2

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

Наблюдая бабушку, Алеша Пешков пришел к выводу, что религиозность в русском народе срослась с предрассудками, пассивностью, инертностью, его активной натуре такое мировоззрение было чуждо.

В 1877 г. Алексей Пешков поступил в училище, учился очень хорошо, после двух лет ученья сдал экзамен и получил похвальную грамоту, но на этом его формальное образование закончилось: к этому времени Каширины разорились и вскоре будущий писатель оказался "в людях". "Ну, Лексей, ты – не медаль, на шее у меня – не место тебе, а иди-ка ты в люди" (Там же, С. 291) – сказал ему "благочестивый" дед, а кроткая бабушка ничего не возразила.

Действительно, как было упомянуто в юмористическом ″послужном списке″ Горького, ему довелось побывать и "мальчиком" при магазине модной обуви, и учеником (а одновременно и прислугой) у чертежника, и посудником на пароходах "Добрый" и "Пермь". Некоторое время состоял учеником в иконописной мастерской, но духом иконописного мастерства не проникся: "Уродливо написанные иконы не нравились мне; продавать их было неловко. По рассказам бабушки я представлял себе Богородицу молодой, красивой, доброй, такою она была и на картинках журналов, а иконы изображали ее старой, строгой, с длинным, кривым носом и деревянными ручками <...> Иконопись никого не увлекает: какой-то злой мудрец раздробил работу на длинный ряд действий, лишенных красоты, не способных возбудить любовь к делу, интерес к нему. Косоглазый столяр Панфил, злой и ехидный, приносит выстроганные им и склеенные кипарисовые и липовые доски разных размеров; чахоточный парень Давидов грунтует их; его товарищ Сорокин кладет ″левкас″, Миляшин сводит карандашом рисунок с подлинника, пишут пейзаж и одеяние иконы, затем она, без лица и ручек, стоит у стены, ожидая работы личников. Очень неприятно видеть большие иконы для иконостасов и алтарных дверей, когда они стоят у стены без лица, рук, ног, – только одни ризы или латы и коротенькие рубашечки архангелов. От этих пестро расписанных досок веет мертвым, того, что должно оживить их – нет, но кажется, что оно уже было и чудесно исчезло, оставив только свои тяжелые ризы…" (Горький М В людях. – цит. по: Собр. соч. в 12-ти тт. т. 5, С. 559).

Природный ум подростка искал развития. Не найдя для себя пищи в традиционном благочестии, он обрел ее в некритически поглощаемом светском печатном слове. Поваром на пароходе "Добрый" служил отставной унтер-офицер М.А. Смурый, "человек сказочной силы и грубости и – нежности". Он пробудил в мальчике, "дотоле ненавидевшем всякую печатную бумагу, свирепую страсть к чтению". Читал Алеша Пешков все, что попадало под руку: Некрасова, Гоголя, Дюма, – "классиков и литературу лубочную" вперемешку. В 15 лет поехал в Казань, надеясь продолжить образование в университете, т.к. "простодушно полагал, что науки желающим даром преподаются". Мечта об учебе не осуществилась, чтобы выжить, юноше пришлось работать – чернорабочим, грузчиком, учеником и подручным пекаря в крендельном заведении. Однако он познакомился со студентами и, будучи лишен "горького корня ученья", плоды которого сладки, оказался приобщенным к вожделенному для студенческой молодежи "запретному плоду" – науке революционной борьбы. В булочной А.С. Деренкова имелась библиотека нелегальной литературы – юный Алексей Пешков стал ее усердным читателем. Он посещал также кружки самообразования. "Физически я родился в Нижнем Новгороде. – писал он впоследствии. – Но духовно – в Казани. Казань – любимейший из моих ″университетов″" ("30 дней", 1936, № 8, С. 77).

Систематического образования Горький так и не получил, хотя благодаря постоянному чтению и крепкой памяти в значительной мере компенсировал этот недостаток. "На своем веку он прочел колоссальное количество книг и запомнил все, что в них написано. – писал В.Ф. Ходасевич, – Память у него была изумительная. Иногда по какому-нибудь вопросу он начинал сыпать цитатами и статистическими данными. На вопрос, откуда он это знает, вскидывал он плечами и удивлялся:

 

– Да как же не знать, помилуйте? Об этом была статья в ″Вестнике Европы″ за 1889 г. в октябрьской книжке.