Судьбы врагов

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

Убитые. Чтобы убитые враги не могли смот-

реть на солнце, трупы поворачивали лицом вниз (Мерк 1978:

121; Меновщиков 1974. № 85: 301; № 91: 318; ср.: Богораз 1900.

№ 129: 333). Этот обычай, очевидно, связан с традицией обере-

гания огня очага от взгляда убитой добычи, которую в яранге

обычно накрывали чем-нибудь (Вдовин 1977: 134). Да и обыч-

ным умершим чукчи надевали белую одежду со специальным

капюшоном, закрывающим лицо, очевидно, с теми же культо-

выми целями из-за боязни духа покойника (Богораз 1939: 183;

ср.: Антропова 1976: 264). Вероятно, покойник не должен был

смотреть на покровительствующего людям доброго духа, кото-

рый жил на солнце (Вдовин 1981: 125—26).

Раненых врагов, оставшихся на поле боя, добивали (Менов-

щиков 1974. № 90: 314), павших же оставляли лежать на поле

боя непогребенными (Богораз 1899: 355; Мерк 1978: 121; Козлов

\956: 22; 181; ср.: Иохельсон 1900. № 51: 126; Кибрик, Кодзасов,

Муравьева 2000. № 19: 87. § 55 (коряки)), тогда как их оружие и

одежду забирали в качестве трофеев (Мерк 1978: 121; Козлов 1956:

21; Стебницкий 1994: 31).

Павшим врагам, уже убившим нескольких чукчей, прокалы-

вали стрелами правое предплечье (Мерк 1978: 121). Возможно, это

делалось для того, чтобы повредить душу правой руки —основ-

ной для сражения (ср.: Богораз 1939: 42—3). Отметим, что коря-

ки наиболее ненавистным врагам могли изрубить лицо, показывая

тем самым неуважение к убитому (Иохельсон 1900. № 51: 126).

Оседлые жители могли привязывать убитых врагов на столб,

по-видимому, с культовыми целями (Меновщиков 1974. № 41:

177; ср.: Меновщиков 1988. № 237: 449 (гренландские эскимосы)),

поскольку столб был символом предка, основателя и хранителя

данного поселка (Арутюнов, Крупник, Членов 1982: 114—15, 119;

ср.: Вдовин 1976: 243).

Пленные, рабы. Как уже говорилось, чукчи, в отличие от

наших современников, не ценили человеческую жизнь, что было

обусловлено отнюдь не суровой эпохой, но их религиозными

представлениями о реинкарнации и загробной жизни. Еще в

1770-х гг. женщины, увидев, что их мужья пали в битве, а остав-

шиеся в живых воины бежали, убивали над трупами мужей сво-

их детей, а затем и друг друга, попав же в плен, замаривали себя

голодом (Мамышев 1809: 25—6). Суицид женщин (путем уду-

шения или закалывания) и убиение детей в подобных случаях

были типичны и обычны для других этносов региона (Бриль

1792: 373). Мужья при своем поражении закалывали или душили

жен и детей и закалывались сами (КПЦ. № 64: 168). Мужчины,

попав в плен, предпочитали не жить в неволе и, если успевали,

убивали себя ножом (Атлас... 1964. № 54: 38, А-2) или замарива-

ли голодом. Часто пленные чукчи разбивали себе головы о кам-

ни (Тан-Богораз 1958: 74; ср.: Семивский 1817: 77 (вторая паги-

нация)), ведь сама добровольная смерть рассматривалась чукча-

ми как последняя битва (Тан-Богораз 1958: 68). Поскольку в

Сибири русским не хватало женщин, то они крестили пленных

чукчанок, а затем женились на них (Дьячков 1893: 56). Пленные

же дети также крестились и обычно становились холопами, а то

и казаками (Алексеев 1961: 14).

В плен к чукчам, как правило, попадали женщины и дети,

поскольку все мужское население, включая стариков, обычно

убивали (КПМГЯ. № 190: 239; ДАЙ. 1867. Т. X, № 78-VI: 351;

Сенатский архив. 1889: 35, 36, 535; Меновщиков 1950: 18) или

убивали всех взрослых, а детей брали в качестве добычи (Менов-

щиков 1974. № 83: 294). Могло быть и по-другому: всех врагов

истребляли поголовно, как было, например, при неожиданном

I

нападении на поселение оседлых жителей, когда перебили всех

женщин и детей, а идол божества-покровителя поселка забрали

в качестве трофея (Бабошина 1958. № 67: 166—67; ср.: Jochelson

1905. № 6: 138—39 (коряки); Bogoras 1910: 185; Богораз 1949.

№ 4: 139; № 9: 158). Согласно поздним сказаниям, в которых

можно усмотреть влияние поздней гуманистической идеологии

XX в., чукчи, перебив мужчин, могли отпустить женщин восвоя-

си (Лебедев, Симченко 1983: 131). Причем последних, насколько

мы можем судить, при пленении обычно не подвергали насилию

(ср.: Burch 1974: 11; 1998: 108 (у западноаляскинских эскимосов

женщин насиловали, мучили и затем убивали)). Победитель же

мог просто жениться на жене побежденного (Воскобойников,

Меновщиков 1959: 426) и даже усыновить вражеского ребенка

(Козлов 1956: 19—0; 23). Вообще же добытчики распределяли

пленных среди своих родичей (Меновщиков 1985. № 83: 294)

или между собой, как указывается в одном эскимосском сказа-

нии, поровну (Меновщиков 1985. № 127: 309—10).

Оленьи стада чукчи во время своих зимних набегов подчас

захватывали вместе с пасущими их подростками, которые иногда

оставались в плену вместе со своими стадами, поскольку лучше

знали норов животных (Тан-Богораз 1930: 65; Богораз 1934: 175;

Меновщиков 19886. № 48: 222). В конце XVIII в. у приморских

жителей типичными невольниками были эскимоски с Аляски,

захваченные во время морских набегов. Этих пленниц могли

брать в жены бедные оседлые жители, их же могли продавать

оленным чукчам, к примеру, за 12 важенок или за 10 важенок и

двух ездовых оленей, дети стоили дешевле (Мерк 1978: 121). Су-

дя по фольклору, мальчик стоил 10 оленей, а девушка —20—0

(Рубцова 1954. № 15: 226, § 18; Вдовин 1970: 23). Неплохой це-

ной за мальчика считалось у эскимосов также предложение но-

жа и собаки или наконечника копья и шкур двух белых пыжи-

ков (КПЦ. № 72: 186; Меновщиков 19886: 214). Пленного муж-

чину делали рабом реже, поскольку представитель сильного

пола мог представлять реальную угрозу семье, в которой он жил

(Рубцова 1954. № 16: 236. § 45; Куликов 1957: 55).

В рабстве обычно были иноплеменники, реже встречались

невольники и из самих чукчей. Бывали случаи, когда убийца

предоставлял семье убитого своего родственника, который и вы-

полнял обязанности убитого (Богораз 1934: 177). У кочевых чук-

чей редко встречались в качестве работников коряки и юкагиры,

их могли женить на бедных чукчанках. В целом рабов было ма-

ло, поскольку обычным явлением был выкуп пленных. Уже че-

рез несколько дней после налета прибывали родственники

пленных и выкупали их (Шаховской 1822: 306; Мерк 1978: 120;

ср.: Гедеон 1994: 63). Так, в 1755 г. юкагиры принесли в качестве

выкупа за своих пленных табак, котлы, топоры, ножи, копья, луки,

стрелы, корольки (КПЦ. № 70: 183), то есть предметы русского

происхождения и оружие, которое русские чукчам не продавали.

В XVIII в. россияне выкупали своих пленных за табак (Богораз

1902. № 5: 163). Нужда в русских предметах обуславливалась тем,

что шла война с россиянами и торговые отношения были прак-

тически заморожены. Чукча, взявший в плен казака Б. Кузнец-

кого в 1754 г., хотел отпустить его за выкуп или обменять на

пленного сына, но по заключении перемирия в 1755 г. отпустил

без всяких условий (КПЦ. № 70: 183). В 1755 г. во время перего-

воров чукчи отпустили русских пленных, а россияне —чукот-

ских (АИИ, ф. 36, оп. 1, № 643, л. 583).

В общем рабство было примитивным, женским, мужчин

обычно убивали, ведь они в плену представляли угрозу для жи-

телей, особенно когда мужская часть стойбища была в отлучке

(см.: Богораз 1899: 357—62). Обычно пленные женщины вы-

полняли домашние работы, а подростки пасли стада (Меновщи-

ков 1974. № 112: 351). Как правило, с пленными обращались

строго, хотя само рабство было домашним, патриархальным. Даже

женщин в наказание могли бить (Мерк 1978: 121), впрочем, и

своих жен чукчи также наказывали (ср.: Тан-Богораз 1936: 241).

Раба из пленных могли и убить (Богораз 1934: 178). Так, за ко-

варство в общении с господином раба распяли деревянными ко-

лышками на земле (Богораз 1899: 361; Тан-Богораз 1930: 76). С

прекращением войн рабство пришло в упадок, и в конце XIX в.

В. Г. Богораз (18996: 40) уже не обнаружил у чукчей рабов.

Пытки. Взятых в плен врагов подвергали пыткам. Может

быть, первоначально пытки носили ритуальный характер (Ма-

laurie 1974: 134—35), однако уже в чукотском фольклоре они

объясняются простой жаждой мести, а не добыванием каких-то

военных данных о противнике. Так, Якунину (эпический образ

майора Д. И. Павлуцкого) говорят: Ты много людей убил, пусть

мы тебя хоть немного пожарим на огне! (Богораз 1901. № 146:

390; ср.: Тан 1898. № 118: 3; Богораз 1900. № 129: 333-334; Тан-

Богораз 1958: 74). Действительно, обычно пыткам подвергался

захваченный в плен военачальник, поскольку он был ответствен

за потери, понесенные чукчами '5. Подобный обычай, вероятно,

характерен для народов Северо-Восточной Сибири и Аляски

(Давыдов 1810. Ч. II: 106, 109)16. В частности, он существовал у

ительменов, которые специально старались захватить вражеского

начальника. С. П. Крашенинников (1949: 705; ср.: 692) поясняет:

В этом у них великая честь, что лутчего мужика полоня умо-

рить17. Впрочем, если обратиться к свидетельству нижнеколым-

ского казачьего пятидесятника М. Колесова (1679), то увидим,

что чукчи могли пытать всякими разными муками и всех за-

хваченных ими врагов (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 3—: 9; ср.: ДАЙ.

1867. Т. X, № 78-Х: 357). Обычной пыткой была огненная. Плен-

ника привязывали к вертелу и вращали над костром, медленно

поджаривая (Богораз 1900. № 146: 390) или просто прикладыва-

ли к коже раскаленные ножи (Мерк 1978: 121; ср.: Антропова

1957: Рис. 34). Другой вид пытки состоял в том, что обнаженного

врага просто загоняли до смерти, заставляя его бегать по кругу,

как упряжного оленя на дрессировке (Богораз 1900. № 129: 334).

Даже убитого врага, который причинил большие потери, могли

пытать. В частности, упоминается поджаривание на костре тела

мертвого врага, привязанного к козлам (Меновщиков 1985. № 132:

323). Этос, очевидно, требовал, чтобы находящийся под пыткой

мужественно переносил мучения (Богораз 1900. № 129: 334; 146:

390; ср.: Крашенинников 1949: 402, 697, 705). После пыток чело-

века добивали.