ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В ХV-ХVI ВЕКАХ

К оглавлению
1 2 3 4 

15. Русское государство строилось как единое государство в борьбе с феодальной раздробленностью предшествующего периода. Оно, естественно, стремилось к единому литературному языку с единой для всей страны системой грамматических и лексических норм. Но в разных русских областях говорили на разных диалектах. Язык самой столицы на первых порах существования государства представлял очень пеструю картину. Это относится ко всем классам населения Москвы и, в частности, к ее господствующему классу, боярству. Не была еще, таким образом, подготовлена почва для образования единого литературного языка на национальной основе.

16. В этих условиях церковнославянский язык, распространенный как язык церковного богослужения и церковной письменности, во всех областях удельной Руси получает особое значение. Он оказывается носителем языкового единства в строящемся едином государстве. Вот почему на первых порах развития русского государства господствующим литературным языком становится церковнославянский язык. Его господство было исторически неизбежно.

17. Митрополиты всея Руси еще в период феодальной раздробленности стремятся проводить объединение церковного управления по всем политически разъединенным областям. С конца XIV в. они связывают свою судьбу с Московским княжеством. Церковь с ее централизованным аппаратом становится могучим союзником московских князей-собирателей. Она дает идеологическое обоснование их объединительной политике, "освящает" ее своим авторитетом. Эта политическая роль церкви в высокой степени способствует, естественно, установлению господства церковного языка в литературе.

18. В процессе образования русского государства церковь завоевывает сильнейшие экономические и политические позиции. Она господствует в области духовной культуры. Всякие выступления против официальной церковной идеологии жестоко караются, а выступления против экономического и политического могущества церкви объявляются преступлениями против веры, "ересями". Мировоззрение господствующего класса получает ярко выраженный клерикальный характер. Церковнославянский язык закрепляется, таким образом, в литературе как язык господствующего церковного мировоззрения и церковной образованности.

19. Исторически неизбежное на первых порах существования русского государства господство церковнославянского языка в литературе столь же неизбежно вступает в противоречие с основным содержанием исторического развития России в XV XVII вв., с развитием национальных связей, национального сознания и русского национального языка. Поддерживаемое реакционными слоями господствующего класса и церковью господство церковнославянского языка в литературе ограничивает и задерживает развитие русского национального языка. Это противоречие, все более обострявшееся, разрешается лишь при Петре I в обстановке его коренных государственных реформ, в условиях ломки церковного мировоззрения и образованности.

20. Церковнославянский язык насаждался в литературе вполне сознательно и очень настойчиво. Даже переписчики древнерусских текстов старались заменить в них русские слова церковнославянскими. Так, например, в копиях и переделках древнерусских текстов, сделанных в XV в., русские слова оригиналов, вроде: город, переже, отвhчаша, плечи, ночь, заменялись церковнославянскими: град, преже, хощю, отвhщаша, плещи, нощь и т. п.

"Оцерковнославяниванию" подверглись в большей или меньшей степени и "Русская правда", и "Слово о полку Игореве", и древнерусские летописи, и другие литературные произведения, написанные на древнерусском литературном языке.

21. Господство церковнославянского языка в литературе в период образования русского государства развивалось в условиях сильного южнославянского влияния, которое русская литература испытывала как раз с конца XIV в. В XIV в. русская литература находилась в упадке; это объясняется общим положением страны, изнуренной княжескими усобицами и монголо-татарским игом. Южнославянская литература с конца XIII в. и в течение почти всего XIV в., развиваясь в иных политических условиях, переживает значительный подъем. В это время в южнославянских странах было сделано много новых переводов с греческого на церковнославянский и написано некоторое количество самостоятельных произведений на церковнославянском языке. Были упорядочены и приведены к единству грамматические и орфографические нормы церковнославянского языка.

22. Посещавшие в конце XIV в. Константинополь и Афон русские монахи знакомились там с произведениями южнославянской литературы, переписывали некоторые из них и заносили на родину. С другой стороны, много рукописных церковнославянских книг было привезено в Москву и другие русские города различными выходцами из южнославянских стран, сербами и болгарами, бежавшими от османского нашествия в Россию, которую они считали центром славянства и от которой ждали своего освобождения. Некоторые из этих выходцев стали заниматься самостоятельной литературной деятельностью в Москве. Среди них особенно известны митрополит Киприян (конец XIV-начало XV в.) и ученый афонский монах Пахомий Логофет (середина XV в.). Их влияние было очень значительным. Они нашли себе подражателей и продолжателей среди русских.

23. Южнославянское влияние оказалось очень значительным потому, что оно отвечало внутренним потребностям развития господствующего литературного языка в конце XIV и в XV в. Церковнославянский язык, унаследованный от древнерусской эпохи, выступал как носитель языкового единства по сравнению с разнообразными русскими диалектами и исключительной пестротой языка самой Москвы (см. § 15). Но он не мог не испытать на себе некоторого влияния политической и культурной раздробленности удельного периода. В церковнобогослужебных книгах по разным областям наблюдались существенные разночтения, соответствовавшие и некоторым особенностям в отправлении религиозного культа. Грамматические и орфографические нормы также колебались по разным областям; даже в церковнославянские богослужебные тексты проникало значительное число русских слов и форм, и эти тексты носили некоторый отпечаток областных диалектов. Вот почему в поисках подлинно единых норм литературного языка русские книжники и обратились к южнославянским книгам. Они нашли в них эти формы в готовом виде.

Южнославянское влияние в высокой степени способствовало укреплению господства церковнославянского языка в литературе с конца XIV в.

24. На церковнославянском языке в XV-XVI вв. написано множество литературных произведений разнообразного содержания - богословских, исторических, литературно-художественных и других.

25. Под влиянием южнославянских образцов русские авторы стали писать высокопарным и витиеватым слогом, обремененным тяжеловесными метафорами и сравнениями, со сложным, запутанным синтаксисом. Этот слог особенно процветал в житийной литературе, посвященной описанию жизни и "чудес" различных "святых". "Житие" было одним из излюбленнейших жанров художественной литературы того времени. Но мы встречаем этот слог также и в других литературных жанрах. Вот пример из "Жития Стефана Пермского", написанного монахом Епифанием Премудрым в XV в.: "Тhмъ чтемъ тя яко дhлателя-винограду Христову: яко терние, востерзалъ еси идолослужение от земля Пермьскиа; яко плугомъ проповадию взоралъ еси; яко семенемъ учениемъ словесь книжныхъ настялъ еси въ браздахъ сердечныхъ, отнюду же възрастаютъ класы добродhтели, ихъ же, яко серпомъ вhры, сынове пермhстии жнутъ радостныя рукояти, вяжуще снопы душеполезный, и яко сушиломъ воздержаниа сушаще, и яко цтвны терпъниа платяще..."

26. Этот стиль процветает и в XVI в. Вот, например, отрывок из заглавия "Степенной книги царского родословия", составленной под руководством митрополита Макария во второй половине XVI в.: "Книга степенна царского родословия иже в Рустей земли в благочестии просиявших богоутвержденных скипетро-держателей, иже бяху от бога, яко райская древеса насаждении при исходящих вод, и правоверием напаяеми благоразумием же и благодати возрастаеми и божественной славою осияваеми явишася, яко сад доброраслен и красен листвием и благоцветущ, многоплоден же и зрел, благоухания исполнен, велик же и высоко-верх и многочадным рождением, яко светлозрачными ветвями расширяем, благоугодными добродетельми преуспеваем..."

27. Подобное хитроумное "плетение словес" соответствовало в представлении русских книжников XV-XVI вв. "важности" и "глубокомыслию" излагаемого в литературных произведениях содержания и всему характеру культуры, пышности и блеску новой великой державы, "третьего Рима".

28. Однако не нужно думать, что все литературные произведения, написанные в XV-XVI вв. по-церковнославянски, изложены подобным слогом. В иных литературных произведениях, которые по своей теме могли бы быть написаны этим слогом, мы находим сравнительно более простое изложение. Язык некоторых из них отличается художественностью и выразительностью. В качестве примера приведем два отрывка. Первый - из "Повести о новгородском белом клобуке", написанной, по-видимому, в конце XV в. Это произведение является ярким образцом одного из важнейших литературных жанров XV-XVI вв. - политической повести. Второй - из "Истории о казанском царстве" (XVI в.), в которой автор описывает историю Казани с древнейших времен, кончая взятием ее Иваном Грозным. Оба произведения написаны светскими, а не духовными авторами.

29. В "Повести о новгородском белом клобуке" доводами от религиозной фантастики доказывается излюбленнейшая в XV- XVI вв. мысль, что Россия является "третьим Римом", т. е. преемницей первого собственно Рима, и второго, Константинополя. Вот характерный для этой повести отрывок: "Яко же бо от Рима благодать и слава, и честь отъята бысть, такоже и от царствующего града (т. е. от Царьграда, Константинополя) благодать святого духа отъимется в пленение агарянское, и вся святая предана будет от бога велицей Рустей земли во времена своя и царя русского возвеличит господь над многими языками, и под властью их мнози цари будут от иноязычных, под властию их и патриаршеский, чин от царствующего сего града (т. е. от Царьграда, Константинополя) такожде дан будет Рустей земли во времена своя, и страна наречется светлая Росия, богу тако изволившу прославити тацеми благодарении Русскую землю, исполнити православия величеству и честнейшу сотворити паче первых сил". Составление этой повести (и во всяком случае ее редактирование) приписывается посольскому переводчику Дмитрию Герасимову. Герасимов был образованным человеком своего времени, знал латинский и немецкий языки, бывал за границей. Он перевел краткую латинскую грамматику Доната.

30. Из "Казанского летописца" приведем "плач" казанцев, побеждаемых русскими. "О како падоша сильный казанцы, от русских людей, иже ни зрети колико можаху преже сего противитися нам; и ныне видим себе, аки прах валящихся под ногами их, погибающая надежда наша... и зайде красное солнце ото очию нашею, и свет померче. О горы, покройте нас. О земле мати, раздвигни уста своя ныне скоро... Приидоша бо к нам гости немалые и наливают нам пити чашу горькую смертную..." "Казанский летописец" был очень популярен в старину, и до нас дошло около двухсот списков этого памятника. Он составлен неизвестным автором, который, пробыв двадцать лет в плену в Казани, после ее взятия Иваном Грозным поступил к нему на службу.

31. В XV-XVI вв. существовала и переводная литература на церковнославянском языке. В своем большинстве это были переводы с греческого языка, но отчасти и с латинского. Среди этой переводной литературы были и копии старинных переводов, распространенных еще в древнерусский период, были и новые; очень многие переводы, если не большинство их, были южнославянского происхождения.

32. Большинство переводных книг отличалось столь плохим качеством перевода, что они были вовсе не понятны для мало подготовленного, а иногда и для образованного читателя. Это особенно относится к переводным книгам религиозного содержания, к переводам сочинений различных "отцов" церкви, вроде Дамаскина, Златоуста и др. А между тем, переводная литература религиозного содержания имела, как это и понятно, большое значение в системе образованности XV-XVI вв.

33. Не случайно поэтому, что даже такой образованный человек, как князь Курбский, жаловался, что "Богословие" Дамаскина "к выразумению неудобно и никому непознаваемо", а один провинциальный священник указывал позднее на полную непонятность переводов из Златоуста, которые, по его словам, "зело (очень) невразумительны не точию (не только) слышащим (т. е. слушателям), но и чтущим (т. е. читающим)... не точию от мирян, но и от священник иностранным языком (!!) тая Златоустого писания нарицахуся".

34. Церковнославянский язык был для русских языком чужим, он не имел корней в живой речи. Он поэтому был мало доступен, а для широких слоев населения и вовсе не понятен. Для того чтобы выучиться читать по-церковнославянски и хорошо понимать прочитанное, не говоря уже о письме, нужно было длительно учиться. Во второй половине XV в. посадская масса потянулась к просвещению, к образованности, к книге. Но церковнославянская книга была для нее закрыта.

35. Посад играл видную, хотя и не решающую роль в объединении русских земель, в образовании русского государства. Развитие городов в связи с развитием торговли усиливало, особенно в крупных городах, политическое оживление посада. Политическое оживление, естественно, связывалось с оживлением в умственной жизни. Развивалось сознание своих особых посадских интересов, критическое и оппозиционное отношение к окружающей жизни. Это умственное брожение проявлялось, как это и понятно для того времени, в форме религиозных сомнений и исканий и, особенно ярко, в образовании и деятельности различных религиозных сект.

36. Пропаганда сектантов, естественно, волновала широкие круги посада. Вопросы религии были очень важными вопросами в то время. К тому же сектанты не ограничивались отвлеченными богословскими рассуждениями, а смело и правильно нападали на "стяжательство" церкви, - не брезговавшей никакими средствами для увеличения своего экономического могущества, - на церковные власти, на их жадность, пьянство и разврат.

37. Оживление умственной жизни посада вызывало тягу к книге. Именно в книгах стремились найти разрешение всех волнующих вопросов. Но церковнославянская книга была малодоступна, а для широкого посадского люда и вовсе не понятна. Отсюда возникает в городской среде недовольство непонятностью книг.

38. Это недовольство носило в себе в зародыше возможность перевода церковнославянских книг на русский язык и широкого развития в связи с этим письменности на русском языке вообще. Это было бы большим событием в истории русского литературного языка. Подобное явление мы находим, например, в Литовско-русском княжестве. В Литовско-русском княжестве переводы религиозных книг на белорусский язык имеются уже в XV в., а в 1517-1519 гг. выходит печатный перевод библии на белорусский язык, сделанный Ф. Скориной. Для характеристики подобных переводов приведем небольшой отрывок из перевода евангелия, изданного печатным способом Василием Тяпинским (XVI в.), где рядом с белорусским текстом дан и церковнославянский. Прииде враг его и всея плевелы по- Пришел ворог его и всеял куколь по-среде пшеница и отиде. Егда же про- серед пшеницы и отышел. Гды пак вы-зябе трава и плод сотвори, тогда никла трава и овощ чинила тогды явишася и плевелиа. явился и куколь.

Язык религиозной литературы в Литовско-русском княжестве шел в XV-XVI вв. на быстрое сближение и слияние с государственным деловым языком. Любопытно, что новгородские сектанты конца XV и начала XVI в. пользовались книгами литовско-русского происхождения. В Москве поггытка несколько приблизить текст церковных книг к живой речи проявилась в одном переводческом предприятии начала XVI в.

39. В начале XVI в. в Москве была переведена с греческого языка, под руководством специально приглашенного ученого, афонского монаха Максима Грека, Толковая Псалтырь. Максим Грек, не знавший еще тогда церковнославянского языка, переводил с греческого на латинский, а приставленные к нему русские посольские переводчики Дмитрий Герасимов и Власий - с латинского на церковнославянский. Переводя с латинского языка на церковнославянский, наши переводчики в ряде случаев заменяли традиционные церковнославянские слова и формы русскими и близкими к русским. В этом, сознательно или бессознательно, проявлялось стремление приблизить язык псалтыри к живой речи, а следовательно, сделать его доступнее. Вот несколько примеров: вместо церковнославянских слов выну, векую, утробы, велий ставили всегда, чесо (т. е. чего) ради, почки, велик; церковнославянские формы прошедшего времени заменяли русскими с суф. -л- и вспомогательным глаголом: вместо видяше, течаше писали видhлъ еси, текъ еси; местоименные формы, вроде ми, ны, заменяли через мне, насъ и пр.

40. Но экономическое и политическое положение в России слагалось в отличие от Литовско-русского княжества не в пользу городского культурного движения. Решающим событием для его судьбы была жестокая расправа с ересью так называемых жидовствующих в начале XVI в. при Иване III. Ересь зародилась в Новгороде в семидесятых годах XV в., а затем получила широкое распространение и в Москве. Одним из политических лозунгов ереси было уничтожение монастырского землевладения, которое не соответствовало духу монашества, отрекающегося от мира. В Москве к ереси примкнул один из самых близких к Ивану III людей - посольский дьяк Иван Курицын и другие дьяки; в ересь была "совращена" даже невестка великого князя. Покровительствовал еретикам сам Иван III, который был не прочь присвоить монастырские земли, и некоторые приближенные к нему бояре, также надеявшиеся поживиться от церковных богатств.

41. Ивану III предстояло вступить в борьбу с церковью. Подлинной опорой для него в этой борьбе мог быть только посад. Боярство, среди которого были очень живы удельные настроения, было ненадежно, а дворянство, как особое военно-служилое сословие, только складывалось. Но посад, несмотря на оживление городов, был слаб; промышленность стояла в нем на низком уровне; общественные отношения были мало развиты, не было необходимой внутренней организации. А церковь с ее армией монахов и попов, с ее огромными богатствами и политическим авторитетом была могущественна. Церковь уже давно, в 1490 г., устами новгородского архиепископа Геннадия требовала расправиться с еретиками по способу "шпанского" короля Филиппа. После почти пятнадцатилетних колебаний Иван уступил. В 1504 г. главари ереси были сожжены, другим вырезали языки, третьих заточили. Эта расправа послужила примером и на будущее. Городское вольнодумство беспощадно подавлялось церковью и впредь. Вот почему жалобы на непонятность книг остались только жалобами, возможность перевода религиозных книг - только возможностью. К середине XVI в. представители церкви даже появление в книжном языке отдельных народных слов считали ересью. Перелома в развитии русского литературного языка еще не произошло. Господство церковнославянского языка закрепилось.

42. Отношение руководящих церковных деятелей к вопросу о непонятности книг прекрасно иллюстрируется позицией одного из ученых монахов XVI в., Зиновия Отенского. В половине XVI в. получила широкое распространение очередная ересь, ересь некого Феодосия Косого. Этой ересью "соблазнились" три рядовых монаха старорусского монастыря и, мучимые сомнениями, пришли побеседовать с Зиновием. Монахи стали умолять Зиновия: "бога ради не отрини от себе, не скрой пользы, рцы (скажи), како спастися". Удивленный Зиновий ответил им, что путь спасения ясно указан "в книгах". Однако монахи заметили, что "книги писаны закрыто" (т. е. непонятно). Зиновий возразил, что "открыто зило (очень) божественное евангелие и отеческие словеса" (т. е. писания "отцов" церкви вроде Иоанна Дамаскина, Иоанна Златоуста и др.); тогда монахи возразили, что, может быть, книги и понятны для просвещенных, образованных людей, "непросвещенным же зило закрыты". Зиновий и тут упорствовал, утверждая, вопреки истине, что "писание" понятно "всякому и не ученому сущу книгам".

Таким образом, неученые монахи не встретили никакого сочувствия у ученого Зиновия. Он остался глух к их жалобам. Это и понятно. Зиновий, как и церковь вообще, прекрасно понимал, что "открыть" книги для народа, т. е. перевести их с церковнославянского языка на русский, - это значит в корне подорвать господство церкви над умами, подорвать значение священнослужителей, церковной иерархии, которые должны были толковать народу божественное писание в духе церковного лицемерия, но не допускать народ к самим текстам, потому что, в противном случае, для всех бы тотчас выяснились лживость и лицемерие православной церкви.

43. Отношение Зиновия к жалобам его собеседников еще более проясняется, если принять во внимание его принципиальные высказывания по вопросу о книжном (церковнославянском) языке и живой речи, сделанные им уже по другому поводу. Зиновий считает, что "производить" книжный язык от "общих народных речей" могут только "христоборцы" или "грубые смыслом" по наущению дьявола; он полагает совершенно недопустимым "книжные (речи) народными обезчещати"; таким образом, употребление народного языка, русского языка, в книгах - бесчестье для книжности. К этому следует добавить, что сам Зиновий писал тяжелым и малопонятным языком, изощряясь в изобретении таких диких словечек, как вкупетворительно, упремудроватися, правоповелителъне, палительное свегосогревание и т. п. Все это имело, действительно, весьма малое отношение к "народным речам".

44. В высшей степени наглядно выступает противопоставление книжного языка и "простой речи" в "литературной истории" жития (жизнеописания) основателей Соловецкого монастыря Зосимы и Савватия (XVI в.). Первоначальные записи о жизни Зосимы и Савватия были сделаны со слов неграмотного монаха Германа, современника Зосимы и Савватия, который вскоре и умер. После смерти Германа этими записями пренебрегали, "не радиша о писании том", потому, что они были писаны "простой речью": "просто бо писана; яко сказоваше им Герман простою речью, тако они и писаша, не украшающе речи". Эти записи не были еще литературным произведением, их сделали "точию (только) памяти ради". Некий священник, посетивший Соловки, унес с собой записи, сделанные со слов Германа, и монастырь остался вовсе без жизнеописания своих основателей.

45. Игумен Соловецкого монастыря Досифей приехал однажды в Новгород. Новгородский архиепископ Геннадий поручил ему написать "житие" Зосимы и Савватия. Досифей сперва отказался, ссылаясь на свою необразованность ("мне же грубу сущу и недовольну смыслом и много отрицающу ми ся"); тогда Геннадий упросил его написать, как сумеет, "памяти ради". Досифей выполнил это, но записи свои носил с собой ("и держащю ми у себе писание то"), потому что в таком виде они не были еще литературным произведением и не могли быть обнародованы. Наконец, Досифей нашел достойного "литератора" в лице бывшего митрополита Спиридона, заточенного в Ферапонтовом монастыре. Он передал Спиридону свои записи: "написанные тые (те) памяти (т. е. записки, мемуары) дах ему" для обработки и украшения. Спиридон вполне годился для этого дела, так как имел "писания ветхая и новая", библейские книги, послужившие ему образцом литературного изложения. Спиридон и написал "житие", т. е. переработал "памяти", написанные "простоя речью", в литературное произведение, написанное по-церковнославянски, которое и выпустил в "общую пользу", или, как мы бы сказали, в свет.

46. В чем же состояла переработка Спиридоном "памятей" Досифея? Можно было бы думать, что Спиридон "украсил" записки Досифея соответственно стилистическим особенностям, характерным для тогдашней литературы, особенно житийной. Но в "житии" Спиридона нет ни сложных периодов, ни пышных сравнений и метафор, никаких собственно стилистических "украшений" в нем нет. Спиридон пишет простым церковнославянским языком, короткими фразами. В содержании своего "жития" он близко следует запискам Досифея, сообщая много интересных бытовых подробностей и отрывочно излагая одно "чудо" Зосимы или Савватия за другим; он сохраняет подчас областные бытовые термины, как, например, в голомя - 'в открытое море', весновалник - 'звериный промысел весною на льдах Белого моря' и др. Вот характерный отрывок: "мужие же они (эти) ихже (которых) скупость одержаше, иже (так что) не хотеша дати десятины монастырю, вкладаше ся в суды своа (на судна, на корабли свои) и поплыша по морю; яко (когда) же отплыша в голомя, абие (тогда) прииде буря велика зело; они же много трудишася, ничто же усп'вша; и опроватишася суды их с всем добытком их; едва сами спасошася к брегу. . . и обратишася во своаси тшама рукама (с пустыми руками)".

47. Единственным "украшением", которое мы находим в "житии" Спиридона, является церковнославянский язык. Спиридон тщательно выдерживает церковнославянские формы прошедшего времени (хотhша, вкладаше, поплыша и др.), употребляет неполногласные формы (брhг, град и т. п.), формы с щ (дщерь, нощь, хощет и др.), церковнославянские союзы, синтаксические обороты и т. д. "житие" есть, по сути дела, лишь переложение или даже перевод с "простой речи" записок Досифея на церковнославянский язык. Подобные переложения нередки. Так, автор жития Ивана и Логгина сообщает, что он нашел "повести" об их "чудесах", "написано на хартиях невеждами простою беседою, не презрех же сие не украшено оставити". Читатель хотел получить переводы с церковнославянского на русский, а получил переводы с русского на церковнославянский.

48. Приведенные выше материалы характеризуют взгляды духовных писателей по вопросу о взаимоотношении книжного языка и живой речи. Взгляды светских писателей из боярской среды раскрываются в высказываниях князя Курбского, образованнейшего вельможи. Они ничем, по существу, не отличаются от взглядов Зиновия. Как и Зиновий, Курбский принципиально не допускает живую речь в книжный язык. В предисловии к сделанному им переводу одной книги религиозного содержания Курбский замечает, что "от младости не до конца навыкох книжного словенского языка", и заранее просит извинения у читателей, если, не помня "книжных пословиц словенских, лепотами украшенных", он введет в свой текст "простую пословицу", т. е. русское слово или выражение.

Любопытно, что свой перевод Курбский сделал уже на склоне лет, проживая в эмиграции в Польско-Литовском государстве, где были распространены даже печатные издания переводов книг религиозного содержания на белорусский язык. Для характеристики литературных вкусов Курбского особенно интересно его мнение о стиле Ивана Грозного.

49. Грозный был большим начетчиком в библейской и иной религиозной литературе и любил щеголять высокопарным церковнославянским языком. Но в острых полемических местах в его изложение стихийно вторгается русский язык. "Послание" царя Ивана в Кириллобелозерский монастырь начинается витиеватым церковнославянским языком с цитатами из библии, с риторическими вопросами и восклицаниями. Но когда Иван доходит до сути дела и начинает обличать монастырь в том, что он попустительствует заточенным туда опальным боярам, устраивавшим подозрительные "сходы" (сборища), он неожиданно переходит на чистейший и эмоциональный русский язык с разговорными синтаксическими оборотами и интонациями: "А ныне у вас Шереметьев сидит в келье, что царь, а Хабаров к нему приходит да иные черньцы, да едят, да пиют, что в миру. А Шереметьев, невесть со свадьбы, невесть с родин, россылает по кельям постилы, коврижки... и он ежь (т. е. ешь, пусть ест) в келье, да один с келейником. А сходы к нему на что? да пировати?.. то все баззаконие, а не нужа (т. е. нужда): а коли нужа, и он ежь в келье, как нищей, крому хлеба, да звено рыбы, да чаша квасу..."

50. В письмах Ивана Грозного к Курбскому на фоне длиннейших библейских цитат ярко выделяется русская бытовая лексика; русские грамматические формы перемежаются иногда с церковнославянскими в совершенном беспорядке. Курбский, противник Ивана из боярских кругов, резко отрицательно расценивал и его "широковещательные и многошумящие", как он их называл, писания. Его раздражало, что, наряду с обильными церковнославянскими цитатами, "туто же о постелях, о телогреях, и иные бесчисленные; воистину, яко бы неистовый баб басни". Курбский считал слог Грозного "варварским" и стыдил его за то, что он посылает такие письма "в чужую землю", "идеже (т. е. где) некоторые человеки обретаются, не токмо (т. е. не только) в грамматических и риторских, но и в диалектических и философских учениях искусные".

51. Замечательно, что Курбский, охранявший церковнославянский язык от русского языка, сам уснащал без всякой нужды свои произведения различными польско-латинскими и польскими словечками, вроде: плювия 'дождь', аер 'воздух', эпистолия 'послание, письмо', сикованция 'обман, клевета', альбо или година 'час', меский (вместо местский от польского mesto 'город') 'городской' и др. Таким образом, Курбский боролся не вообще за "чистоту" церковнославянского языка; он боролся против живой русской речи в литературном языке, не чуждаясь сам лексикона польской шляхты.

52. Понятно, почему идеология господствующего класса всячески стремилась охранять литературный язык от проникновения в него народного языка, живой речи вообще. Оторванный от живой речи литературный язык как нельзя лучше выражал оторванность господствующего класса от народа и узкосословную замкнутость его культуры. Оторванный от живой речи литературный язык отвечал объективным классовым интересам церковных и светских феодалов XV-XVI вв. Охраняя литературный язык от живой речи, они этим самым "охраняли" народ от просвещения. Народная темнота была одним из главнейших оснований их господства.

53. Несмотря на господство церковнославянского языка, родной язык находил свое, хотя и ограниченное, выражение в литературе. В XV-XVI вв. появляются литературные произведения и на русском языке. Число их невелико, но тем драгоценнее они для нас.

54. В начале XV в. была составлена героическая поэма, посвященная одному из крупнейших событий русской истории - Куликовской битве. Название поэмы: "Задонщина великого князя господина Дмитрия Ивановича и брата его Володимира Ондрhевича". Наиболее близкая копия не дошедшего до нас оригинала "Задонщины", хотя в ней нет конца поэмы, относится к 1470 г. Таким образом, и оригинал "Задонщины", и копия ее составлены в XV в., в самый разгар господства церковнославянщины и южнославянского влияния. Автор поэмы вдохновляется образами "Слова о полку Игореве" и народной поэзии, часто использует самый текст "Слова". Церковнославянские элементы в "Задонщине" незначительны. Русские полногласные формы решительно преобладают в ней над неполногласными церковнославянскими (город, ворон, оболоко 'облако', сторожевой, хоробрый, берег, золоченый и др.); собственные имена выступают всегда в полногласной форме (Володимер, Новгород), встречаются такие типичные русские образования, как вотчина, вострый, доселева, одина, есмя (мы) и др. В сжатых и энергичных выражениях автор описывает наступление татар: "выступи (ли) кровавыя оболока, а из них пашють синие молньи. . . сhрые вольци воють. То ти были не сhрые волци: придоша поганые татареве, хотять пройти воюючи, взяти всю землю русскую". В образах, напоминающих былины, рисуется богатырь Пересвhт: "хоробрый Пересвhт поскакиваеть на своемь вhщемь сивцh, свистомь поля перегороди, а ркучи таково слово: лучши бы есмя сами на свои мечи наверглися, нежели намъ от поганыхъ положеным пасти". В стремительном ритме описывается битва: "тогда соколи и кречати, бьлозерскыя истреби борзо за Донъ перелетhша, ударишася на гуси и на лебеди. Грянуша копия харалужныя, мечи булатныя, топори легкие, щиты московьскыя, шеломы немецкие, боданы (кольчуги) бесерменьскыя. Тогда поля костьми насhяны, кровьми полиано..."

55. По-русски написаны путевые записки тверского купца Афанасия Никитина "Хождение за три моря" (XV в.), описывающие его путешествие в Индию, и путевые записки Трифона Коробейникова (XVI в.), описывающие его путешествие в Египет и другие страны. Путевые записки "Хождения" были в старину любимейшим литературным жанром; записки Коробейникова пользовались огромной популярностью и известны больше чем в двухстах списках. "Хождение" Никитина по своему значению в географической литературе стоит на уровне самых выдающихся западноевропейских географических памятников XV-XVI вв.

Афанасий Никитин был образованным, "книжным" человеком, он печалуется о том, что когда его в дороге ограбили, то отняли и книги: "коли мя пограбили, ино книги взяли у мене", в лирических религиозных отступлениях он пользуется церковнославянским языком, но все его изложение написано простою русской речью, как, например: "Есть в томъ Алянде и птица гукукъ, летаетъ ночи (ночью), а кличетъ: "гукукъ": а на которой хороминh съдить, то тутъ человек умретъ, а къто ея хочеть убити, ино у ней изо рта огнь выйдеть..." и т. п. В "Хождении" Никитина встречается много восточных слов, а также целые фразы на различных восточных языках, с которыми он познакомился во время путешествия; одна из них в переводе на русский язык гласит: "Да сохранит бог землю русскую. Боже сохрани ее. В сем мире нет подобной ей земли. Да устроится русская земля".

56. По-русски написаны многие статьи известного "Домостроя" (XVI в.), являющегося сводом правил жизни человека, воспитания детей, домоводства. "Домострой" был составлен, по-видимому, в Новгороде. Но существует его особая московская редакция, принадлежащая протопопу Сильвестру, приложившему к "Домострою" свое "Послание и наказание от отца к сыну". Сильвестр, духовник и ближайший советник Ивана Грозного в период существования "избранной рады", был крупным торговцем и зачинателем в России коммерческого образования. Значение "Домостроя" заключается, между прочим, в том, что как в самом памятнике, так и в "Послании" впервые в русской литературе появляются рассуждения, правда, очень элементарные, по экономическим вопросам. Язык "Домостроя" отличается местами значительной живостью и выразительностью; вот как, например, наставляет хозяин своего слугу, посылая его к чужим людям: "А куды пошлют в добрые люди, у ворот легонько поколотить; а по двору идешь, и кой (кто-нибудь) спросит: "каким дhлом идешь?" - ино того не сказывати, а отвhчать: "Не к тебе аз послан, к кому аз послан с тем то и говорить". А у сеней, или у избы, или у кельи - и ноги грязные отерти, нос высмаркати, да выкашляться, да искусно молитва створити..." и т. д.

57. К XVI в. относится деятельность замечательного публициста Ивана Пересветова. Пересветов, русский по происхождению, побывал за границей, в Польше, Чехии, Венгрии, Молдавии и приехал в Россию из Литвы. Он был образованным человеком и, в частности, прекрасно знал современную ему русскую литературу. Острие его произведений направлено против "вельмож" (бояр); он выступает апологетом абсолютизма, опирающегося на простых "воинников", на военное служилое сословие. В публицистической повести "Сказание о Магмете-салтане" Пересветов яркими красками описывает счастливое положение "воинников" у "Турецкого царя", ставя его политику в пример Ивану Грозному: (царь) "дал им волю и взял их себе в полк, и они стали у царя храбры, лутчие люди, которые у вельмож царевых в неволи были. И как учали быть в воле, в цареви имени, всякий стал против недруга стояти и полки недругов разрывати, смертною игрою играти и чести себе добывати..." Изложение Пересветова отличается литературным мастерством: у него часто встречаются сжатые афористические выражения, заметно ритмизованные и скрепленные рифмой: "как конь под царем без узды, так царство без грозы", "поберегите меня во всем, чтобы нам бога не разгневати ни в чем", "хотя мало царь оплошится и окротеет, ино царство его скудеет", "кто был у них (у вельмож) богат, тот и виноват, да в напрасно у них люди прямые погибали, мученический смерти принимали", "ино таковому смертная казнь бывает, кто цареву заповедь преступает" и др. Пересветов пользуется церковнославянскими элементами в стилистических целях; так, например, в "Сказании о Магмете-салтане" в собственных словах Магомета, отличающихся торжественностью, много церковнославянских слов: "Видите ли яко (как) они (вельможи) богати и лживы, осетили царя вражбами (ворожбами) и уловили его великим лукавством своим и козньми, диявольской прелестью и мудрость и счастие его укратили (укоротили, сократили) и меч его царский обнизили своими прелестными вражбами..." Любопытно, что, употребляя здесь церковнославянскую лексику, Пересветов сохраняет русский грамматический строй: он, например, вовсе не употребляет церковнославянских форм прошедшего времени (аориста), но русские формы с суффиксом -л-, он пишет, таким образом, не осетиша, уловиша и пр., как это было обычно в литературном языке его времени, а осетили, уловили и пр. Пересветов писал по-русски не потому, что он не умел или не мог писать по-церковнославянски, а потому, что он хотел писать именно по-русски. Выражая прогрессивные для своего времени идеи, Пересветов выражал и передовые тенденции в развитии литературного языка.