ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В XVII ВЕКЕ

К оглавлению
1 2 3 4 

78. В XVII в., особенно во второй его половине, в Москве наблюдается подъем науки и образованности. Несколько оживляется школьное дело, а с 1687 г. начинает существовать Славяно-греко-латинская академия. Увеличивается издание церковно-сла-вянских печатных книг. Получают распространение церковнославянские книги, издаваемые в значительном количестве на Украине, присоединившейся в пятидесятых годах XVII в. к России.

79. В этом подъеме науки и образованности значительную роль сыграло влияние Украины. Многие украинские ученые монахи обосновались в Москве и играли видную роль в общественной Жизни.

80. В XVII в. появилось много переводов с латинского языка на церковнославянский. К концу века в русский язык входит значительное количество латинских по происхождению слов. Многие из этих слов продолжают существовать в нашем языке и поныне (циркуль, глобус, градус, вертикальный, фундамент, дистанция, форма, фамилия и др.).

81. Однако наука и образованность по-прежнему сохраняют церковно клерикальный характер. Они остаются служанками богословия. Больше того, клерикальный характер науки и образованности проявляется теперь в более яркой и совершенной форме под влиянием западноевропейской схоластики с ее более разработанной системой понятий и более тонкими способами рассуждения. К росткам подлинного западноевропейского "светского" просвещения относятся еще с величайшим недоверием, отрицательно.

82. В XVII в. церковнославянский язык продолжает господствовать в литературе. Языком науки и образованности остается церковнославянский язык. Книг на русском языке почти не печатают. Краткую, но в основном правильную характеристику литературной жизни Москвы в самом конце XVII в. дал один иностранный ученый Генрих Лудольф, побывавший в Москве в это время и хорошо изучивший русский язык. Лудольф издал в 1696 г. в Оксфорде (Англия) на латинском языке первую русскую грамматику, в предисловии к ней он и дает свою характеристику литературной жизни Москвы.

83. Лудольф указывает, между прочим, что знание церковнославянского языка необходимо, по его мнению, русским не только потому, что библия и другие богослужебные книги существуют только на церковнославянском языке, но и потому, что "невозможно ни писать, ни рассуждать по каким-нибудь вопросам науки и образования, не пользуясь славянским языком". Лудольф ссылается на мнение самих москвичей, что "говорить надо по-русски, а писать по-славянски". Лудольф отмечает также, что многие примешивали церковнославянский язык даже к обычной речи, желая показать свою ученость, "хотя, - прибавляет он, - некоторые посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи".

84. Некоторый расцвет схоластической науки и образованности во второй половине XVII в. вызывает, соответственно, и расцвет церковнославянского языка. Создается и культивируется характерный для второй половины XVII в. "ученый" церковнославянский язык, исполненный "философического" глубокомыслия и риторических украшений. Он питается соками современной греческой и особенно латинской ученобогословской литературы. Латинское влияние, носившее положительный характер, поскольку оно обогащало русский язык новыми терминами, прививало, с другой стороны, церковнославянскому языку чуждые для русских синтаксические обороты (например, конструкцию предложения с глаголом на конце, не свойственный русскому языку порядок слов и т. д.). Это обстоятельство еще более отдаляло церковнославянский язык от живой русской речи.

85. Однако живая русская речь стихийно проникала в церковнославянский язык. Она проникала и в его грамматический строй. Здесь было еще труднее оберегать "чистоту" книжного языка, чем в такой области, как лексика (словарный состав). Некоторое "обрусение" грамматического строя церковнославянского языка. происходило и ранее, но в XVII в. приняло значительные размеры. Это обеспокоивало блюстителей церковнославянской "чистоты". Приведем небольшую иллюстрацию из области склонения существительных.

86. В системе русского склонения существительных произошло много изменений по сравнению с более древним периодом развития русского языка. Так, совсем исчезли особые формы двойственного числа, употреблявшиеся, когда шла речь о двух или парных предметах: например, вместо формы (им. пад., двойств, ч.) руцh (две руки или пара рук) стали употреблять (им. пад., множ. ч.) Двh руки. Вместо старых форм (им. пад., множ. ч., муж. р.) столи, апостоли, ученицы стали употреблять новые формы столы, апостолы, ученики. Вместо старых форм (дат. и предл. пад., ж. р.) руцh, нозh стали употреблять формы рукh, ногh'. Эти старые формы существовали некогда в старославянском и продолжали по традиции употребляться в церковнославянском. Но новые живые русские формы стали проникать в церковнославянский язык, что и замечалось более образованными и искусными в грамматических наблюдениях людьми.

87. Автор одного из так называемых азбуковников (т. е. толковых словарей непонятных, главным образом, иностранных слов) возмущается этим явлением. Он заявляет: "... мы, славяне, много погрешаем мнози и пишуще, и глаголюще, не ведуще истинословия своего словенского языка - в глаголаниях различия тонкости; еще кое есть различие, еже рещи или написати: апостоли Христови или апостолы Христовы или ученики Христовы или ученици Христови. И паки, кое есть различие еже писати или глаголати: руцh твои и руки твои... и ина многа, ихже в сей книге... вписахом ради рачителей разумного остроумия..." К середине XVII в. очень остро стоят вопросы церковнославянской орфографии, постоянно нарушаемой на практике; им уделяется большое внимание в предисловии к "Псалтыри", изданной в Москве в 1645 г.

88. Вот это разложение грамматической и орфографической системы церковнославянского языка под напором живой речи и вызвало необходимость специального московского переиздания в 1648 г. церковнославянской грамматики Мелетия Смотрицкого, впервые изданной близ Вильны в 1619 г. Правда, московские издатели вынуждены были кое в чем уступить живому употреблению, и это очень симптоматично; они, например, в склонении слов типа сноха в дательном и предложном падежах писали снохh, и не сносh. Но все же это была грамматика церковнославянского языка. Она сыграла во второй половине XVII в. громаднейшую роль. Ее нормы считались образцовыми. Грамматика Мелетия Смотрицкого очень сильно способствовала сохранению господства церковнославянского языка во второй половине XVII в.

89. Таким образом, старая церковнофеодальная культура во второй половине XVII в., т. е. накануне своего падения, как бы мобилизуется и напрягает все свои силы. Но это напряжение лишь способствует еще большему обострению противоречия между нею и всем ходом исторического развития страны.

90. В XVII в. значительно усиливаются экономические и политические связи России с Западной Европой. Увеличивается количество иностранцев, посещающих по различным делам Москву и другие города. Значительно увеличивается иностранная колония в Москве, так называемая немецкая слобода. Она пополняется военными инструкторами, различными мастерами, лекарями и проч. Отдельные, правда немногочисленные, русские ездят за границу. В России начинают ближе знакомиться с западноевропейскими обычаями и просвещением.

91. В XVII в. в русский язык проникает некоторое количество слов, заимствованных из западноевропейских языков. Заимствуются слова, относящиеся к военному делу, как, например, солдат, вахта, шпага, карабин, мушкет, рота и др.; слова, относящиеся к искусству: музыка, танец, фиоль (виоль - музыкальный инструмент) , а также различные отдельные слова, вроде: аптека, карета, фляга, табак, бунт, политика и др.

92. Все больше развивается сознание возможности писать и издавать книги на родном языке. Этому способствует и пример Западной Европы, где в это время существует богатейшая литература на национальных языках. Просвещенные иностранцы, интересовавшиеся русскими делами, как, например, Лудольф, убеждали русских в том, что "только к пользе и славе русской науки может послужить то, что они, по примеру других народов, начнут культивировать собственный язык и издавать на нем хорошие книги".

93. Сознание возможности издавать книги на русском языке можно иллюстрировать на примере одного неизвестного москвича, решившего издать сборник народных пословиц, расположенных в азбучном порядке. В состав сборника должен был войти имевшийся в распоряжении составителя сборник пословиц, собранных еще в XVI в., а также пословицы, собранные и им самим. До нас дошла рукопись этого сборника; в предисловии автор высказывается по его содержанию и языку, опасаясь, очевидно, и притом с полным основанием, отрицательного отношения со стороны руководящих литературных кругов. Для того чтобы опасения составителя были более понятными, приведем несколько примеров из собранных им пословиц: "ах да рукою мах и на том реки не переехать", "аптекам предаться - деньгами не жаться", "аз пью квас, а коли вижу пиво, не пройду его мимо", "аркан не таракан, хош зубов нет, а шею ест", "артамоны едят лимоны, а мы, молодцы, едим огурцы" и т. п.

94. Составитель указывает, что если кто-нибудь скажет, что "писана зде", т. е. записанные им пословицы, "не суть писана от божественных писаний", то это будет неправильно; многое "писано согласно святому писанию, точию (только) без украшения, как мирстии жители (миряне, не духовные) простою речью говорят". Соглашаясь с тем, что, как это и установлено исстари, не следует привносить просторечие в "божественные писания", составитель, с другой стороны, отстаивает права просторечия; по его мнению совершенно не нужно "мирстии сии притчи (пословицы) божественного писания речениям приподобляти"; он утверждает, что обе области, т. е. "божественная" и "мирская", имеют свое право на существование: "обоя... своя места держат". Доказывая полезность своего сборника, составитель ссылается, и это очень симптоматично, на пример западноевропейских стран, которые "имут мирския сия притчи своим их текстом в типографиях живописательне исследованы, яко же из них некия моима видех очима".

95. Реформа литературного языка в XVII в. не осуществляется. Однако во второй половине века, за вычетом собственно учено-богословской литературы, намечаются некоторые новые направления в развитии литературного языка. Ничуть не разрешая вопрос о реформе литературного языка, все они, однако, свидетельствуют о том, что господствующий литературный язык перестает отвечать потребностям общественного развития, и подготовляют его реформу. Первое из этих направлений представлено, например, в литературной деятельности монаха Симеона Полоцкого.

96. Симеон Полоцкий был белорусом по происхождению; образование он получил в основном в Киеве, как и большинство других ученых монахов, насаждавших схоластическую науку в Москве второй половины XVII в. Он писал богословские сочинения против раскола, проповеди, торжественные речи. Язык этих его сочинений мало чем отличается от языка других руководящих церковных деятелей его времени. Он пишет традиционным "ученым" церковнославянским языком, темным и высокопарным, так, что не случайно один провинциальный священник задумал переложить некоторые из этих его сочинений более простым слогом, утверждая, что их "простейшим людям за высоту словес тяжка быть слышати".

97. Но от других ученых деятелей своего времени Симеон Полоцкий отличался тем, что был в гораздо большей степени "европейцем". Поэтому в патриарших кругах к нему относились подозрительно, обвиняли в "латинстве", и от прямого обвинения в "ереси" его спасали лишь придворные связи: он был воспитателем детей Алексея Михайловича. Симеон Полоцкий был первым по времени придворным поэтом в России, писал торжественные оды, нравоучительные стихотворения, драматические произведения в стихах. В своих художественных произведениях он вдохновлялся и библейскими мотивами и классической древностью; в его панегирике "Орел Российский", поднесенном им Алексею Михайловичу, встречается свыше пятидесяти названий всяких древних мифологических и исторических персонажей. В своих сочинениях Симеон Полоцкий выступал по вопросам организации системы образования, причем высказывал немало прогрессивных для своего времени идей. Заслуги Симеона Полоцкого в истории русской литературы и русского просвещения XVII в. очень значительны.

98. Во многих своих стихотворных произведениях Симеон Полоцкий стремился сделать свой язык более доступным для читателя. Вот, например, отрывок из его панегирика "Орел Российский":

 

Тма (тьма), мрак без солнца. Без истины тоже.

О! утверди мир в правде, Христе боже!

Труп смрадный - тело без души бывает:

Царство без правды вскоре растлевает.

В Египте древле истину писаху -

Образ без руку (без рук) без ушес (ушей) ставяху.

Судий учаще да не дароемлют (т. е. не брали бы даров, взяток).

Ни плача винных (виновных) в ушеса приемлют.

Царских чресл сыну о то ся потщиши,

Да правду в мире твоем утвердиши.

Сие сотворив примеши от бога

Здравие, щастье на лета премнога.

Слава во веки твоя просияет,

Яко истина выну (всегда) пребывает!

 

99. Эта особенность литературной деятельности Симеона Полоцкого обращала на себя внимание современников; так, Генрих Лудольф, по-видимому, со слов москвичей, говорит, что "не так давно... некий монах, Симеон Полоцкий, перевел славянскими стихами Псалмы Давида и издал их... он избегал, насколько мог, употребления трудных славянских слов, чтобы быть понятным для большинства читателей...", но, прибавляет Лудольф, "тем не менее язык у него славянский, и много таких слов и выражений, которые в народной общей речи неизвестны". Эта характеристика Лудольфа совершенно справедлива.

100. То направление в развитии литературного языка, которое представлено в литературной деятельности Симеона Полоцкого, стремление приблизить церковнославянский язык к пониманию читателя, было очень серьезным знамением времени. Под пером Симеона Полоцкого церковнославянский язык как бы пытается приспособиться к новым общественным потребностям и, таким образом, удержать свое господство в литературе. Но эта попытка была заранее обречена на неудачу. Даже приближенный к пониманию читателя церковнославянский язык не мог больше господствовать в литературе. На очереди стоял вопрос о литературе на родном языке и о ее свободном и беспрепятственном развитии.

101. Второе направление в развитии литературного языка в XVII в. представляло в литературной деятельности замечательного писателя Аввакума. Сын сельского священника и дочери сельского кузнеца, Аввакум был одним из главарей раскола, старо-обрядничества. Страстный обличитель церковных властей, фанатический сторонник "старой веры", он претерпел жестокие преследования и в 1681 г. был сожжен живым "за великия на царский дом хулы". Особенности литературного языка Аввакума свойственны и некоторым другим литературным документам раскола, старообрядчества.

102. Аввакум выступает в литературе XVII в. как яркий противник господствующего в ученобогословской литературе высокопарного и витиеватого церковнославянского языка. Литературному красноречию он противопоставляет свое просторечие. Корни литературного красноречия он видит в греческом и латинском языках и призывает писать на "природном" языке.

103. Аввакум писал "простою речью" совершенно сознательно. Он с подчеркнутым пренебрежением называет свой стиль "вяканьем". Он знал, что за пользование простой речью его будут считать невеждой, но он не смущался этим и заявлял: "... аз есмь ни ритор, ни философ, дидаскальства и лагофетства не искусен, простец человек и зело исполнен неведения..."

104. Особенно ярко Аввакум высказывает свои взгляды на литературный язык в предисловии к своему лучшему сочинению, автобиографии, известной под названием "Житие протопопа Аввакума, им самим написанное". Предисловие начинается обычнейшей формулой, встречающейся у многих других авторов: "... аще что речено просто, и вы (т. е. читатели)... не позазрите просторечию нашему", т. е. не осудите за употребление простой речи; но продолжение этой формулы совсем не соответствует традиции; Аввакум продолжает: "понеже (потому что) люблю свой русский природный язык. Виршами философскими не обык речи красить, ни латинским языком, ни греческим, ниже еврейским, ниже иным каким ищет от нас говоры господь... того ради (потому) я и не брегу (т. е. пренебрегаю) о красноречии и не уничижаю своего языка русского...", в другом месте он говорит о том же: "... не подобает своего языка уничижать и странными (иностранными) языки (языками) украшать речи", попрекая царя Алексея Михайловича за употребление модного тогда греческого выражения кириелейсон (господи, помилуй), он пишет ему: "ты, ведь, Михайлович, русак а не грек. Говори своим природным языком...".

105. Сам выходец из народа, Аввакум своею "простою речью" пишет для "простого" люда. Установка Аввакума на широкого, непросвещенного читателя или слушателя очень ярко проявляется в одной мелкой, но характерной особенности его литературного изложения. Аввакум часто поясняет или переводит на русский язык отдельные церковнославянские слова и выражения, которые, по его мнению, могли бы остаться непонятными для его читателя. Так, например, он говорит: "восхитил Авраама выспрь, сиречь на высоту, к небу", "(бог) сотвори человека... яко (как) скудельник, - скуделю еже (что) есть горшечник горшок", "бысть же я... приалчен, сиречь есть захотел" и т. п.

106. Подобные переводы-пояснения появляются в XVII в. и у других авторов, тоже писавших для более широкого круга читателей, например у некоторых севернорусских составителей "повестей о чудесах", различных "святых", "несурядное житие сиречь буяческое", "рукоятные древа сиречь колотки" (т. е. костыли), "дружина или просто рещи артель" и т. п. Любопытно, что эти авторы систематически подчеркивают, ссылаясь на свою недостаточную образованность, что они пишут "простонаречием", "простым русским диалектом" и даже "поместною беседою".

107. Аввакум пишет, в основном, по-русски; по своим грамматическим особенностям его язык почти ничем не отличается от современных ему московских норм. Но церковнославянский язык занимает в произведениях Аввакума значительное место. Это и понятно. Аввакум находится целиком во власти церковнорелигиозного мировоззрения. Он борется с схоластической "философией" и "риторикой" не с точки зрения подлинного просвещения, а с точки зрения отсталого старомосковского правоверия. Он борется не с церковнославянским языком вообще, а с тем конкретным учено-богословским языком, который господствовал в его время в области науки и образования.

108. Церковнославянский язык, которым пользуется Аввакум, - это обычный церковнобогослужебный язык, многие слова и даже формы которого бытовали, по-видимому, и в разговорной речи духовенства. Аввакум прибегает к церковнославянскому языку или отдельным его формам при цитировании или изложении библейских или иных церковноучительных текстов, в рассуждениях на богословские темы, в стилистических целях - для выражения торжественности.

109. Часто церковнославянские слова и формы выступают у Аввакума без видимых оснований, как бы механически примешиваясь к изложению на русском языке. С другой стороны, при пользовании церковнославянским языком Аввакум очень часто употребляет и слова из живой народной речи, ставит рядом церковнославянские и народные слова. Все это придает языку Аввакума пестрый и неорганизованный характер. Но эта пестрота очень симптоматична. Она свидетельствует о том, что под пером Аввакума, в столкновении просторечных и церковнославянских элементов, разрушалась обособленность и замкнутость системы церковнославянского языка.

110. Основная заслуга Аввакума как писателя заключается в том, что в лучших своих произведениях он дает замечательные образцы художественно преображенной живой народной речи с ее красочной лексикой, с ее здоровой конкретной образностью, с выразительным разговорным синтаксисом. Вот, как, например, описывает он страдания работников, отданных на произвол царского воеводы Пашкова: "Лес гнали, городовой и хоромной, есть стало нечего; люди стали мереть с голоду и от водяныя бродни. Река песчаная, засыпная; плоты тяжелые, приставы немилосердные, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие... Люди - голодные; лишо станут бить, ано и умрет, - без бития насилу человек дышит. С весны по одному мешку солоду дано на десять человек на все лето. Да пять (опять же) работай, никуды на промысел не ходи; и вербы - бедной! - в кашу ущипать сбродит и за то палкой по лбу; не ходи, мужик, умри на работе".

111. Вот какими словами обличает Аввакум двух виднейших церковных иерархов, Крутицкого митрополита Павла и рязанского архиепископа Иллариона; ссылаясь на праведную жизнь библейского Мелхиседека, он говорит: "Друг мой Илларион, архиепископ рязанский! Видишь ли, как Мелхиседек жил? На вороных в каретах не тешился, ездя... Вспомни-тко, Яковлевич, попенок! В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде, сидя на подушке, расчесав волосы, что девка; да едет, выставя рожу, по площади, чтобы черницы-норухи... любили. Ох, ох, бедной! Некому по тебе плакать... На Павла митрополита что глядишь? Тот не живал духовно, - блинами все торговал, да оладьями; да как учинился попенком, так по боярским дворцам блюдолизать научился..."

112. Третье направление в развитии литературного языка в XVII в. представлено в литературных произведениях, которые в своем словарном составе и в грамматическом строе отражают разговорный язык образованных москвичей, свободных от узости церковного мировоззрения и груза схоластической учености, восприимчивых к веяниям европейской образованности. В качестве примера остановимся на сочинении подьячего Посольского приказа Григория Котошихина "О России в царствование Алексея Михайловича".

113. Церковнославянский язык, как таковой, не играет сколько-нибудь значительной роли в сочинении Котошихина. Пользоваться церковнославянскими словами и выражениями для стилистических целей ему почти не приходится; сочинения его носят, главным образом, описательный, протокольный характер; в нем нет ня лирических отступлений, ни торжественных высказываний, где пригодился бы церковнославянский язык. Особняком стоит лишь первая глава, озаглавленная "О царях и царицах и о царевичах и о царевнах..." Здесь, повествуя о столь важных с точки зрения автора лицах, он употребляет очень много церковнославянских слов, так, например, царских дочерей он называет по-церковнославянски дщерями, хотя вообще пользуется русским словом дочь, царскую сорочку срачицей и т. п. Вообще же Котошихин не примешивает к своей речи церковнославянских слов, как это делали, по словам Лудольфа, некоторые москвичи, желая показать свою ученость.

114. Однако и в других главах сочинения Котошихина имеется значительное количество церковнославянских по происхождению слов. Но это такие слова, которые существовали и в разговорном языке образованных москвичей его времени. Это были слова, уже переставшие быть собственно церковнославянскими, вошедшие в обиход русского языка, обрусевшие, русские. Вот, например, для иллюстрации перечень неполногласных (церковнославянских по происхождению) слов из второй главы сочинения Котошихина: поздравлять, поздравление (но здоровье), преж (ср. современное прежде), пред (но и перед, наперед, передний), прежний, по-прежнему, без применения (но перемена; ср. современное непременно при перемена), время, власть, владеть, завладеть, праздник, празднество. Это типичный и для всего (за исключением первой главы) сочинения Котошихина перечень. Легко заметить, что перечисленные церковнославянизмы существуют и в современном русском языке.

115. В сочинении Котошихина мы находим и ряд западноевропейских по происхождению слов, которые также бытовали в разговорном языке образованных москвичей: музыка, танец, герб, карета, мушкет, рейтар и др.

116. Как письменный язык язык Котошихина тесно соприкасается с московским деловым письменным языком. Этим определяется и синтаксический строй, и стиль его произведения. Вот, например, как описывает Котошихин расправу Алексея Михайловича с московским народным бунтом: "И того же дни около того села , повесили со 108 человек, а достальным всем был указ, пытали и жгли и по сыску за вину отсекали руки и ноги, и у рук и у ног пальцы; а иных, бив кнутьем, и клали на лице на правой стороне признаки, разжегши железо накрасно, а поставлено на том железе "буки" (т. е. буква б), то есть бунтовщик, чтобы был до веку признатен... а иным пущим вором того же дни, в ночи, учинен указ: завязав руки назад, посадя в большие суды, потопили в Москве-реке...".

117. Синтаксический строй этого отрывка, характерный и для всего сочинения, очень однообразен и не гибок; сложные предложения и их части как бы прилепляются друг к другу посредством сочинительных союзов и, а; весь стиль изложения носит регистра ционный протокольный характер. В изложении Котошихина не чувствуешь лица писателя, взволнованного описываемыми событиями, оценивающего их; в нем чувствуешь, скорее, руку подьячего, пишущего донесение по начальству. Лишь изредка нарушает он свое бюрократическое спокойствие; впрочем, и в этих случаях он не повышает особенно голоса.

118. К концу XVII в. все более назревали предпосылки реформы литературного языка. Но весь строй жизни того времени в России был косным и отсталым. Население огромной страны почти сплошь было неграмотным. Даже в столице государства, Москве, школ и грамотных было мало. В государственной и общественной жизни господствовали верность традиции, боязнь нового, рутина. Реформа литературного языка могла быть осуществлена лишь в связи с преобразованием всех сторон жизни страны.

119. Передовые представители господствующего класса начинали видеть необходимость этого преобразования. Опыт грандиозных народных восстаний и волнений, тянувшихся на протяжении всего века, необходимость усиления обороны страны от внешних врагов, пример Западной Европы, с которой знакомились все больше, убеждали их в необходимости коренных государственных реформ, распространения просвещения в своей среде и создания достаточно широкого слоя образованных людей вообще. В обстановке этих реформ при Петре I осуществлялась и реформа литературного языка. Она была громадным шагом вперед в развитии русского национального языка. При Петре I литературный язык получает русскую национальную основу.