Брежнева, и пытался одновременно читать по лицам, что же на самом деле все эти люди чувствуют. Вел я внутренний разговор и со своей собственной совестью. Это правда, что Н.С. Хрущев во многом мне в жизни помог. И я никогда не забывал всего, что он для меня сделал. Мое тогдашнее неприятие касалось лишь его более позднего политического развития, а именно оно заслуживало и неприятия, и отзыва с должности».

В ответ на выступления Брежнева Хрущев поблагодарил собравшихся. А затем он произнес слова, в которых можно увидеть невольное предвидение им скорого конца своей политической карьеры: «Должен сказать, когда человеку 70 лет, то если давать ему очень большие авансы, можно, так сказать, не получить полной оплаты за аванс. (Веселое оживление в зале.) Почему? Потому что времени не так много дано человеку, чтобы расплатиться за все, что ему говорят в его юбилейную дату… Смерть для некоторых политических деятелей иногда наступает раньше их физической смерти… В день моего семидесятилетия вы мне говорите добрые слова, как бы даете аванс на будущее. Но я хотел бы сказать, что не от меня все зависит. Я работаю в коллективе». Казалось, что Хрущев предчувствовал, что скоро он лишится возможности работать в этом коллективе, а, стало быть, и возможности заниматься государственной деятельностью.

Чествования и награждения Хрущева не ограничились этим. В 4 часа дня юбилейные торжества были продолжены в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. Теперь А.И. Микоян произнес слова приветствия и еще раз огласил коллективное письмо от имени членов советского руководства. Потом приветственные выступления руководителей союзных республик (заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР А.П. Кириленко, первого секретаря ЦК КП Украины П.Е. Шелеста, первого секретаря ЦК КП Белоруссии К.Т. Мазурова и других) чередовались с выступлениями глав иностранных делегаций: от Болгарии выступил Т. Живков, от Венгрии – Я. Кадар, от Германской Демократической Республики – В. Ульбрихт, от Монгольской Народной Республики – Ю. Цеденбал, от Польши – В. Гомулка, от Чехословакии – А. Новотный, Румынии – И. Маурер, от Финляндии – У. Кекконен, от Ганы – специальный представитель президента этой страны Кваме Нкрума. В чехословацкой делегации находился будущий лидер «пражской весны», а тогда первый секретарь Компартии Словакии Дубчек. До этого некоторые из руководителей делегаций вручили Хрущеву высшие награды своих стран. Антонин Новотный вручил Хрущеву орден Белого льва с Золотой цепью, И. Маурер – Звезду Румынской Народной Республики первой степени, Цеденбал – орден Сухэ‑Батора, Ульбрихт – орден Карла Маркса. Живков объявил о присвоении Хрущеву звания Героя Народной Республики Болгарии и вручил ему орден Георгия Димитрова. Те руководители, которые не наградили Хрущева в этот раз, успели его наградить ранее.

В последующие дни в центральных газетах были опубликованы многочисленные приветствия в адрес Хрущева от партийных руководителей, глав государств и правительств многих стран мира, включая Фиделя Кастро, премьер‑министра Англии А. Дугласа‑Хьюма, президента Индии С. Радхакришнана, главы государства Камбоджи Нородома Сианука, премьер‑министра Кении Джомо Кениаты. Приветствие было и от Генерального секретаря ООН У Тана. Среди этих посланий выделялось поздравление от руководства Компартии Китая, подписанное Мао Цзэдуном, Лю Шаоци, Чжу Дэ и Чжоу Эньлаем. После приветственных слов в адрес Хрущева в послании было сказано: «Если только мы будем стоять на марксистско‑ленинской позиции, то империалисты и реакционеры различных стран во главе с США, говоря по существу, никогда не ослабят своих усилий в проведении антисоветской, антикитайской, контрреволюционной и антинародной политики… Хотя между нами существуют ныне разногласия по целому ряду принципиальных вопросов марксизма‑ленинизма и сложилась такая обстановка, когда отсутствует сплоченность, но мы твердо убеждены, что это лишь временное явление. В случае возникновения в мире крупных событий, КПК и КПСС, КНР и СССР и народы наших стран будут стоять плечом к плечу и совместно бороться против общего врага. Пусть империалисты и реакционеры содрогаются перед нашей сплоченностью. Они неизбежно потерпят крах».

Многочисленные знаки уважения к Хрущеву, высказанные в день его рождения, свидетельствовали прежде всего о великом положении нашей страны в мире. В то же время не было сомнений и в том, что Хрущев воспринимался как неоспоримый руководитель Советского Союза, пользовавшийся огромным авторитетом как среди друзей СССР, так и среди его врагов. После столь торжественного празднования 70‑летия, стольких приветствий и наград, после столь проникновенных слов Брежнева и его коллег в адрес Хрущева смещение его было бы трудно объяснить порочностью его политики. Поэтому Брежнев стал настаивать на физическом устранении Хрущева. В этом случае можно было бы избежать объяснений причин его отстранения от власти. Эти предложения Брежнев стал высказывать во время поездки Хрущева в Египет.

Семичастный вспоминал: «Было предложено Брежневым: "Может, отравить его?" Тогда я сказал: "Только через мой труп. Ни в коем случае. Никогда я на это не пойду"». Тогда Брежнев, по словам Семичастного, предложил «устроить авиационную катастрофу при перелете из Каира в Москву». Как вспоминал Семичастный, Брежнев говорил: «Самолет стоит на чужом аэродроме, в чужом государстве. Вся вина ляжет на иностранные спецслужбы». Семичастный возражал: «С Хрущевым летает преданный ему экипаж. Первый пилот – генерал Цыбин, вы знаете, начал летать с ним еще подполковником в сорок первом. Прошел всю войну. Да и как вы все это представляете? Мирное время. Кроме Хрущева в самолете Громыко, Гречко, команда и, наконец, наши люди – чекисты. Этот вариант абсолютно невыполним». Между тем ничего не подозревавший Хрущев вместе с членами своей делегации и членами своей семьи пересекал водные просторы Черного и Средиземного морей на борту теплохода «Армения».

Сергей Хрущев вспоминал: «Еще в день приезда президент Насер объявил о награждении отца орденом Ожерелье Нила, которым отмечали за особые заслуги, и то чрезвычайно редко… Возникла проблема: каким советским орденом можно наградить президента Насера и командующего вооруженными силами маршала Мухаммеда Амера… Отец, долго не раздумывая, принял представление о присвоении звания Героя Советского Союза президенту Насеру и – по предложению маршала Гречко – маршалу Амеру… В Москву ушла соответствующая шифровка, и вскоре был получен положительный ответ в виде Указа Президиума Верховного Совета СССР за подписью Брежнева. Привезли и запечатанный сургучными печатями сверток с наградами. В торжественной обстановке отец вручал ордена Насеру и Амеру». Из этого рассказа следует, что решение о наградах Насера и Амера решалось лишь после прибытия Хрущева в Египет.

Шелепин же утверждал, что до отъезда Хрущева в Египет Президиум ЦК принял решение наградить Насера орденом «Дружбы народов», но Хрущев нарушил это решение. Хрущев, очевидно, не понимал отношения советских людей к званию Героя Советского Союза. Считалось, что такого звания заслуживают лишь люди, проявившие чудеса героизма в мирной жизни или совершившие воинский подвиг в боях за Родину. Первыми Героями Советского Союза были летчики, спасавшие с риском для жизни участников экспедиции «Челюскина», пилоты, впервые перелетевшие через Северный полюс. Затем героями стали мужественные воины Великой Отечественной войны, сражавшиеся под Сталинградом, форсировавшие Днепр, штурмовавшие Берлин, партизаны «Молодой Гвардии» и Зоя Космодемьянская, Александр Матросов и Николай Гастелло, космонавты СССР. Как известно, И.В. Сталин наотрез отказался принять это звание после того, как оно было ему присвоено в июне 1945 года. Он возмущался: «Я не ходил в атаку с винтовкой наперевес!»

Как указывалось ранее, первым руководителем зарубежной страны, которому было присвоено звание Героя Советского Союза, стал Фидель Кастро. Награждение популярного Фиделя приветствовали в СССР. Во‑первых, потому что он, руководитель и участник штурма крепости Монкады и победоносного народного восстания против коррумпированного диктатора, был олицетворением революционного героизма, в духе которого были воспитаны несколько поколений советских людей. Во‑вторых, потому что в трудные дни Карибского кризиса Фидель Кастро олицетворял героизм кубинцев, стоявших рядом с советскими воинами.

Однако поскольку президент Алжира Бен Белла также олицетворял революционный героизм своего народа, Хрущев присвоил и ему звание Героя Советского Союза. Вероятно, это было лишним. Во‑первых, в отличие от Кубы, Алжир не был столь близок к СССР. Сотрудничество Алжира и СССР не прошло через горнило таких испытаний, через какие прошла кубино‑советская дружба. Во‑вторых, о Бен Белле было мало известно в СССР и он не казался личностью, заслуживающей звания «Героя», а уж тем более «Советского Союза». Но, присвоив Бен Белле звание Героя Советского Союза, Хрущев создал опасный прецедент. Теперь любой лидер стран Азии, Африки и Латинской Америки, объявлявший себя революционером, мог претендовать на звание Героя Советского Союза. Хотя подавляющее большинство советских людей, кроме ярых поклонников Израиля, не испытывало неприязни ни к Насеру, ни к Амеру, их возмущение награждением двух руководителей Египта золотыми звездами Героя Советского Союза было велико и лишь усилило недовольство Хрущевым.

Во время пребывания в Египте Хрущев принял участие в торжественном пуске Асуанской плотины, построенной на советские средства и с помощью советских специалистов. Помимо Хрущева и Насера в церемонии пуска плотины приняли участие президент Алжира Бен Белла, президент Йемена Ас‑Саляль и президент Ирака Ареф. Последний пришел к власти в феврале 1963 года в результате военного переворота, в ходе которого был убит руководитель Ирака Абдель Касем и расстреляны тысячи коммунистов во главе с Салямом Адилем. В СССР с возмущением реагировали на переворот Арефа, а одну из московских улиц назвали именем Саляма Адиля. Теперь Хрущев вынужден был вместе с Арефом нажимать кнопку пуска плотины, построенной Советским Союзом. После выступления Арефа на митинге по случаю пуска плотины, в котором тот подчеркивал необходимость сплочения всех арабов, выступил Хрущев. Он говорил о том, что арабы бывают разные: есть арабы – рабочие, а есть – капиталисты. «О каких арабах говорите вы? О рабочих арабах или арабских капиталистах?» – спрашивал Хрущев Арефа. После выступления Хрущева к нему подошел Насер и стал объяснять ему, что Ареф – сторонник единства арабских стран и Египет будет поддерживать Арефа.

Впрочем, Хрущеву понравились рассуждения Арефа об арабском социализме. Еще больше ему понравились подобные высказывания Насера. Он пришел к выводу, что Насер строит в Египте социалистическое общество, и решил помочь ему в этом. Своим волевым решением Хрущев в ходе переговоров с президентом Египта Насером сократил египетский долг наполовину (на 2,5 миллиарда долларов). В отчете о своей поездке на заседании Президиума ЦК 26 мая Хрущев расхваливал ее итоги. Аджубей добавлял: «В сложной обстановке диалектическое мышление Никиты Сергеевича схватывало суть, зерно существенного».

Тем временем Хрущев снова стал готовиться к зарубежной поездке, на сей раз в Скандинавские страны, которая начиналась 15 июня. По подсчетам Таубмэна, Хрущев в 1963 году в течение 170 дней был вне Москвы в СССР или заграницей, а за первые 9 месяцев 1964 года он 150 дней находился за пределами Москвы. Пребывание Хрущева и его многочисленных помощников вне Москвы лишь облегчало подготовку заговора против него.

Сергей Хрущев утверждает, что еще до начала поездки его отца в Египет была заметна «непонятная перемена в поведении Леонида Ильича. Его всегда отличала широкая располагающая улыбка, готовая сорваться с языка шутка. На сей раз он был мрачен, даже отцу отвечал односложно, почти грубо». С.Н. Хрущев объяснял эту перемену решением освободить Л.И. Брежнева от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР на июльской сессии Верховного Совета. Утверждалось, что Л.И. Брежневу очень нравилась эта должность, связанная с официальными церемониями, вручениями верительных грамот послов и правительственных наград, государственными визитами глав зарубежных стран и визитами в эти страны. В июле 1964 года этот пост занял А.И. Микоян. Позже Сергей Хрущев писал: «Только в последнее время, когда стали известны многие обстоятельства тех лет, все стало выглядеть в ином свете. Очевидно, к маю окончательно оформилось решение избавиться от Хрущева. Оставалось, видимо, продумать детали и возможные сроки. Тогда, в Ялте, Брежнев, вероятно, не смог скрыть своего истинного отношения к отцу».

Тем временем, по словам Семичастного, «круг посвященных постепенно разрастался, однако все еще не существовало конкретного плана и единой стратегии действий. Вопросы, что делать, а главное – как дальше действовать, не выходили целыми днями из головы Брежнева… Однажды он снова мне позвонил и попросил зайти: хочет, мол, обсудить один практический вопрос. Вскоре я был в его кабинете. В это время Хрущев собирался выехать в Швецию и, как уже стало традицией, намеревался ехать туда всей семьей – сначала на поезде до Ленинграда, а оттуда на корабле по морю. Предложение Брежнева звучало весьма ясно: "Что если бы КГБ задержал поезд Хрущева при его возвращении из Ленинграда где‑нибудь у Завидова и изолировал Первого секретаря?" Семичастный замечал: "При таком варианте вступление в должность нового «Первого» прошло бы в обстановке полной безопасности". Разумеется, в то время Леонид Ильич, будучи вторым секретарем ЦК КПСС, уже понял, что тем новым, кто заменит Хрущева, будет именно он. Однако он хорошо расценивал и свои возможности, а потому по мере приближения решающего момента его страх перед Никитой Сергеевичем нарастал. Предложение Брежнева меня неприятно удивило. Даже если бы в конце концов группа Президиума остановилась именно на таком варианте (в чем я вовсе не был уверен), наши действия были бы совершенно противозаконными и вызвали осуждение во всем мире».

Брежнев вновь стал настаивать на том, что Хрущева следует физически ликвидировать. Семичастный размышлял: «И вообще как такое возможно было бы осуществить? Ни я, ни Брежнев своей собственной рукой никогда бы ничего такого не сделали. Тогда кто же это должен быть? «Некто» из круга тех, кто десятки лет работает с Хрущевым? Кто его охраняет и готовит еду?» Он энергично возражал Брежневу: «Сначала вы меня информировали о плане созвать пленум Центрального Комитета и на нем поставить этот вопрос. Я считаю, что только такое решение возможно, – твердо подытожил я». «Сразу же после встречи с Брежневым, – вспоминал Семичастный, – я снял трубку и позвонил Шелепину. "Послушай, – сказал я ему, – тянут нас куда‑то в сторону. Хотят чужими руками совершить преступление, а потом?… Что будет потом?" "Кто его знает, что будет потом!" Шелепин был полностью со мной во всем согласен». Бывшие комсомольские руководители разгадали коварство Брежнева и его союзников. Ведь последние могли свалить убийство Хрущева на Шелепина и Семичастного, а затем, быстро их устранив, объявить о спасении страны от зловещих заговорщиков, которые убили Хрущева и готовили убийство других членов Президиума ЦК.

Недоверие друг к другу сдерживало заговорщиков и мешало в осуществлении рос планов. Подозрения стал вызывать и Н.Г. Игнатов. Семичастный писал, что «Игнатов… старался на обоих фронтах обеспечить себе "задние ворота", чтобы иметь возможность в случае успеха или провала замысла против Хрущева снова вернуться в Политбюро (Президиум ЦК. – Прим. авт.). С одной стороны, вел переговоры с Брежневым, а с другой – передал через своего охранника предостерегающий сигнал Сергею Хрущеву, а через него – и его отцу, Никите Сергеевичу».

В середине сентября 1964 года Сергей Хрущев находился в особняке на Ленинских горах, когда однажды вечером раздался звонок «вертушки», то есть аппарата правительственной связи. Спрашивали Никиту Сергеевича. С.Н. Хрущев удивился, так как был уверен, что всем известно, что его отца нет в Москве. Звонил Василий Иванович Галюков, бывший начальник охраны Н.Г. Игнатова. Он сказал С. Хрущеву: «Выслушайте меня… Мне стало известно, что против Никиты Сергеевича готовится заговор! Об этом я хотел сообщить ему лично. Это очень важно. О заговоре мне стало известно из разговора Игнатова. В него вовлечен широкий круг людей». Когда Сергей Хрущев предложил В.И. Галюкову сообщить об этом Семичастному, тот ответил: «К Семичастному я обратиться не могу, он сам активный участник заговора вместе с Шелепиным, Подгорным и другими. Обо всем этом я хотел лично рассказать Никите Сергеевичу. Ему грозит опасность».

В.И. Галюков и С.Н. Хрущев договорились встретиться на Кутузовском проспекте. По пути Сергей Хрущев вспоминал, что его сестра Рада уже говорила о звонке некоей женщины, предупреждавшей ее о заговоре против их отца летом 1964 года. С подобным предупреждением обратился к Раде и бывший управляющий делами ЦК В.В. Пивоваров, но начальник 4‑го Главного управления Министерства здравоохранения A.M. Марков посоветовал Раде не обращать внимания на эти предупреждения.

Тем временем Сергей Хрущев подъехал к дому на Кутузовском проспекте, где Галюков подсел в его машину, и они поехали за город. Лишь оказавшись в вечернем подмосковном лесу, Галюков стал рассказывать Сергею Хрущеву. По его словам, 3 августа Н.Г. Игнатов попросил его сопровождать во время своего отдыха на юге. 8 августа они прибыли в Сочи в санаторий «Россия» на правительственную дачу, предоставляемую обычно лишь для членов Президиума ЦК. По ходу дела Игнатов объяснил Галюкову, что его пребывание на даче обеспечивают Шелепин и Семичастный. Галюкова якобы удивило, «почему плохо скрываемая вражда сменилась такой сердечностью».

В ходе своего пребывания в санатории Игнатов постоянно встречался с местными руководителями различных областей. Галюков рассказал, что во время встречи с секретарем Чечено‑Ингушского обкома Титовым и председателем Волгоградского облисполкома Чмутовым «рассказывали анекдоты о Хрущеве. Все громко смеялись». Однако в этом Галюков не увидел «ничего подозрительного». В это время все рассказывали анекдоты о Хрущеве. 29 августа Игнатов вел телефонный разговор с Брежневым, при котором присутствовал Галюков. В ходе разговора он сообщал Брежневу, что первый секретарь КП Армении Заробян «настроен хорошо». Он сказал в трубку о Заробяне: «Наш человек», а затем добавил: «Леня, но об одном я тебя прошу, все надо сделать до ноября». Игнатова несколько беспокоили настроения грузинского руководства, но Брежнев его успокоил. Кроме того, он сказал Брежневу, что он собирается «прощупать» первого секретаря Краснодарского сельского крайкома Г.И. Воробьева.

31 августа Игнатов прибыл с Галюковым в Краснодар, где встретился с Воробьевым на митинге по случаю вручения краю ордена. После митинга Игнатов до поздней ночи ходил с Воробьевым по парку правительственного особняка, и они о чем‑то долго разговаривали. На следующий день, 1 сентября, беседа между Игнатовым и Воробьевым была продолжена. Вскоре в нее включились Н.И. Байбаков и первый секретарь Ростовского обкома Миронов. Во время этой беседы позвонил Брежнев, который позвал Игнатова. Последний сообщил Брежневу: «У меня здесь Воробьев, мы с ним обо всем переговорили. Говорил я еще и с саратовским секретарем Шибаевым. Сначала не понимали друг друга, но потом нашли общий язык, так что с ним тоже все в порядке, я его обработал».

6 сентября, после обеда, на котором Игнатов опять встречался с рядом местных руководителей, ему позвонил Подгорный. В ответ на пожелания Подгорного успехов, Игнатов, по словам Галюкова, ответил: «Главный успех не от нас, а от тебя зависит». «Тут, – сказал Галюков, – он обратил внимание, что я остался в кабинете, и кивнул мне – можешь быть свободен. Я потихоньку вышел и закрыл дверь.» Галюков констатировал: «Происходившее в последние дни – шушуканье допоздна, недомолвки, намеки – все это возбуждало любопытство и настораживало меня. Вот и сейчас выставили».

Галюков вспоминал, что 7 сентября, «проводив краснодарцев домой, Николай Григорьевич пригласил меня на прогулку. "Видишь, никто за него и тоста не поднял. Это хорошо"! – с удовлетворением произнес Игнатов. "За кого «за него»?" – не понял я. "За Никиту". Без видимой связи с предыдущим он добавил: "Титов – хороший человек"».

Больше встреч и бесед Игнатова, вызвавших подозрения у Галюкова, не было. Но после возвращения в Москву Галюков стал свидетелем телефонных разговоров Игнатова. Тот пытался дозвониться до отдыхавших Кириленко и Брежнева. Ему ответили: Кириленко купается в море, а Брежнев заболел. Услышав эти ответы, Игнатов разволновался. Шагая из угла в угол, он приговаривал: «Болеет или не болеет? Что это у него за болезнь? Нужная это болезнь или ненужная?…» Почувствовав себя лишним, я вышел. Вернулся я в кабинет примерно через час. Игнатов сидел в кожаном кресле и умиротворенно улыбался. «"Ничего. Все в порядке. У него просто грипп. Все нормально", – сказал он».

Галюков недоумевал: «почему грипп у Брежнева – это нормально? Но этот разговор добавил к списку необычных событий, происходивших в течение последнего месяца. Если сложить все эти мелочи вместе, получается подозрительная картина. Недомолвки, намеки, беседы один на один с секретарями обкомов, неожиданная дружба с Шелепиным и Семичастным, частые звонки Брежневу, Подгорному, Кириленко… Почему упоминается ноябрь? Что должно быть сделано до ноября?»

Рассказ Галюкова занял два часа. К этому времени совсем стемнело. Сергей Хрущев решил: «Надо все не спеша обдумать и решить, что делать дальше. Пороть горячку в таком деле нельзя». Он поблагодарил Галюкова, взял у него домашний номер телефона, который тот дал с большой неохотой. Позже Сергей Хрущев узнал, что предосторожности были напрасными: КГБ СССР все было известно о переговорах Галюкова с ним.

Кто был прав: Сергей Хрущев, который верил Галюкову, что тот действовал по собственной инициативе, или Владимир Семичастный, который считал, что Галюкова направил к Сергею Хрущеву Игнатов, чтобы на всякий случай «подстраховаться» и доказать преданность Хрущеву? Версия Семичастного не выдерживает критики, так как из содержания рассказа Галюкова следовало, что Игнатов являлся ярым ненавистником Хрущева и одним из энергичных инициаторов заговора. Вряд ли после такого рассказа Галюкова Хрущев доверился бы Игнатову. В то же время поверить тому, что Галюков действовал в одиночку, также трудно. Эта версия отвечает той, что была обыграна в фильме «Серые волки». Однако Семичастный справедливо указывает в своих мемуарах: «По ходу действия фильма Галюкова убивают. Это абсолютный вымысел. После известных событий 1964 года, он, живой и здоровый, работал у Мураховского, бывшего первого заместителя Предсовмина». Сергей Хрущев подтверждал, что вплоть до конца 1980‑х годов Галюков работал в аппарате Совета Министров СССР. Если бы Галюкова считали человеком, который едва не сорвал заговор против Хрущева, то вряд ли после отставки Хрущева руководство КГБ СССР допустило бы не только пребывание Галюкова в аппарате Совета Министров СССР, но и в Москве вообще.

Почему Галюков не был наказан? С.Н. Хрущев утверждал в своих воспоминаниях, что Галюков находился под наблюдением КГБ. Он писал, что домашний телефон Галюкова, а также «телефон правительственной связи в квартире Хрущева… прослушивался, а наша встреча с Василием Ивановичем была зафиксирована от первого до последнего шага. И потом мы не могли сделать ни шагу без ведома "компетентных органов". Почему же руководство КГБ СССР во главе с Семичастным, получавшее сведения о переговорах Галюкова с Сергеем Хрущевым, не помешало им? Можно сделать предположение: действия Галюкова были на руку Семичастному, так как он и Шелепин были заинтересованы в том, чтобы спровоцировать Хрущева на активные действия.

В это время Семичастный и его союзник Шелепин стремились ускорить ход событий. В своих воспоминаниях Семичастный писал: «Для нас с Шелепиным один вопрос сменялся другим. Что предпримет Хрущев, если к нему просочится новая информация и снимет все его сомнения? Придет ли ему на помощь Малиновский (которому до сих пор еще никто ничего не сказал!) – так, как семь лет назад Никите Сергеевичу помог Жуков? Как тогда Хрущев поведет себя по отношению ко мне и Шелепину? О чем придется говорить с Брежневым и Подгорным? Мы превратимся в заговорщиков? Станем врагами? Нерешительность Брежнева становилась опасной. Поэтому при следующей встрече с ним я уже давил на него: "Неопределенность решения грозит мне и всем вам большой опасностью". И я произнес слова, которые наконец‑то подтолкнули Брежнева к решительным действиям. "Помните, – сказал я, – если Хрущев узнает правду, то прежде всего он отдаст приказ мне, чтобы я, в соответствии со своими служебными обязанностями, арестовал вас как члена «антипартийной группы». И я, Леонид Ильич, буду вынужден это сделать"». Однако Семичастный вряд ли стал спокойно ожидать такого развития ситуации. Предупреждая через Галюкова Хрущева о готовящемся заговоре, Семичастный подталкивал его, а тем самым и Брежнева к активным действиям. В то же время те сведения, которые сообщил Галюков Сергею Хрущеву, лишь помогли сбить его отца с толку.

Возможно, заговорщики узнали, что некоторые люди уже попытались предупредить Хрущева и членов его семьи о готовящемся заговоре. Однако все эти предупреждения не содержали ничего конкретного. Между тем опасность того, что люди, занимавшие значительно более высокое положение, чем те, что до сих пор пытались предупредить Хрущева о заговоре, была велика. Как следует из воспоминаний тогдашнего первого секретаря П.Е. Шелеста, в ходе двух бесед, которые с ним вел Л.И. Брежнев, он «решил держаться на расстоянии», сказав: «Вы сами там и разбирайтесь. Мы в низах работаем». Шелест откликнулся лишь на слова Брежнева: «Мы думаем собрать Пленум и покритиковать его», сказав: «Так в чем дело? Я – за».

Не поддержал критику Хрущева, высказанную Н.Г. Егорычевым, первый секретарь ЦК партии Литвы А.Ю. Снечкус. Позже он объяснял Егорычеву, что счел его слова провокацией. Егорычев вспоминал: «Я проводил зондаж и с ленинградцами. Секретарь обкома Василий Толстиков так и не понял, о чем речь. Убеждал меня, что Хрущев – молоток. А к моим доводам, что этот молоток расколотил вдребезги отношения со всеми, с кем мог, Толстиков остался глух». Неудачно прошла беседа и с М.А. Сусловом, когда Егорычев во время похорон Мориса Тореза в июле 1964 года в Париже стал приводить примеры ошибочной политики Хрущева: «Вот, например, Хрущев выступает на пленуме и говорит, что нам такая Академия наук не нужна. Такая Академия была нужна царю… А для чего отнимают приусадебные участки у врачей и учителей, работающих в сельской местности? Я только что приехал из Владимирской области. Там по участкам сельской интеллигенции прошли тракторами, поломали заборы, перепахали посадки на огородах». Суслов, по словам Егорычева, «замял разговор».

Любой из этих людей мог сообщить Хрущеву о нелояльных речах Егорычева. Могли донести и на Демичева, Шелепина, Брежнева, Полянского, Подгорного, которые вели такие же беседы с различными руководителями разного уровня. Эти сведения могли исходить от людей, которых, в отличие от Галюкова, Хрущев хорошо знал и мог им доверять. Между тем как сведения, которые передал Галюков, были так составлены, что могли привести Хрущева и близких к нему людей к неверным выводам и толкнуть к ошибочным действиям.

Во‑первых, по словам Галюкова, некие события должны были развернуться перед ноябрем, а стало быть, получалось, что вплоть до конца октября у Хрущева было время. Во‑вторых, из рассказа Галюкова следовало, что главной фигурой в предполагаемом заговоре был Игнатов, не обладавший реальной властью. Более того, получалось, что поведение Брежнева и других членов Президиума ЦК вызывали у Игнатова сомнения и даже тревогу, а стало быть, они еще не сделали окончательный выбор. В‑третьих, из рассказа следовало, что пока Игнатов лишь занимался ведением каких‑то переговоров с руководителями обкомов и ему, скорее всего, еще предстояло немало вести такие переговоры. В‑четвертых, из рассказа Галюкова нельзя было ничего понять о роли Шелепина и Семичастного. В‑пятых, в рассказе Галюкова ни слова не говорилось о Малиновском. Между тем Хрущев прекрасно знал из опыта событий в июне 1953 года и в июне 1957 года, что без руководителей силовых структур осуществить смену руководства страны невозможно. Скорее всего, информация, которую передал Галюков, была им согласована с руководством КГБ. Ведь бывший начальник охраны Игнатова работал в этой системе.

Наконец, Хрущев мог предположить, что тайные переговоры Игнатова с Брежневым, Подгорным и местными руководителями свидетельствуют не о стремлении сместить его, а об их недовольстве теми переменами, которые Хрущев собирался совершить на ноябрьском пленуме ЦК КПСС. Об этом писал Сергей Хрущев: «Я слышал о планах отца. На Пленуме для начала собирались расширить состав Президиума ЦК. За последние годы выросла молодежь: Шелепин, Андропов, Ильичев, Поляков, Сатюков, Харламов, Аджубей. Очень инициативные товарищи». Но вряд ли разговорчивый Никита Сергеевич посвятил в свой планы лишь своего сына. Скорее всего, Брежнев и другие заговорщики были знакомы с планами Хрущева. Зная об этом, Хрущев мог решить, что эти люди сговариваются лишь с целью помешать расширению членов Президиума ЦК КПСС. Поскольку Хрущев собирался ввести Шелепина в состав Президиума ЦК, он не мог поверить тому, что Шелепин заодно с Брежневым.

Есть сведения о том, что включением в состав Президиума ЦК новых членов Хрущев не собирался ограничиться. Еще на июльском пленуме ЦК КПСС Хрущев сообщил, что на намеченном на ноябрь пленуме ЦК будет предложена новая реорганизация управления сельского хозяйства. Он собирался ликвидировать межрайонные территориальные управления, созданные после мартовского (1962 г.) пленума ЦК. Одновременно он готовил реформы в области науки. Хрущев решительно поставил вопрос: нужна ли стране Академия наук? 18 июля Хрущев направил свою записку «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации». Кроме того, Хрущев предложил пересмотреть главные направления и задачи планирования на 1966–1970 годы. 26 сентября на совместном заседании Президиума ЦК и Совета Министров СССР (в нем участвовало 400 человек) Хрущев без согласования с членами Президиума ЦК предложил заменить пятилетние планы семилетними и восьмилетними. Очевидно, что, увидев невыполнение плана семилетки по сельскому хозяйству, Хрущев хотел скрыть этот факт в новых планах развития.

24 июля на заседании Конституционной комиссии Хрущев высказал свои замечания по проекту новой Конституции СССР. Генерал‑полковник Н.И. Москвителев, служивший в это время в Киеве, вспоминал, как в середине сентября 1964 года прибывший из Москвы генерал Г.П. Данин «собрал нас, коммунистов» и сказал, что «все мы накануне великого события. Через день‑два придет указание, и мы будем называть Никиту Сергеевича нашим вождем». Возможно, что генерал был под впечатлением каких‑то разговоров, которые вели наиболее рьяные сторонники Хрущева. Действительно, уже на XXII съезде Хрущева объявили «продолжателем дела Ленина».

Между тем эти очередные преобразования, намеченные Хрущевым, вызвали ропот среди многих руководящих деятелей страны. Историк С. Семанов писал: «Одни стонали от того, что "пошли под хвост" плоды долгой и упорной работы по составлению народнохозяйственных планов и балансов. Других пугали «идеологические» аспекты грядущей государственной реформы. Третьи со страхом ждали обещанной «перетряски» кадров. Эта атмосфера недовольства, тревоги и неуверенности способствовала тому, что ряды «заговорщиков» стали быстро пополняться». Росло недовольство и среди рядовых членов партии. Последней каплей, переполнившей чашу терпения сельской интеллигенции, было решение о ликвидации приусадебных участков у этой категории лиц. И.П. Казанец, работавший на Украине, вспоминал: «Мы тогда в Совете министров Украины за один месяц получили 16 тысяч возмущенных писем». Казанец говорил об этом Хрущеву, но тот настаивал на своей очередной реформе.

Сохранялось недовольство и разделением местных органов партии на городские и сельские. Этим также воспользовались заговорщики. С. Семанов привел свидетельства работника Псковского обкома партии Ю. Королева: «Брежнев в один из сентябрьских дней 1964 года вызвал к себе группу руководящих работников (в том числе и меня) и дал поручение: побывать в нескольких республиках и областях. Мы поняли: надо посмотреть, как реагируют на это решение (раздел партийных организаций на промышленные и сельскохозяйственные) руководители и коммунисты на местах.

Но дал задание Леонид Ильич в какой‑то неясной форме, намеками. Видно, сам боялся провала собственной миссии. Поэтому говорил примерно так: «Это правильное мероприятие, верное партийное решение. ЦК одобрил его. Вы только посмотрите повнимательнее, как на местах народ реагирует, довольны люди или нет. Через некоторое время группа докладывала Брежневу итоги своих поездок. Беседа велась очень осторожно, без каких‑либо политических оценок и крайних выводов. Леонид Ильич, как мне показалось, был удовлетворен общими результатами. Они, бесспорно, свидетельствовали о неудаче эксперимента и падении авторитета Хрущева в партийных кругах».

В сентябре же была проведена встреча многих из руководителей заговора в Ставрополье, которых принимал тогдашний секретарь Ставропольского крайкома партии Ф. Кулаков. Об этих событиях ничего не рассказывал Сергею Хрущеву Галюков. Создается впечатление, что заговорщики умышленно выбрали Сергея Хрущева для передачи умело сфабрикованной информации. Вероятно, они догадывались, что Сергей Хрущев, в отличие от своего отца, не заметит пробелов и нескладностей в версии Галюкова. Они знали, что Сергей Хрущев больше разбирается в своей работе у Челомея, чем в государственных делах.

В то же время, если заговорщики рассчитывали на невнимание Сергея Хрущева к проблемам государства, то они явно перестарались, так как он не спешил бить тревогу. Судя по его воспоминаниям, этот молодой ученый думал прежде всего о себе и о том, не повредит ли ему в будущем участие в этой интриге. Ни интересы страны, ни даже забота о положении его отца не заставили его действовать немедленно. Сергей Хрущев вспоминал: «И Брежнев, и Подгорный, и Косыгин, и Полянский – все они часто бывают у нас в гостях, гуляют, шутят. Многих я помню с детства еще по Киеву. Если все это окажется ерундой, выдумкой малознакомого человека… что они будут обо мне думать?» Сергей Хрущев решил подождать возвращения отца с ракетного полигона, где проходили испытания ракет предприятий Янгеля и Челомея. Когда же Н.С. Хрущев вернулся домой, то сын стал интересоваться прежде всего тем, почему были отвергнуты ракеты Челомея, в создании которых он принимал участие. Лишь через неделю после возвращения отца Сергей сообщил ему о беседе с Галюковым. Поэтому старания Семичастного ускорить развитие событий не сразу увенчались успехом.

Первой внешней реакцией Хрущева на пересказ Сергеем информации Галюкова было недоверие к ней: «Нет, это невероятно… Брежнев, Подгорный, Шелепин – совершенно разные люди. Не может этого быть… Игнатов – возможно. Он очень недоволен, и вообще он нехороший человек. Но что у него может быть общего с другими?» На самом деле Хрущев тут же решил проверить информацию, полученную его сыном. 29 сентября в первый же рабочий день после возвращения с ракетодрома Хрущев побеседовал с Подгорным в присутствии Микояна. Н.С. Хрущев говорил сыну: «Я в двух словах пересказал им твой рассказ. Подгорный просто высмеял меня. "Как вы только могли такое подумать, Никита Сергеевич?" – вот его буквальные слова». Услыхав это, Сергей Хрущев подумал прежде всего о себе: «У меня сердце просто упало. Этого мне только не хватало: завести себе врага на уровне члена Президиума ЦК! Ведь если все это ерунда, то Подгорный, да и другие, кому он не преминет обо всем рассказать, никогда мне не простят. Все, что я рассказал, можно квалифицировать как провокацию против них».

Скорее всего, Хрущев не слепо доверился Подгорному, а решил просто увидеть его реакцию на обвинение в заговоре. Хрущев не рассказал сыну о том, что он поставил вопрос о заговоре в лоб перед всеми членами Президиума ЦК. Ссылаясь на слова Игнатова, историк С.Н. Семанов писал, что перед своим отъездом на отдых в Пицунду, Хрущев сказал на заседании Президиума ЦК: «Что‑то вы, друзья, против меня затеваете. Смотрите, в случае чего разбросаю, как щенят». По словам Игнатова, многих из присутствовавших это повергло в полушоковое состояние. Придя в себя, «друзья» чуть ли не хором стали клясться, что ни у кого из них и в помыслах не было и быть не могло. Тем не менее Хрущев, обращаясь к Микояну, проговорил: «Давай‑ка, Анастас Иванович, займись этим делом, постарайся выяснить, что это за мышиная возня». Не исключено, что таким образом Хрущев хотел спровоцировать заговорщиков на некие действия, которые бы безошибочно свидетельствовали об их заговоре.

1 октября Хрущев улетел в Крым, оттуда съездил в Краснодарский край, а затем прибыл на отдых в Пицунду. Перед отъездом он сказал, чтобы в его отсутствие Сергей организовал встречу Галюкова с Микояном. Из этого следовало, что Хрущев отнюдь не доверился словам Подгорного и заверениям других членов Президиума ЦК. Тем временем происходило то, чего больше всего опасался Семичастный: Хрущева стремились предупредить о наличии заговора те местные руководители, которых он хорошо знал и которым он мог бы поверить. КГБ надо было постоянно следить, чтобы такие люди не вступили в контакт с Хрущевым. Позже секретарь ЦК Компартии Украины О.И. Иващенко рассказала С.Н. Хрущеву, что в начале октября пыталась дозвониться до его отца по «ВЧ», но соединиться с ним ей не удалось. Вместо информации, которую Хрущев мог получить от Иващенко и других людей, которым он мог всецело доверять, он располагал лишь туманными сведениями от Галюкова.

К тому же Микоян почему‑то не спешил побеседовать с Галюковым. Прошло несколько дней после отъезда Н.С. Хрущева на юг, прежде чем Микоян попросил Сергея Хрущева привезти к нему Галюкова в его особняк на Ленинских горах. Микоян попросил Сергея Хрущева записывать содержание разговора. Изложив все, что он уже рассказывал Сергею Хрущеву, Галюков стал отвечать на вопросы Микояна. Они касались исключительно Игнатова и его отношения к Хрущеву. Из ответов Галюкова следовало, что Игнатов был недоволен возвышением Кириченко, а затем Козлова, Брежнева и других. Однако в последний год его отношение к Брежневу, Подгорному, Шелепину, Семичастному изменилось.

Когда Галюков кончил говорить, Микоян поблагодарил его: «Все, что вы сказали, очень важно. Вы проявили себя настоящим коммунистом. Я надеюсь, вы учитываете, что делаете это сообщение мне официально и тем самым берете на себя большую ответственность… Я не сомневаюсь, что мы знаем и Николая Викторовича Подгорного, и Леонида Ильича Брежнева, и Александра Николаевича Шелепина, и других товарищей как честных коммунистов, много лет беззаветно отдающих все свои силы на благо нашего народа, на благо Коммунистической партии, и продолжаем к ним относиться как к своим соратникам по общей борьбе!» Сергей Хрущев вспоминал, что Микоян попросил его записать эти слова.

В своих мемуарах Микоян так характеризовал свое отношение к рассказу Галюкова: «Я, выслушав его, понимал, что человек этот честный и говорит то, что думает. Но было и впечатление, что он может все сильно преувеличивать. Большинство фактов – мелкие, недостаточно убедительные. Слова Игнатова о тех или иных людях были неопределенные – "хороший человек", "нехороший человек". Ругань в адрес Хрущева понятна, имея в виду амбициозность Игнатова и тот факт, что Хрущев не ввел его в Президиум ЦК, а надежды на приближение к власти у того всегда были. С другой стороны, от Игнатова можно было всего ожидать.

Но все остальные? Хрущев еще в Москве, до отъезда в Пицунду, сказал мне, что не верит в «заговор» Шелепина и Семичастного; не верит, что Воронов мог объединиться с Брежневым – они друг друга ненавидели; Суслова он вообще идеализировал. Похоже, он принимал подхалимаж всерьез и не верил, что люди, поставленные им так высоко, способны против него пойти. Я их хуже знал. Он же лет двадцать со многими из них работал до того, как поднять их в руководство партией. Если он им больше верит, чем этому чекисту, почему я должен меньше верить? Поговорив с чекистом, я все же не имел твердого мнения, прав ли он или заблуждается. Решил в Пицунде оставить это на усмотрение Хрущева. Все равно мне делать было нечего по этому вопросу, он мне только поручил выслушать, никаких особых полномочий, естественно, не дал».

Справедливо обратив внимание на недостаточность фактов в словах Галюкова, Микоян в то же время явно лукавил, заявляя, что он хуже знал указанных людей, чем Хрущев. Кроме того, получалось, что, если бы Хрущев дал ему «особые полномочия», Микоян всерьез занялся бы расследованием заговора. Возможно, что Микоян по‑иному отнесся бы к информации, если бы Хрущев вернул его к более активной работе, чем та, которой теперь занимался Микоян на посту председателя Президиума Верховного Совета СССР. У Сергея Хрущева, и не только у него, впоследствии создалось впечатление, что Микоян подозревал о наличии заговора, но по собственным соображениям решил успокоить Хрущева. Этого нельзя исключить. Ведь на каком‑то этапе заговорщики, зная о некоторых конфликтах между Хрущевым и Микояном, могли обратиться к последнему и начать осторожно прощупывать почву. Будучи опытным политическим деятелем, Микоян мог сразу же догадаться, что стоит за таким зондажем. Но даже если такого зондажа не было, Микоян мог понять из разговора с Галюковым, что в верхах партии созрел заговор. Ведь, как следовало из приведенного выше разбора Микояном встреч Игнатова с Серовым, для него, кремлевского руководителя, было азбучной истиной: если партийные руководители, которые не имеют общих деловых интересов, начинают часто общаться друг с другом, за этим стоит заговор. Микоян, вероятно, решил себя вести так же, как он вел в июне 1953 года и в июне 1957 года: поддержать в последний момент сильную сторону, но при этом сохранив видимость независимой позиции. Весь политический опыт подсказывал Микояну: Хрущев окончательно запутался как политик и изжил себя как государственный деятель.

На другой день Сергей Хрущев расшифровал свою запись и записал ее почти печатными буквами. В тот же день он вместе с записью отправился в Пицунду. На даче Н.С. Хрущев изучал расшифрованные донесения послов. Когда пришел Микоян, то Сергей Хрущев сказал: «Я привез запись, Анастас Иванович. Что с ней делать?» За Микояна ответил Никита Сергеевич: «Отдашь Анастасу… Вчера приезжал к нам Воробьев, секретарь Краснодарского крайкома. Мы его спросили обо всех этих разговорах с Игнатовым. Он все начисто отрицал. Оказывается, ничего подобного не было. Он нас заверил, что информация этого человека, забыл его фамилию, – плод воображения. Он у нас тут целый день был. Еще пару индюков в подарок привез, очень красивых…» Считая эту тему исчерпанной, отец вернулся к текущим делам. Я оторопел. Так значит, они все эти дни не только ничего не предпринимали, но даже не пытались выяснить, соответствует ли истине полученная информация?» Вряд ли это было так. Скорее всего, Н.С. Хрущев скрывал от сына свои подозрения в отношении своих коллег, так как еще не выяснил, в чем суть заговора и кто состоит в рядах заговорщиков.

Тем временем Сергей Хрущев передал Микояну привезенную запись, а тот спрятал ее почему‑то в бельевой шкаф. Возможно, что Микоян умышленно старался успокоить Хрущева. И все же вряд ли только влиянием Микояна можно объяснить спокойное поведение Хрущева в последние часы перед переворотом. Скорее всего, сведения от Галюкова убеждали его в том, что речь идет о какой‑то склоке между различными руководителями страны. Но даже если бы заговорщики сумели на время отстранить Хрущева от власти, он мог быть уверен в том, что, как и в 1957 году, после поражения на Президиуме, он смог бы разгромить своих оппонентов, используя информационную блокаду и давление силовых министерств. Его верные сторонники – редактор «Известий» Аджубей, редактор «Правды» Сатюков, председатель Госкомитета по радио и телевидению СССР Харламов и другие руководители средств массовой информации – обеспечивали Хрущеву контроль над общественным мнением страны. Хрущев не сомневался в поддержке Малиновского. Хрущев не мог быстро разувериться в Семичастном, которого он воспитывал как политического руководителя на Украине, а затем выдвигал на различные посты в Москве. Вероятно, от КГБ и лично от Семичастного Хрущев получал сведения, которые притупляли бдительность Первого секретаря. В то же время с начала октября Семичастный мог теперь передавать Брежневу сведения о том, что Хрущев постоянно требует информацию о заговоре против него, и поэтому промедление чревато крайней опасностью для всех заговорщиков.

Если Семичастный рассчитывал, что, запустив Галюкова в стан Хрущева, он добьется того, что тот начнет расспрашивать заговорщиков и это их встревожит, то он не ошибся. Однако он вряд ли ожидал, что Брежнев так начнет паниковать. Первый секретарь Московского горкома партии Н.Г. Егорычев вспоминал: «Он (Брежнев) позвонил мне на квартиру… "Слушай, Коля, ты не мог бы прийти ко мне пораньше в ЦК?" Договорились, что я приеду к половине девятого. Приезжаю. Он взял меня за руку и повел. За большим кабинетом у него был второй, поменьше, для личной работы, потом через комнату отдыха мы прошли туда, где у него были ванна и туалет. "Знаешь, Коля, – говорит, – Хрущеву стало все известно про подготовку пленума. Ему все известно! Он нас расстреляет!" И расквасился. Слезы градом текут. Я говорю: "Да вы что, Леонид Ильич! Умойтесь". Подвел его к раковине, потом дал полотенце и продолжил: "Имейте в виду: никто нас не расстреляет. Что мы делаем против партии? Ничего. Мы готовим пленум ЦК. Если мы не правы, нам так скажут, что мы не правы". Но Брежнев, хотя и перестал рыдать, настаивал на своем: "Ты его плохо знаешь, он нас всех расстреляет"».

Поразительным образом участник Великой Отечественной войны и опытный руководитель, бывавший порой грозным с подчиненными, Л.И. Брежнев пуще всего на свете боялся гнева выше стоявшего начальства. Он был единственным за всю историю партии, кто упал в обморок во время бурных заседаний Президиума ЦК в июне 1957 года. Он «рыдал» от окриков Кириченко. Теперь же он плакал от страха перед Хрущевым. Очевидно, что к этому времени у Брежнева уже не осталось иллюзий о «либеральности» Хрущева. Брежнев уже знал о подозрительности Хрущева, его нетерпимости к чужим мнениям, склонности отстранять от власти реальных или мнимых оппонентов. Знал он и о мстительности Хрущева. Он ясно представлял, как будет расправляться Хрущев с заговорщиками в случае их провала.

Страх настолько парализовал Брежнева, что он отказывался беседовать с Малиновским и уехал с официальным визитом в ГДР. По словам Семичастного, «он вернулся лишь после того, как 10 октября свое согласие дал Малиновский». Тем временем к заговору присоединился и НА. Косыгин. Семичастный утверждал, что он «первым делом спросил: "С кем КГБ?" И только узнав, что КГБ согласен на этот шаг, ответил: "Я буду поддерживать"».