Бой

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

Засады. На ранней стадии развития военного

искусства засады были одним из основных военных приемов.

Чукчи использовали их, имея как небольшое количество воинов,

так и крупные силы. В бою засада, по-видимому, не считалась

военной доблестью и поэтому ее применяли главным образом

против тех этносов, с которыми вели тотальную войну.

Наиболее элементарным видом засады было простое под-

карауливание неприятелей всем отрядом. Так, даже один чукча

мог напасть на врагов, тянущих судно вверх по течению. В этом

случае неожиданность компенсировала недостаток в численно-

сти (Bogoras 1910: 182; Меновщиков 1985. № 127: 308—09). Из

засады могли просто стрелять во врага, находясь в безопасности.

Если верить русскому преданию, записанному В. Г. Богоразом

(1902. № 5: 162) на Нижней Колыме в 1896 г., то перешедшие

эту реку чукчи, подстерегая русских, прятались в ямах, покрытых

сверху мхом от кочек, откуда они неожиданно стреляли из лука

(ср.: Олыксандрович 1884. № 11: 295; Дьячков 1893: 56; Крейно-

вич 1979: 189 (коряки)).

Простым же видом засады было укрытие всего отряда и

неожиданное нападение на идущего походным маршем против-

ника или же на его лагерь (Богораз 1900. № 129: 333; Меновщи-

ков 1985. № 127: 308-309; ср.: Тан-Богораз 1979: 106—07; Bogoras

1910: 182; Жукова 1988. № 7: 16. § 7 (коряки)). Прятаться для

нападения могли в пещерах, как это сделали чукчи, по инфор-

мации М. Соэра, выступившие против отряда Д. И. Павлуцкого,

видимо во время похода 1731 г. (Sauer 1802: 104, п. 2). На иду-

щий караван в подходящем месте нападали, можно сказать, клас-

сически, на голову и хвост, внося панику и не давая противнику

возможности ни бежать, ни прийти на помощь авангарду или

арьергарду (Тан-Богораз 1979: 78). Капрал Г. Г. Шейкин, рас-

сказывая о войнах середины XVIII в., так обрисовывал харак-

терный образ действия чукчей против русских: ...а русских лю-

дей тогда убивают, когда где небольшое число людей и в узком

проходе между гор захватят (АИИ, ф. 36, оп. 1, № 643, л. 585).

Нападение на стоянку противника могло происходить и ночью

(Богораз 1900. № 129: 333). Смысл этой засады предельно прост — произвести неожиданное нападение на неспособного быстро ор-

ганизовать отпор противника и, следовательно, быстро его раз-

бить, а самим избежать лишних потерь.

Засада могла устраиваться и на противника, сопровождаю-

щего оленье стадо. Не ожидая врага, сопровождающие в основ-

ной своей массе шли позади оленей (особенно в узких местах),

поэтому появление впереди врагов, которые пугали стадо, при-

водило к тому, что олени, разбегаясь в панике, просто сметали

незадачливых воинов-пастухов (Богораз 1899: 365).

Классический пример засады мы находим в рассказе име-

нитого чукчи Пурехома Менямтина (1776). Он так предполагал

напасть на коряков, расположившихся у Гижигинской крепости

для защиты от чукчей: Оставя большую половину чукотского

войска... в прикрытом месте, а достальным малым числом для

обману появиться близ крепости у стойбища коряцкого, учинить

сражение и не долго оное имея, обратитца к побегу, а когда пре-

следование будет, то чукчи, находящиеся в засаде, должны будут

выскочить сбоку и перебить преследователей... (Вдовин 1987:

106; ср.: Антропова 1957: 230).

Итак, большая часть чукчей должна была расположиться в

засаде, ожидая удобного времени для нападения на коряков во

время ложного отступления чукчей. Их действие было рассчита-

но на скоротечный бой: нападающий отряд, завязав, вероятно,

перестрелку, спешно должен был отступить, заманивая находя-

щихся в победном угаре коряков в засаду. Неожиданный удар,

ошеломив врагов, должен был решить дело. Сам план был со-

ставлен блестяще: в засаду выделялась просто большая часть

войск, а не какой-то отборный отряд, ведь чукотские мужчины

все были хорошими воинами; завязка боя и вовлечение против-

ника в сражение; ложное отступление, имитирующее бегство и,

наконец, основной бой с коряками не у стойбища, а вдали от

него, ведь из находящейся тут же Гижиги могли подоспеть на

подмогу русские, столкновение с которыми могло обернуться

для чукчей поражением (ср.: Мамышев 1809: 23—5).

Несколько по-иному устроенная засада из части войска

использовалась против русских. Во время боя на реке Егаче с

отрядом А. Ф. Шестакова (1730) чукчи устроили засаду, и после

начала атаки по фронту, когда левый фланг противника, состо-

явший из коряков, побежал, воины из засады напали на послед-

них, а затем зашли в тыл центральному отряду, состоящему из

казаков и якутов, тем самым окружив его (Сгибнев 1869: 16). Также

и в бою на реке Орловой с отрядом майора Д. И. Павлуцкого

(1747) чукчи разделили свой отряд, состоявший примерно из

полутысячи человек, на две части, под руководством двух той-

нов: основная масса атаковала русских с фронта, а другая часть,

обойдя сопку, зашла неприятелю в тыл, стремясь захватить про-

тивника в кольцо и отрезать его от обоза (Словцов 1886. Кн. 1:

253—54; Зуев 2001: 26). Суть подобной засады состояла в том,

чтобы отвлечь часть войска врага, сковать его силы и внимание,

тогда как другая часть должна была неожиданно напасть с тыла

и заставить противника сражаться на два фронта, окружая его.

Подобная засада часто устраивалась против многочисленного про-

тивника. Впрочем, иногда она располагалась и по фронту про-

тивника и нападала на него после ввязывания в бой его сил, о

чем информирует сказание о борьбе чукотского героя Кунлелю с

коряками (Меновщиков 1974. № 85: 300—01).

Таким образом, у чукчей существовало несколько видов

засад. Во-первых, немногочисленный отряд или даже отдельный

воин мог просто неожиданно напасть на врага. Во-вторых, чукчи

могли, используя ложное бегство, привести противника к засаде

и, в-третьих, завязав бой с фронта и тем самым не давая возмож-

ности противнику перебросить воинов на другие участки фрон-

та, напасть на его тыл с целью окружения. Таким образом, заса-

ды входили в сферу военного искусства чукчей. Хотя засада, в

общем, является элементом тотального типа войны, она была

обычным явлением в первобытном военном деле, позволявшим

избежать излишних потерь обычно немногочисленным армиям

племенного общества.

Военные хитрости. Естественно, периодически чукчи при-

меняли на войне и различного рода хитрости. Так, в Сказании

об Эленди и его сыновьях упоминается, что при нападении ко-

ряков герой притворился мертвым и голым распростерся на хо-

лодной земле. Затем, когда коряки уже не обращали на него вни-

мания, он пополз на четвереньках на врагов. Коряки, приняв ге-

роя за духа, в панике бежали и в это время были перебиты (Бо-

гораз 1899: 370).

Если враги намеревались напасть на пастуха со стадом, то

последний, заметив это, для того, чтобы враги подумали, будто

при стаде присутствует несколько пастухов, мог изготовлять чу-

чела людей, набивая одежды ветками. Это могли делать и с це-

лью отвлечь на чучела внимание неприятелей, чтобы неожиданно

напасть на них (Воскобойников, Меновщиков 1959: 432). Подоб-

ное употребление чучел, прикрытых сверху обычной одеждой,

было характерно для региона (Тюшов 1906: 274 (камчадалы); Стеб-

ницкий 1994: 24, 26 (коряки)).

В поздней сказке, записанной в 1971 г., упоминается и

хитрость при приеме непрошеных гостей: враги пришли в ярангу

и стали ждать хозяина, якобы не вернувшегося еще с охоты.

Сытно поевшие и отдыхающие пришельцы были просто сожже-

ны в яранге ее хозяевами (Такакава 1974: 45; ср.: Стебницкий

1994: 58; Жукова 1988. № 4: 16-17. § 50-67).

Иногда чукчи нападали на русских, приходя под видом

торговцев. Так, в начале XIX в. трое из чукчей, подойдя к рыбо-

ловам на реке Майн якобы для обмена, неожиданно бросились

на россиян и закололи одного, обратив остальных в бегство. Рус-

ских могли также сначала радушно принять, но затем, усыпив

их бдительность, убить, как было в то же время на той же реке

(Дьячков 1893: 41, 56). Возможно именно из-за таких случаев сре-

ди русских было распространено мнение о том, что в старину

чукчи, приходя под видом торговцев, затем коварно убивали и

грабили россиян (Народы России. 1874. № 2: 26). По замечанию

К. фон Дитмара (1856: 34), для русских торговля с чукчами бы-

ла весьма опасна, потому что торговали с обеих сторон с оружи-

ем в руках и часто бывало более грабежа, схваток и убийств, чем

размена товаров (ср.: Мушкин 1853: 1422; Нейман 1877. № 3—:

87; Александров 1872: 73; Завадский-Краснопольский 1873: 34;

Антропова 1957: 171). Данное мнение обосновано и тем, что в

первой трети XIX в. взаимное недоверие и подозрение сторон

было еще велико.

Тактика. Нападение чукчи осуществляли на рассвете. Это,

по-видимому, объяснялось не только тем, что сон человека наи-

более крепок в это время, тут действовал и культовый фактор,

согласно которому ночью в тундре господствовали злые духи.

Солнце же являлось добрым символом, вспомним самую страш-

ную клятву чукчей и коряков —солнцем (Георги 1777: 83; см.:

Богораз 1900. № 132: 337). Вместе с тем чукчи, ведя тотальную

войну с русскими или коряками, могли нападать и ночью (Бого-

раз 1902. № 5: 161; Полевой 1976: 132) (1688).

Если станы противников располагались не вблизи друг от

друга (Меновщиков 1985. № 127: 309), то воины подъезжали к

месту боя на упряжках. Чукотское сказание так описывает при-

ближение многочисленного войска оленных коряков: Утром да-

леко в тундре поднялась снеговая пыль и послышался гул, слов-

но от морского прибоя. И множество танитов подступило к соп-

ке... (Бабошина 1958. № 103: 250; ср.: Меновщиков 1988. № 93:

212). Бойцы могли уже быть облаченными в доспехи, тогда как

лук и стрелы лежали на нартах сзади, а копье было приторочено

сбоку (Богораз 1900. № 137: 366; № 156: 400; 1934: 170; Тан-Бо-

гораз 1979: 98).

Как воины готовились к бою, описывает сержант Макла-

ков, отряд которого неожиданно столкнулся на пути к Камен-

скому острожку с чукчами, идущими в поход на коряков, в де-

кабре 1774 г.: Чукчи со своих санок стали и, связав к санкам

оленей, надев на себя куяки, предприняв в руки копья, луки и

тулы [колчаны] со стрелами, стали по крылам расходиться (Вдо-

вин 1965: 97; ср.: Две записки... 1873: 365).

Как же строились чукчи? Боевое построение возникает на

достаточно ранней фазе общественного развития, до образова-

ния государства. Это было построение не по рядам и шеренгам,

как в регулярной армии, это иногда аморфное построение бази-

ровалось на половозрастном делении общества и на роли лиде-

ров. Еще В. В. Антропова (1957: 229) заметила: Сведения о по-

строении военных отрядов у племен северо-восточной Сибири

совершенно отсутствуют, о них можно судить лишь по косвен-

ным данным. Действительно, подробных описаний строев мы

не находим в источниках, но все же некоторая прямая или кос-

венная информация имеется. Естественно, есть сообщение, го-

ворящее о наличии некоего строя у чукчей (Богораз 1900. № 130:

334). Для сравнения мы можем обратиться к корякам-олютор-

цам, о которых известно, что они сражались в отрядах, состоя-

щих из родовых групп, последние, в зависимости от необходимо-

сти, могли действовать как отдельными отрядами, так и в общей

массе войска (Вдовин 1970: 18; см.: Кибрик, Кодзасов, Муравье-

ва 2000. № 19: 83. § 26—7). Поскольку построения по родопле-

менному принципу были наиболее обычным видом тактических

соединений древности, а сами чукчи также собирались на войну

по принципу родства, то мы вправе полагать, что и у них были

подобные отряды, состоящие из родичей и, шире, жителей од-

ной географической области.

Если воинов было немного, то они становились для боя в

одну шеренгу (Врангель 1948: 308; ср.: Меновщиков 1988. № 88:

196; Burch 1998: 106). Естественно, внутри этой шеренги также

был определенный порядок: наиболее сильный, обычно предво-

дитель, был в центре, а наиболее слабые стояли на крыльях (Во-

goras 1910. № 2: 185; ср.: Bogoras 1910. № 17: 98-99) для окруже-

ния противника (Богораз 1900. № 132: 337). И. С. Вдовин (1950:

93—5; 1965: 92—3; 1987: 104) даже выделяет передовых воинов — йин'ычьыт, которых он считает предводителями. Следовательно,

центр был ударным, отсюда предводитель был лучше виден вои-

нам, он направлял удар при атаке, а за ним следовали остальные

воины. Если же воинов было много, то они должны были стро-

иться перед боем не в одну шеренгу. Наиболее смелые бойцы

становились впереди, а остальные шли за ними. Естественно,

смелыми могли быть более опытные и старшие по возрасту вои-

ны (ср.: Богораз 1900. № 130: 334: сын находится в строю позади

отца). Лучники, очевидно, предпочитали вести бой неплотным

рассыпным строем для удобства стрельбы: видимость была луч-

ше и в то же время можно было увертываться от снарядов про-

тивника (Воскобойников, Меновщиков 1951: 579; Меновщиков

1988. № 88: 196; см.: Широков 1968: Рис. 7; Burch 1974: 10; Ма-

laurie 1974: 139, 141; Burch'1998). Так, например, эскимосы с мыса

Барроу для удобства стрельбы развертывались в три линии (1852)

(Burch 1998: 89). Пращники же в бою взаимодействовали с луч-

никами (Белов 1952. № 102: 269). По предположению Дж. Сто-

уна, в первой линии стояли панцирные воины, а за ними распо-

лагались метатели (Stone 1961: 56).

Перед боем врагу могли предъявлять требование, например,

вернуть угнанных оленей, исполнение которого привело бы к

мирному исходу дела. Если чукчи не хотели давать бой и их на-

мерения были искренними, то они, показывая свое нежелание

биться, махали руками, кланялись и даже ложились на землю,

как это было у Гижиги в 1775 г., когда казаки, вступившись за

коряков, неожиданно открыли огонь (Две записки... 1873: 366;

Алексеев 1961: 61—2). В этих жестах, в частности в поклонах,

можно видеть подражание поведению русских, тогда как разма-

хивание руками без оружия —местный жест, показывающий

мирные намерения (Ray 1957: 88; Burch 1988: 234; 1998: 133—34).

При переговорах оружие клали на землю, отходя от него (Две

записки... 1873: 365). Эскимосы, плывущие на байдаре, с целью

демонстрации своих мирных намерений поднимали на копье пу-

зырь или шкурку (Sauer 1802: 87). Видимо, это были знаки же-

лания торговать (Ray 1975: 88). Однако если обе стороны чувст-

вовали свою силу, то обычно происходило сражение (Лебедев,

Симченко 1983: 128—29). Естественно, перед столкновением про-

тивники обменивались насмешками (ср.: Лебедев, Симченко 1983:

128), особенно если сражались чукчи с коряками, которые пони-

мали язык друг друга (Дьячков 1893: 101).

О своей готовности к бою чукчи сообщали, стуча копьем

по доспеху (Богораз 1901. № 130: 336; ср.: Меновщиков 1974. № 90:

314; № 91: 318), кроме того, старались запугать врага грозным

боевым кличем (Воскобойников, Меновщиков 1959: 428; Менов-

щиков 1950: 20; 1985. № 127: 308—09). Приморские жители, ко-

торые напали на эскимосов о. Св. Лаврентия, выли по-волчьи,

чтобы обратить на себя внимание врагов и чтобы другая часть

воинов, услышав этот клич, неожиданно напала с тыла; при этом

враги —эскимосы с этого острова —ревели как моржи (Богораз

1934: 175; Меновщиков 1985. № 133: 326-327; ср.: Malaurie 1974:

141; Жукова 1988. № 32: 123-125; ср.: Бахтин 2001: 171). Очевид-

но, издавая боевой клич, враги сообщали о принятии вызова (Коз-

лов 1956: 181). Подобная боевая сигнализация в виде звукопод-

ражания животным была широко распространена (Рабинович

1947: 77). В самом волчьем кличе можно усмотреть культовый

подтекст, ведь это животное, наряду с касатками, считалось у

эскимосов покровителем и защитником людей (Меновщиков

1959: 90). Имитация же моржового рева могла использоваться и

для заманивания в засаду врага, охотящегося на байдаре за этой

добычей (Меновшиков 1985. № 56: 127), то есть в данном случае

культовый контекст отсутствовал '°.

В знак начала боевых действий предводитель эскимосов

поднимал вверх, видимо по направлению к солнцу, два лука (Ме-

новшиков 1985. № 127: 309). Издавая боевой клич, предводитель

тем самым подавал сигнал к атаке (Меновщиков 1950: 20; 1985.

№ 127: 309). Боевым кличем эскимосов было Ира! (Меновщи-

ков 1974. № 18: 103; Бахтин 2000: 233), а у чукчей - Ыгыыч!

(Меновщиков 1974. № 88: 311) или Ав-ач! —междометие, обо-

значающее призыв к действию, к атаке (Воскобойников, Менов-

щиков 1959: 428; 431—32; Беликов 1965: 163). У сиреникских эс-

кимосов клич кур-ус был сигналом вызова на бой (Бахтин 2000:

125-126).

Естественно, что в бою всякое подобие строя пропадало и

сражение воинов —индивидуальных бойцов —становилось бо-

лее беспорядочным, как это изображено на моржовом клыке

(1939/1940), где представлен поход Д. И. Павлуцкого (Широков

1968: Рис. 9; Хабарова 1978). Хотя перед боем предводитель мог

ставить перед воинами задачу (Богораз 1900. № 132: 337), но сам

ход боя не был организован и управляем, поскольку вождь сра-

жался и, следовательно, не мог отдавать приказы и тем самым

координировать действия отрядов. По-видимому, не существо-

вало военной музыки и знамен, которые могли бы направлять

действия воинов и подразделений. В. Г. Богораз упоминает лишь,

что предводитель группы телькепских чукчей созывал на собра-

ние своих соплеменников висевшим на шее свистком, сделан-

ным из продырявленного оленьего позвонка (Тан-Богораз 1979:

81). Было бы заманчиво предположить, что автор тут верно от-

ражает историческую реальность, а не реалию европейских армий

начала XX в., где свисток употреблялся для подачи сигналов в

бою. Впрочем, в качестве сигналов могли использовать некие виды

знаков. Так, у эскимосов Западной Аляски размахивание подня-

той на палке меховой паркой обозначало желание одной из сто-

рон заключить перемирие (Nelson 1899: 329; Malaurie 1974: 152).

В бою существовала определенная координация между от-

рядами, предводители которых, очевидно, договаривались зара-

нее о взаимодействии, как это было во втором сражении чукчей

с Д. И. Павлуцким, чей отряд был атакован с фронта и тыла (КПЦ.

№ 59: 159; Сгибнев 1869: 29; Зуев 2001: 26). В полевом столкно-

вении, до непосредственного соприкосновения с врагом, чукчи

предпринимали обход противника с флангов, вынуждая его от-

ступить (Богораз 1900. № 132: 337; Антропова 1957: 230; Зуев 2001:

24). Очевидно, окружение практиковалось в особенности тогда,

когда нападающие имели численный перевес и могли со всех

сторон нападать на противника, эффективно реализуя тем самым

свое превосходство (Козлов 1956: 181; 189; Бабошина 1958. № 95:

232; Воскобойников, Меновщиков 1959: 432; Меновщиков 1974.

№ 85: 300). Даже при неожиданном нападении врага эскимосы

стремились его окружить и расстрелять из луков (Меновщиков

1980а: 216. § 131; 1988. № 99: 236).

Резерв, в собственном смысле этого слова, то есть запас-

ной силы, предназначенной для решения внезапно возникаю-

щих оперативных задач, судя по всему, не существовал. "Чукчи

еще не дошли до такой степени развития военного искусства,

когда военачальник мог оставить часть своего войска в резерве и

бросать его в бой по мере надобности. У чукчей все решали чис-

ленность, натиск и мастерство воинов.

Техника боя. Различные русские документы второй поло-

вины XVII—VIII в. в один голос утверждают: ...а у чюхоч луч-

ной бой... (ДАЙ. Т. 6, № 136: 407 (1676); ср.: ПСИ. Кн. 2, № 122:

524-525, bis (1710); Атлас 1964. № 54: 38, А-2 (1710-1711); КПЦ.

№ 57: 157 (1711); Миллер 1758: 199; также см.: Вдовин 1965: 37-

38). Следовательно, противники (а им видней!) считали, что ос-

новным видом сражения у чукчей являлся бой луком, перестрел-

ка. Старики-коряки так рассказывали Н. Н. Беретти (1929: 6) о

древней чукотско-корякской тактике: Когда все стрелы были

израсходованы и поломаны, противники начали драться копья-

ми; последние тоже изломались. Так же рисует бой чукчей с

коряками русский очевидец, видевший из Гижиги сражение ме-

жду этими двумя этносами в 1770-х гг.: Сперва меткие стрелы,

а потом палицы и копья багрили снег длинными ручьями кро-

ви (Мамышев 1809: 24). Об обычности подобного сражения сви-

детельствует и способ боевой тренировки воинов: сначала дейст-

вуют луком, а потом копьем (КПЦ. № 70: 181). Подобная такти-

ка была, так сказать, естественной. Действительно, если стрелы

израсходованы, а исход битвы еще не решен, то остается или ру-

копашная, или простое отступление одной из сторон, которая, к

примеру, истратив стрелы раньше, была расстреливаема против-

ником издали (Burch 1998: 227; ср. с тактикой эвенков: Wagner

1789: 154).

И. С. Вдовин считает, что противники, одетые в панцири,

сначала перестреливались, когда же запас стрел выходил, чукчи

сбрасывали неудобные панцири и сражались на копьях (см.: Бо-

гораз 1991: 208, примеч. ф; pro: Горелик 1993: 127). К сожалению,

автор не уточняет источник своей информации. Впрочем в по-

казании чукчи Хехгитита (1763) находим, что в бою аляскинские

эскимосы раздевались, чтобы легче было увертываться от стрел

противника (КПЦ. № 71: 186), но, судя по контексту, речь идет

именно об особенности ведения боя американцами, на что и об-

ратил внимание Хехгитит как на некий иноземный обычай (ср.:

КПЦ. № 70: 183). В показании казака Л. Вершинина (1762) так-

же утверждается, что жители Аляски сражаются голыми (Белов

1954: 184; ср.: Этнографические материалы. 1978: 89). Коммента-

рий к этому мы найдем в рассказе малемютов залива Коцебу об

их сражении с таревмютами с мыса Хоуп, которые подошли к

полевому укреплению малемютов и стали вызывать их на бой

(середина XIX в.): В ответ некий Харларардлак появился из-за

палисада. Он был обнажен до пояса. Враги посылали свои стре-

лы в него, но он прыгал вокруг так ловко, что они были не спо-

собны попасть в него; напротив, он смеялся над ними и собирал

их стрелы. Затем он снова ускользнул в безопасность (Rasmussen

1952: 67—8)". Действительно, эскимосы, жившие у устья

р. Юкон (икогмют), не использовали щиты, поскольку они про-

сто уклонялись от стрел (Nelson 1899: 328; Fienup-Riordsn 1990:

155; 1994: 328; Burch 1998: 73). Как видим, воин обнажался лишь

по пояс с целью не сражаться с противником, а увертываться от

его метательного оружия, обычно же эскимосы вели бой в пан-

цире, который надевали под одежду.

Азиатские эскимосы и чукчи также сражались в доспехах

(Bogoras 1910: 185; ср.: Меновщиков 1950: 17; Burch 1998: 225).

Корякское героическое сказание так повествует о столкновении

оседлых коряков с о. Куутук с чукчами п в XVIII в.: Прибли-

зился тот вражеский отряд. Тотчас ымканцы вышли из своей

крепости, в ближайшую тундру пошли, начали биться. ...Кончи-

лись стрелы, копьями стали биться. Ымка сильно озлобился,

бросил копье, вынул топор и бросился на врагов. Начал рубить

вражеские головы костяным топором. Однако неправильно уда-

рил, в открылок панциря засадил топор. Еще больше разъярился.

Мотает из стороны в сторону врага, в открылке панциря кото-

рого завяз топор. Не может топор высвободить, поэтому вместе

с топором и мотает врага. Изловчился враг, ударил Ымку копьем

под мышку. Едва вытащил из раны копье. До того как умереть,

крикнул тикигагмютам (Tikigagmiut): „Стреляйте в меня!" Он был обнажен, ис-

ключая только лисий нос на лбу и пояс с белым лисьим хвостом сзади, также

он держал маленький барабан. Тикигагмюты стреляли в него, но промахива-

лись, потому что он кружился очень быстро. Они вообще не попали в него, а

он собирал стрелы, которыми они стреляли. Когда стрела падала, он брал ее.

Когда он набрал полные руки стрел, Алаакатлак возвратился в укрепление

(Burch 1998: 105).

Ымка еще десять врагов убил (Меновщиков 1974. № 148: 468— 469). Данный пассаж достаточно ясно показывает нам элемен-

тарную тактику коряков: перестрелка, затем рукопашная. Причем

герой даже метнул свое копье, по-видимому, не предназначав-

шееся для броска, а затем стал действовать костяным топором,

поражая противника в голову, которая, несмотря на наличие у

чукчей шлема, вероятно, часто была не защищена. Однако про-

тивник закрылся деревянным обтянутым кожей крылом панци-

ря, где топор и застрял.

Итак, воин оставался в доспехе, сражаясь в рукопашной

схватке копьем. Действительно, враги не дали бы своим против-

никам времени сбросить доспехи в бою. Разве что это делалось

по взаимному соглашению, но подобных данных как будто нет.

Напротив, А. Сгибнев (1869: 15), на основании архивных мате-

риалов, пишет, что перед сражением с казачьим головой А. Ф. Ше-

стаковым на р. Егаче (1730) чукчи надели костяные куяки и, по-

сле того как казаки сделали выстрел, тут же бросились в атаку с

копьями, то есть ничего не сняв. Кроме того, чукотские воины,

изображенные на моржовых клыках, фехтуют на копьях в доспе-

хах, видимо, последние им не мешают (Антропова 1953: 41—2;

Табл. IX, 1, 2а, б; Широков 1968: Рис. 7; ср.: Тан-Богораз 1979:

43 (оседлые коряки); 57—9 (телькепские кочевые чукчи)). Да и

на панцире (по-видимому, XVIII в.), точнее на его наспинном

щите, из Музея культур в Хельсинки представлены воины в

доспехах как стреляющие из лу-

ка, так и сражающиеся на копьях

(Palsi 1983: 105, kuva 59). О сра-

жении в доспехах говорит и тре-

нировка воинов —упражнения

в латах целыми днями (Вдовин

1987: 106).

В бою воины в панцирях,

очевидно, стояли в левосторон-

ней стойке, то есть обратившись

к противнику левым боком (это

было вызвано тем, что панцирь

имел разрез на правом боку), и

эту левую сторону тела необхо-

димо было защищать. Крылом

же, находившимся от панциря

слева, также удобно было дейст-

вовать, находясь в этом положе-

нии. Левая нога, выставляемая

вперед, также была защищена — поножей. Немногочисленные же

Чукча, одетый в железный ламел-

лярный доспех с левым крылом.

Фото рубежа XIX—X вв. Воспро-

изведено по: Богораз 1991 Табл. X

панцири с двумя —правым и левым —крыльями, вероятно, сви-

детельствуют о возможности стоять и в правосторонней стойке.

В. Г. Богораз отмечает, что воины в панцирях, соединяясь по

двое-трое, могли противостоять натиску легковооруженных про-

тивников (Тан-Богораз 1979: 53, 57—8; ср. с изображением на

назатыльнике доспеха, где воин в латах сражается с бездоспеш-

ньш противником: Palsi 1983: 104). Вероятно, речь идет о том,

что при обороне от превосходящих сил врагов пара воинов ста-

новилась спиной друг к другу и таким образом отбивалась (Коз-

лов 1954: 143; Такакава 1974: 97). Причем эта пара при незначи-

тельной численности отряда могла составлять основу строя, то-

гда как легкие воины бегали по сторонам от них (Козлов 1954:

143). Тандем из пары воинов применялся и в дальнем бою, где

один воин был главным, а второй помощником, птичкой, нахо-

дящейся под мышками (Богораз 1900. № 132: 337).

Совершенно очевидно, что основным способом боя эски-

мосов являлась стрельба из лука. Фехтование на копьях им так-

же было знакомо, но менее распространено, чем у кочевников,

и появилось, по-видимому, под влиянием последних. Это ясно

видно при сопоставлении азиатских эскимосов с аляскинскими,

которые даже древко копья использовали для защиты себя и

своих лучников от стрел врагов (Nelson 1899: 328; ср.: Rasmussen

1952: 67; Burch 1974: 10; Malaurie 1974: 141; Шнирельман 1994:

105). Вот как описывает эскимосское предание бой середины

XIX в. между аляскинскими эскимосами малемют и таревмют:

Громкие крики с обеих сторон возвестили начало битвы, но

вскоре ничего не было слышно, кроме свиста стрел в воздухе

(Rasmussen 1952: 68). При натягивании тетивы стрелы держали

вместе с луком в левой руке (Бабошина 1958. № 23: 57; Бахтин

2000: 231), а копье клали на землю (ср.: Богораз 1949. № 12: 169).

Свои копья эскимосы кидали в противника, последний мог увер-

нуться и поднять копье, чтобы далее использовать его в бою (Ме-

новщиков 1988. № 103: 246). После того как были истрачены стре-

лы, а исход боя еще не был решен, эскимосы могли сражаться

тесаком (Меновщиков 1988. № 129: 308).

Естественно, подобное, в основном метательное, сражение

могло продолжаться довольно долго и у эскимосов, и у чукчей

(ср.: Burch 1974: 11; 1998: 94, 121 (до двух-трех дней), 225 (весь

день)). Вспомним, что чукчи перестреливались с чуванским ге-

роем три часа, пока почти все не погибли (Bogoras 1918. № 23:

96). Также корякское сказание, возможно несколько гиперболи-

зируя, сообщает о бое кочевых и оседлых коряков с чукчами из-

за угнанных последними оленей: Бились два дня, однако чукчей

разбили (Меновщиков 1974. № 149: 473; ср.: Лебедев, Симчен-

ко 1983: 129). В отписке приказчика анадырского острога Кур-

бата Иванова (1661) упоминается, что чукчи, высадившись на

берег из десяти байдар, вели метательный бой с казаками на ко-

че с полудни до вечера (Белов 1952. № 102: 269), но это все же

другая ситуация: чукчи были на берегу, казаки —на судне. Итак,

как видим, первоначально и чукчи не пренебрегали метательным

боем, для которого надевали тяжелые доспехи, неудобные для

ближнего боя. Впрочем, очевидно, более героическим считался

рукопашный, а не дальний бой (Bogoras 1910: 185)|3. Ведь чукчи

по своему мировоззрению не боялись смерти, и для них, в отли-

чие от других этносов, было не страшно умереть. Столкновение

с русскими и превосходство огнестрельного оружия способство-

вали увеличению значения ближнего боя, который в складываю-

щемся героическом эпосе вышел на первый план как способ

разрешения взаимоотношений внутри и вне этноса.

Поединок. Именно поединок был тем видом схватки, в ко-

тором в конечном итоге решалась судьба боя. Ведь после пере-

стрелки, если одна из сторон не ретировалась, воины переходи-

ли к рукопашной схватке, а поскольку линейного построения в

сражении чукчи не придерживались, то бой фактически пре-

вращался в серию поединков. Последние были более или менее

стандартными: противники фехтовали на копьях.

Нападающая сторона могла даже дать защищавшемуся не-

много времени для подготовки к поединку (см.: Антропова 1953:

Табл. IX, 2а; ср.: Стебницкий 1994: 53). Для честного выявления

того, кто является более доблестным воином, подчас даже отка-

зывались напасть на спящего противника (Богораз 1900. № 127:

331). Врагу могли дать время поесть, чтобы затем он отправился

к верхним людям сытым (Дьячков 1893: 41; Козлов 1956: 19;

65; 189).

Поединки происходили и в начале сражения, перед стоя-

щими войсками (Богораз 1900. № 130: 334—35). Противник мог

поднять над головой оружие, показывая, каким оружием он будет

сражаться, и призывая своего врага взяться за такое же оружие

(Меновщиков 1974. № 85: 301), или даже предложить противни-

ку самому выбрать оружие (Такакава 1974: 104). Перед боем про-

тивники могли узнавать имена друг друга и называть имена жен

(Воскобойников, Меновщиков 1959: 436). Лаконичный разговор

противников перед дуэлью считался проявлением высшей доб-

лести (Богораз 1899: 366, примеч. 6). Во время поединка между

врагами действовали те же правила, что и в гражданском по-

единке. Сначала нападал один

противник, второй оборонялся,

затем наоборот (Меновщиков

1950: 17 (эскимосы); Стебниц-

кий 1994: 54 (коряки); Милян-

ская, Карахан 1987: 134). При-

чем воин мог предложить не-

приятелю атаковать первым (Вос-

кобойников, Меновщиков 1959:

428). Если сражались на копьях

панцирный воин с легким, то,

естественно, нападающей сто-

роной был последний, тогда как

воин в броне отбивался, пово-

рачиваясь в сторону врага (Тан-

Богораз 1979: 58). В эскимос-

ской сказке Меткий стрелок

описывается единоборство меж-

ду братьями, поспорившими из-за добычи. Тут сражался один

брат против двух или нескольких. Для борьбы специально наде-

ли доспех со щитом. Сам же бой состоял в перестрелке из лука:

сначала одна сторона стреляла, другая защищалась —все это в

сказке происходило до полудня, —а затем наоборот (Меновщи-

ков 1950: 17), причем у аляскинских эскимосов по традиции стре-

лял первым именно мститель (Rasmussen 1952: 67; Burch 1998: 104).

В эпосе мы можем найти и некоторые подробности о ве-

дении чукчами ближнего боя. Копье при фехтовании зажимали

в обеих руках (см.: Антропова 1953: Табл. IX, 2а, б; Широков

1968: Рис. 7). Чтобы держать противника на большем расстоянии,

древко правой рукой брали около конца. Одна чукотская сказка

упоминает в качестве причины поражения коряка то, что конец

копья застрял в его широком рукаве (Воскобойников, Меновщи-

ков 1959: 436; Беликов 1965: 164). Мы можем найти в источни-

ках и некоторые приемы действия копьем. Обычными были раз-

личные боковые движения оружия (Bogoras 1910: 183). Копьем

стремились поразить противника в шею (Бабошина 1958. № 102:

246; Меновщиков 1974. № 85: 300) —слабо защищенную часть

тела у панцирного воина. Подобным ударом наконечника даже

отрубали голову (Меновщиков 1974. № 85: 300). Вероятно, так

действовали пальмой, хотя возможно, что таким образом фехто-

вали и копьем с большим остро наточенным наконечником. От-

бивая вражеское копье, принимали удар наконечника на древко

(Тан-Богораз 1979: 43 (оседлые коряки); 58). Стремились сло-

мать вражеское копье или выбить его из рук, что вело к потере

врагом своего основного оружия (Меновщиков 1974. № 97: 327;

Жукова 1988. № 7: 16. § 15). В качестве нестандартного приема

действовали обратным утолщенным концом древка копья как

дубиной, переламывающей древко вражеского копья (Тан-Бого-

раз 1979: 59). Могли и просто срезать своим наконечником ост-

рие вражеского копья (Меновщиков 1974. № 86: 307). Древко

копья могли использовать и для того, чтобы, просунув его между

ног, повалить врага (Bogoras 1910: 184). Применяли и уколы копь-

ем, после чего тело противника сбрасывали с копья (Бабошина

1958. № 99: 241; Такакава 1974: 97) или даже поднимали на ко-

пье и бросали во врагов (Меновщиков 1974. № 91: 317).

При фехтовании широко использовали прыжки в высоту

(Богораз 1900. № 128: 333; Меновщиков 1974. № 85: 300). Так,

чукотское предание рассказывает: Бьет юноша копьем танитов,

прыгает через их головы (Бабошина 1958. № 95: 232—33; так-

же см.: Bogoras 1910: 182—84). Цель подобных прыжков —ока-

заться за спиной противника и поразить его с тыла. Причем уже

во время такого прыжка могли поражать противника сверху (Тан-

Богораз 1979: 58). При прыжке, очевидно, отталкивались древком

(Тан-Богораз 1979: 58). Специалист по единоборствам Г. К. Пан-

ченко (1997: 235) считает такой прыжок вполне реальным, по-

скольку его можно было выполнить путем концентрации энер-

гии. Отметим, что юкагирские юноши также обучались прыгать

через стоящего человека, не задевая его (Иохельсон 1898: 260).

По-видимому, в качестве гиперболизации данного приема в сказ-

ках, записанных в 1940—950-е гг., герой просто поднимается на

воздух, откуда бьется с врагами копьем (Козлов 1956: 19—0; Вос-

кобойников, Меновщиков 1959: 427; 430; 432; Беликов 1965: 160— 164; ср.: 1956: 15). Прыжки использовались и для увертывания от

стрел. В частности, прыжок в высоту позволял воину избежать

стрелы, летящей снизу, а нагнувшись, он пропускал стрелу сверху

(Козлов 1956: 189; Бабошина 1958. № 90: 217; ср.: Тюшов 1906:

272, 277—78 (ительмены)). Кроме того, стрелы, вероятно на из-

лете, воин без панциря мог отбивать древком копья (Богораз 1934:

167; Воскобойников, Меновщиков 1959: 428; ср.: Nelson 1899: 328).

Естественно, кроме прыжков в единоборстве применяли и дру-

гие приемы, в частности мощные удары ногой, характерные для

борьбы (Bogoras 1910: 184).

Поединок мог длиться долгое время. В преданиях, иногда,

вероятно, с некоторым элементом гиперболизации, упоминается

единоборство с утра до полудня (Меновщиков 1974. № 86: 306— 307), длиной вдень (Богораз 1901. № 127: 331; Bogoras 1910. № 2:

184; № 17: 98; Воскобойников, Меновщиков 1959: 436; Менов-

щиков 1974. № 95: 323; Митлянская, Карахан 1987: 136), всю ночь

(Меновщиков 1974. № 88: 311), трое суток (Богораз 1901. № 130:

335). Десять суток сражался на копьях витязь Вытрытва с отря-

дом врагов (Воскобойников, Меновщиков 1959: 429). Это может

показаться чистым эпическим преувеличением, однако едино-

борство не длилось непрерывно, оно прерывалось для отдыха

сражающихся (Меновщиков 1974. № 88: 311). Во время отдыха

противники переговаривались друг с другом (Меновщиков 1974.

№ 88: 311). Причем во время этого перерыва противники могли

замириться и разойтись, обменявшись на память копьями —глав-

ным оружием поединка (Козлов 1956: 61; Меновщиков 1974. № 88:

311—12). С другой стороны, если один из противников еще

имел силы для боя, а другой обессилел, то последний мог быть

просто заколот (Богораз 1949. № 12: 175; Воскобойников, Ме-

новщиков 1959: 429; 436). Упавший враг также считался побеж-

денным (Бабошина 1958. № 90: 218; Сергеева 1962: 134—35).

Для того чтобы свалить противника с ног, старались подцепить

его копьем между ногами (Bogoras 1910: 184), подбросить его (Ме-

новщиков 1985. № 127: 310) или даже поднять на копье (Менов-

щиков 1974. № 91: 317). Однако упавший мог не признать себя

побежденным и неожиданно поразить расслабившегося в этот

момент противника (Bogoras 1910: 185). Сбитому с ног против-

нику могли давать возможность подняться (Козлов 1956: 20). Кон-

цом поединка, очевидно, считалась и потеря главного оружия — копья (Бабошина 1958. № 103: 251; Воскобойников, Меновщи-

ков 1959: 429; 431). Если победитель намеревался добить проиг-

равшего, он поднимал копье вверх (Козлов 1956: 60). Если копье

было потеряно, а враг еще мог сопротивляться, то поединок да-

лее не переходил в схватку на ножах или в кулачный бой. Побе-

дитель ударом копья опрокидывал побежденного на спину, затем

вскакивал на него и убивал ударом в грудь (Меновщиков 1974.

№ 42: 186; ср.: Bogoras 1910: 185).

Финал поединка был стандартным: побежденный призна-

вал себя проигравшим и просил прикончить его, поскольку для

воина считалось бесславным уйти с поля боя побежденным. Убей,

убей меня, говорю! Побежденному зачем жить на свете? —вот

достаточно стандартная фраза побежденного с просьбой добить

его (Богораз 1901. № 130: 335; ср.: Богораз 1900. № 127: 331; Bogoras

1910. № 2: 184; № 17: 98—9; Воскобойников, Меновщиков

1959: 429; 436; Сергеева 1962: 93; Беликов 1965: 160, 164; Бахтин

2000: 47). У аляскинских эскимосов даже существовала особая

песня, которую пел раненый, прося его добить (Burch 1974: 11;

1998: 108). Победитель, уважая доблесть своего врага, часто вы-

ражал желание оставить ему жизнь. Однако побежденный на-

стаивал на смерти. Убивали проигравшего копьем —орудием

поединка, —приставляя его к сердцу (Антропова 1953: 41; Ме-

новщиков 1974. № 86: 307). Это убийство напоминает ритуаль-

ное убийство стариков, которых закалывали копьем, направляя

его в сердце, или же душили. Пощады побежденный обычно не

просил. В качестве последнего желания он мог попросить сде-

лать несколько затяжек табака (Bogoras 1910. № 17: 99; Сергеева

1962: 93; Бахтин 2000: 47, ср.: Kaplan 1988: 239). Естественно,

главной причиной желания расстаться с жизнью у побежденного

являлся стыд перед общественным мнением, потеря авторитета

(Bogoras 1910. № 2: 184; № 17: 99; Стебаков 1958: 99; Меновщи-

ков 1974. № 86: 307; № 95: 324; № 112: 352; Такакава 1974: 105).

Кроме того, не последнюю роль в решении раненого бойца рас-

статься с жизнью играло и стремление не быть обузой своей се-

мье, если он станет калекой (Бабошина 1958. № 98: 240; ср.: Ме-

новщиков 1974. № 89: 312—13). В целом мужчины не боялись

смерти, имея детей, которые должны были продолжить род (Ме-

новщиков 1988. № 126: 299). Побежденный перед смертью сам

передавал победителю свое оружие и упряжку (Bogoras 1910. № 17:

99; Антропова 1953: 41; Сергеева 1962: 93; Меновщиков 1974.

№ 113: 352), а то и все свое добро, если жилище находилось тут

же (Bogoras 1910: 184).

Во время поединка воины враждебных сторон стояли и

смотрели на единоборство (Богораз 1900. № 127: 331; Антропова

1953: 42; Табл. IX, 2а; 1957: Рис. 35). Враги могли даже сидеть,

что особенно удобно при долгой схватке (Богораз 1900. № 130:

334). При длительном поединке кто-нибудь из смотрящих мог

не выдержать и выстрелить в поединщика-противника (Богораз

1900. № 127: 332; Антропова 1953: 41. Табл. IX, 1; Такакава 1974:

104—05). Этот выстрел могли даже заранее запланировать и

сделать по условному знаку (Богораз 1899: 366). Уже упавшего

воина соратники могли начать оборонять от выигравшего врага

(Тан-Богораз 1979: 58). Даже победитель после одержанной по-

беды мог подвергаться нападению со стороны воинов противни-

ка (Богораз 1949. № 12: 175; Меновщиков 1974. № 85: 300). С

другой стороны, и оставшийся в живых побежденный не был

огражден от нападения на него воинов из стана победителя (Бо-

гораз 1900. № 127: 332). Единоборство могло кардинальным об-

разом повлиять на дальнейший ход боя. Увидев победу своего

бойца, воодушевленные воины бросались в атаку (Меновщиков

1985. № 127: 310), а противники, увидев проигрыш своего лиде-

ра, могли спасаться бегством (Такакава 1974: 105).

Впрочем, некоторые неписаные традиции проведения по-

единка все же, по-видимому, существовали. Общую его схему

можно представить так: фехтование на копьях длительное время,

потеря копья одним из поединщиков, просьба проигравшего о

смерти, убийство побежденного. Ведь сам поединок восприни-

мался сражающимися как своеобразная охота на людей, посколь-

ку чукчи не выделяли людей из мира природы, считая человека

частью животного мира (Беликов 1987: 254; ср.: Богораз 1899а:

267—68). Поражение часто не останавливало бой, и даже после

проигрыша своего поединщика его сторонники бросались в бит-

ву. Поединок был не только данью героическому этосу чукот-

ского общества, но имел и свой внутренний подтекст: избежать

лишних потерь, ведь потеря даже нескольких мужчин была су-

щественной для сравнительно небольшой патриархальной се-

мейной общины, в которой каждый мужчина был кормильцем.

Финал боя. Обычно побежденные спасались бегством (Коз-

лов 1956: 181; Бабошина 1958. № 95: 231; № 99: 241; Воскобой-

ников, Меновщиков 1959: 428). Победившие же, в свою очередь,

могли выделять для преследования лучших бегунов (Бабошина

1958. № 100: 242; ср.: Меновщиков 1985. № 133: 325). По бегу-

щим стреляли из лука, а они, чтобы избежать попадания, со-

вершали зигзагообразные прыжки (Воскобойников, Меновщи-

ков 1959: 428; Леонтьев 1960: 135). Эскимосы могли, догнав бег-

леца, не убивать его, а подрезать сухожилие на пятках (Менов-

щиков 1950: 125). Если проигравшие успевали вскочить на нар-

ты, то бежали на них, иногда запутывая свои следы для дезори-

ентации преследующих (Бабошина 1958. № 101: 244). Однако

подчас не было времени искать свою нарту, и бегущий вскаки-

вал на первую попавшуюся (Бабошина 1958. № 103: 251; Ме-

новщиков 1974. № 42: 186—87). При преследовании убегаю-

щего на нартах врага стремились захватить его в кольцо, то есть

фактически применяли охотничьи приемы. Ведь на диких оле-

ней охотились, гонясь за ними на нартах, окружая стадо и на-

брасывая арканы или стреляя из лука (Бабошина 1958. № 101:

244; Мерк 1978: 114; Этнографические материалы... 1978: 151).

Естественно, погоня, мчась на нартах, обстреливала бегущих из

луков. Причем стреляли как в ездока, так и в оленей. Если одно

животное было поражено, то ездок, как герой Илиады Гомера

(VIII, 87; XVI, 467), отрезал постромок и ехал дальше на остав-

шемся олене (Бабошина 1958. № 101: 244).

Чтобы нагнать пущего страху на бегущих, победители ис-

пользовали психологические средства: у убитых противников

могли отрубать головы и, насадив их на острия копий, размахи-

вать ими (Меновщиков 1974. № 88: 312) или же просто трясти

тело одного из убитых врагов, держа его за ноги и крича: Вот и

вы так будете! (Богораз 1899: 365).

В сказании, записанном в первой половине XX в., упоми-

нается, что немногочисленные оставшиеся в живых, признавая

превосходство врага, бросали оружие и становились на колени,

отдавая тем самым себя в полное распоряжение победителя (Ба-

бошина 1958. № 56: 143). Однако такое поведение, насколько

можно судить, не характерно для чукотских воинов, предпочи-

тавших пасть в бою. Храбрость же воина пользовалась уважени-

ем даже у врагов. Последние, даже превосходя в числе, могли

отдать упряжки убитых соплеменников своему врагу и отпустить

его с миром (Бабошина 1958. № 95: 233). Взятых в плен воинов,

как правило, убивали (Бабошина 1958. № 95: 232), впрочем, иногда

могли отпускать к своим (Бабошина 1958. № 56: 143). Обычно

оставляли в живых двух человек, которых отпускали домой. По-

скольку общественное мнение ценилось чукчами высоко, то эти

люди, рассказав о своем поражении и передав угрозы-пожелания,

должны были распространить славу о доблести и отваге выиграв-

ших (Богораз 1900. № 129: 333-334; Меновщиков 1950: 125; Коз-

лов 1956: 21, 182; Бахтин 2000: 234 (два человека); Тан-Богораз

1979а: 215; Козлов 1956: 60; Воскобойников, Меновщиков 1959:

428 (один человек); Меновщиков 1950: 22; 1974. № 148: 470; 1985.

№ 127: 309—10 (два и три человека); Козлов 1956: 21 (три вест-

ника)). Этот обычай был в целом характерен для этносов регио-

на, обычно отпускавших двух человек, которых сложнее запо-

дозрить во лжи, нежели одного м. В качестве нестандартного по-

ступка пленных бедняков, к которым испытывали сочувствие,

могли зачислить в свое войско (Воскобойников, Меновщиков

1959: 437).