ПРИЛОЖЕНИЕ I

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 

НЕКОТОРЫЕ АСПEKTbl ВОЕННОГО

ДЕЛА KА3АKOB ВОСТОЧНОЙ СИ-

БИРИ В СЕРЕДИНЕ XVII-

ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.

П одробная характеристика военного дела ка-

заков Восточной Сибири не входила в за-

дачу данной работы. Здесь я остановлюсь только на некоторых

сюжетах, связанных с комплектованием, системой снабжения,

вооружением и тактикой, оставив за пределами работы все дру-

гие, естественно, не менее важные аспекты. Такой отбор мате-

риала диктуется главной темой исследования —военным делом

чукчей. Именно русские, как никакой другой противник, оказа-

ли на их военное дело значительное влияние. С другой стороны,

и военное дело казаков также подвергалось влиянию местных

жителей; сказывалось на нем и удаление от центра, и, следова-

тельно, заторможенность военного развития. Сибирь как уда-

ленная восточная окраина сохраняла порядки Московской Руси,

по крайней мере, до середины XVIII в. (Богораз 1934: 62).

Состав, организация и комплектование казачьего войска.

В XVII в. в Восточной Сибири военной силой были служилые:

по отечеству —сибирские дворяне (с 1684) и дети боярские

(обе категории —по сути военная аристократия —существовали

до 1810 г., когда они были присоединены к Якутской казачьей

команде) и по прибору —казаки, пушкари, стрельцы, солдаты

нового строя (две последние категории —в Западной Сибири).

Казаки были пешими и конными. Причем конные не обяза-

тельно имели лошадей, поскольку содержать их нужно было за

свой счет. В целом всадников было немного, всегда не более

сотни, да они и не служили в Северо-Восточной Сибири (Саф-

ронов 1978: 79; Никитин 1988: 139; 1996: 44).

На приграничных территориях были расселены беломест-

ные казаки. Они, живя на своей земле, при надобности пооче-

редно выделяли из своей среды людей для службы. Эти казаки

имели пашню, за которую и служили, не получая всего жалова-

нья, но они были освобождены от главных налогов (Васильев

1916. Т. I. Прил.: 26—7; Никитин 1987: 149). Черноместные же

казаки, набранные из податных сословий, должны были платить

и налоги (до 1751), и подушную подать. Они в первой половине

XVIII в. использовались главным образом для обороны границ

(Матюнин 1877: 174; Словцов 1886. Кн. 1: 172; Путинцев 1891:

29; Леонтьева 1968: 58-59).

В 1630—640-х гг., в связи с освоением новых территорий

и следовавшей за этим нехваткой служилых, казаки служили го-

довальщиками, то есть несли временную службу в команди-

ровке, ожидая, пока их сменят, что обычно происходило через

несколько лет (иногда до 8 и более), а затем они возвращались

домой, но уже с 1650-х гг. казаков стали верстать в самой якут-

ской области. На дальние зимовья часто ехали семьей (Гурвич

1966: 120; Леонтьева 1968: 39-40; Сафронов 1978: 59). И в XVIII в.

в дальних острогах казаки были сменяемые погодно (главным

образом казачья старшина) и жилые, жившие тут постоянно

(Гурвич 1966: 117). Если служилым не нравилось место их служ-

бы, они могли по взаимному согласию поменяться, получив раз-

решение начальства (АИИ, ф. 160, № 990, ест. 46, 48).

В XVIII в. приграничные линейные казаки охраняли по-

граничные линии, а городовые, живя в своих домах, поставляли

людей для службы, связанной в основном с полицейскими функ-

циями охраны и конвоирования. Городовых казаков часто заби-

рали на казенные работы: ловить рыбу, сплавлять лес, строить

укрепления и административные здания, вываривать соль, раз-

гружать суда (Сергеев 1983: 39; Никитин 1988: 87; 1996: 61-62),

лишь в 1770 г. они были освобождены от дармовых работ в кре-

постях (Путинцев 1891: 61). Казаки платили налоги: таможенные

сборы, торговые пошлины, годовые деньги на выкуп пленных

(ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 37: 112; Орлова 1951. № 92: 267; № 156:

391; 190: 484—85). Впрочем, за заслуги и вследствие учиненной

прибыли казаки могли ходатайствовать об освобождении от оп-

ределенных видов налога (Орлова 1951. № 92: 267) и даже о спи-

сании долгов (Орлова 1951. № 156: 391).

Обычный гарнизон острога по казачьему образцу состав-

лял войско, имеющее свою казну, круг, на котором избирали

руководителей, распределяли службы, налагали взыскания, од-

нако все важные вопросы решал все же воевода —тут не было

донской казачьей вольницы (Сафронов 1978: 69; Зуев 1999а: 106).

Лишь во время похода, когда казаки были оторваны от власти,

самоуправление приобретало особое значение. Вместе с тем, в

Сибири казаки сохранили свою военную организацию: высшим

подразделением был приказ во главе с головой, состоявший из

пяти станиц (сотен), возглавляемых у пеших казаков атамана-

ми. Станица делилась на пятидесятки, которыми руководил пя-

тидесятник (есаул), а последние отряды состояли из десятков с

десятниками во главе. Естественно, на практике численность

подразделений была ниже. В сотнях были знаменщики, трубачи,

литаврщики и барабанщики (последних по одному-два) (Ники-

тин 1988: 31; 1996: 77). Головы назначались на несколько лет,

для прохождения остальных должностей определенного срока не

было. По чину службы выше атамана стояли сын боярский и

дворянин. Впрочем, на высшие командные должности обычно и

назначались дети боярские. В течение XVIII в. в документах пе-

рестают упоминаться должности десятника, атамана и сына бо-

ярского, а самих служилых стали именовать просто казаками (Са-

фронов 1978: 49, 69; Никитин 1988: 31, 49). В течение XVIII в. су-

ществовала допетровская система военной организации. В 1737 г.

ввели новое расписание штата служилого сословия Сибири. Лишь

в 1822 г. ввели единообразие чинов и запретили выходить из ка-

зачьего сословия (Маныкин-Невструев 1883: 51). В 1701 г. указ

Петра I объединил якутских казаков в один полк (936 человек)

во главе с казачьим головой, подчиняющимся непосредственно

воеводе (Сафронов 1978: 55, 67). С 1763 г. казаки стали имено-

ваться линейными, а в 1808 г. —Линейным сибирским казачь-

им войском (Казин 1992: 272).

В казаки могли верстать с 15 лет, обычно —в 18—5 (Ни-

китин 1988: 61; 1996: 49). Желающий стать казаком подавал про-

шение, а самого кандидата должны были взять на поруки два

казака. Казак не должен быть зернью, и карты играть, воровать

и пьянствовать (Орлова 1951. № 226). Воевода при наличии ва-

кансий утверждал прошение, священники приводили к присяге,

следовал указ о внесении новобранца в списки (Васильев 1916.

Т. I. Прил.: 1—). Продвижение по службе осуществлялось со-

гласно челобитной, где были указаны его службы и заслуги. Си-

бирский приказ и губернатор (с 1710) даровали звание сына бо-

ярского, атамана и сотника, тогда как чин пятидесятника и де-

сятника могли давать и воеводы. За проступки понижали в чине.

Обычным наказанием было битье батогами, а то и просто рука-

ми (Никитин 1988: 101). Ветераны не пользовались никакими

привилегиями (Васильев 1916. Т. I. Прил.: 23). Служили пожиз-

ненно, в отставку отпускали по челобитной —по старости, уве-

чью или болезни. Отставить от службы могли и за беспробудное

пьянство или за преступления (Никитин 1996: 50). Отставка могла

последовать и за скудость казака, вследствие чего он не мог ис-

правно исполнять службу (История казачества... 1995: 40). От-

ставных казаков приписывали к крестьянам и заставляли платить

подати (Маныкин-Невструев 1883: 62). Для инвалидов в 1686 г. в

Якутске была создана богадельня, которая частично финансиро-

валась казной, а частично —пожертвованиями (Якутия... 1953: 321).

В XVII в. в Сибири из-за постепенного расширения тер-

ритории государства ощущалась постоянная нехватка наличного

состава служилых, недобор в основном покрывался из пересе-

ленцев, промышленников, вольнонаемных, пленных, которые

после заключения мира не захотели вернуться домой и остались

в Сибири, и даже гулящих людей, но к началу XVIII в. верстали

уже среди родственников казаков, которые к этому времени об-

завелись семьями, то есть, по существу, появилось служилое со-

словие (Леонтьева 1968: 58—9). Набор в казаки производился

среди торгового и промышленного люда, также по рекоменда-

ции и поручительству нескольких казаков (Орлова 1951. № 217;

218; 225; 226). В казаки могли записывать и новокрещеных ме-

стных жителей (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 40-25: 184; Орлова 1951.

№ 226). Среди самих казаков было много метисов, так как рос-

сияне обычно брали в жены полонянок и, окрестив их, жени-

лись (Васильев 1916. Т. I. Прил.: 31; Этнографические материа-

лы... 1978: 28). Чтобы обеспечить комплектование местных войск,

Указом 1725 г. было запрещено призывать сибиряков на службу

в европейскую часть России (Протокол... 1888: 287).

Царские указы запрещали записывать в казаки гулящих

людей (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 17: 53; № 40-25: 184) и, наоборот,

призывали верстать детей казаков и стрельцов (ДАЙ. 1862. Т. VIII,

№ 17: 53; № 37: 112) или же просто родственников казаков (ДАЙ.

1862. Т. VIII, № 40-25: 184). В Восточной Сибири уже с середи-

ны XVII в. верстали в казаки в основном детей служилых (Алек-

сандров, Покровский 1991: 91). Кроме того, в служилые велели

не записывать ссыльных (1699), которые появились в Сибири с

1654 г., тягловых и просто пьяниц (1678 г.; ДАЙ. 1862. Т. VIII,

№ 44-5: 159; ср.: Булычев 1856: 39; Александров, Покровский 1991:

92). Особенно боялись верстать в казаки крестьян после восста-

ния С. Разина (Никитин 1988: 67), а поверстанных в казаки тяг-

ловых приказывали выписать (1679 г.; АИ. 1842. Т. V, № 47: 70— 71). Однако при нехватке людей и из-за удаленности от центра

эти указы часто не исполнялись (Зуев 2001 а: 96—7).

До эпохи Петра I казаки, оказавшись больными во время

службы, могли нанять вместо себя заместителя, обычно родст-

венника или другого казака (АИИ, ф. 160, № 891, ест. 123 (1686);

Сафронов 1978: 59; Никитин 1988: 101; 1996: 67). На практике

же оказывалось, что нежелающие идти в поход (особенно в

дальний) нанимали вместо себя добровольца. К примеру, вместо

себя могли отправить на службу нанятых якутов, представляя их

своими родичами (Гурвич 1966: 117). Лишь в 1707 г. казачье зва-

ние фактически стало наследственным, и в казаки было указано

брать только детей и родственников служилых и промышленных

охотников (Маныкин-Невструев 1883: 50—1; Сафронов 1978: 63).

В XVII в. при нехватке людей промышленные и торговые

люди участвовали в походах вместе с казаками. Главным стиму-

лом для движения вперед были поиски соболя, которого быстро

истребляли, что толкало к движению на Восток (Вернадский 1915:

353; см.: Сергеев 1983: 17-18; Никитин 1987: 20; Зуев 2001 а). Осо-

бой разницы между торговым и промышленным людом не было,

и те и другие занимались как торговлей, так и промыслами (Бе-

лов 1952: 16). В основном это были люди среднего достатка. Бога-

тые же купцы снаряжали экспедиции, нанимая различных лю-

дей, к которым присоединялись своеужинники —независи-

мые промышленники и торговцы. Промышленные и торговые

люди несли все обязанности казаков, поскольку они жили на

одном зимовье, ходили в одни и те же походы. В отличие от ка-

заков, они не получали жалованья и освобождения от податей,

но могли требовать от воеводы награды после возвращения из

экспедиции. Они могли становиться и полуказачьем, то есть

нести службу лишь за часть добычи (Якутия... 1953: 315), а при

необходимости и отсутствии вакансий их зачисляли в приказ:

служить сверх штата с выплатой жалованья, эта служба счита-

лась временной, до освобождения места служилого (Никитин

1988: 62-63).

Естественно, при такой системе набора, учитывая удален-

ность от культурных центров и европейского просвещения, нрав-

ственное лицо казаков было далеко от идеала. Французский кон-

сул И. Б. Б. Лессепс (1788. Ч. III: 71) так характеризовал сибир-

ских служилых XVIII в.: Воинство состояло из необузданного

собрания мещан и крестьян; каково оно было некогда, то есть:

шайка диких народов, которые по свойству своему будучи склон-

ны к разбойничествам, не знали других законов, кроме своеволь-

ства или собственной выгоды. Чем дальше на Восток, тем си-

туация была хуже. Г. В. Стеллер отмечает, что камчатские казаки

в начале XVIII в. представляли собой кучку бродяг, большей

частью скрывавшихся от правосудия (Стеллер 1927: 17—8; ср.:

3-н 1861. № 93: 4).

Общее число служилых людей в Сибири, включая ново-

крещеных 1662 г., было около 10 000 человек (Словцов 1886. Кн. 1:

180), а к началу XVIII в. - 14 000 (Словцов 1886. Кн. 1: 172). В

1724 г. в Сибирской губернии было расквартировано три гарни-

зонных полка и один драгунский, всего 4828 человек (Кирилов

1831: 62, 64). Основные силы составляли казаки. Якутский каза-

чий полк насчитывал примерно 1500 казаков (ок. 1720) и был

распылен по восточносибирским острогам (Сгибнев 1869: 1). В

ведомстве якутской администрации в 1724 г. находилось 13 дво-

рян, 61 человек детей боярских, 1355 казаков, пушкарей и ворот-

ников (Кирилов 1831: 91), тогда как Иркутск в этом же году рас-

поряжался 35 детьми боярскими, 23 казачьими головами, 511

пятидесятниками, десятниками и казаками, всего 569 служилых

(Кирилов 1831: 85).

Жалованье служилых было невелико, и его едва хватало на

существование двух человек (Никитин 1996: 52; 1999: 29). Пла-

тили жалованье в 2— приема деньгами, зерном и солью, рас-

пределял его приказчик, то есть назначенный воеводой или даже

выбранный казаками комендант острога (Nul... 1866. № 16: 3).

Оклады варьировались в зависимости от удаленности гар-

низона: в дальних острогах жалованье было выше; от рода войска:

у всадников жалованье было больше; от семейного положения: у

женатых существовали незначительные добавки к продовольст-

венным выдачам; от чина: у офицеров жалованье было намного

больше. В среднем оклад казаков в год был 5,00—,25 руб., 5,0—,5

четвертей (640—32 кг) ржи, 4 четверти (255 кг) овса (для конных

казаков и семейных пеших) и 1,5—,0 пуда муки (24—2 кг) (Ле-

онтьева 1972: 10; Сафронов 1978: 72-84; Никитин 1988: 103). Слу-

жилые в 1640-х гг. в Якутске получали 4,25 руб., а также нату-

ральные выдачи ржи, овса и соли (Оглоблин 1903: 44; Самойлов

1945: 44). Через 40 лет казаки в Якутске получали уже 5,25 руб.,

5 четвертей с осьмушкой ржи, 4 четверти овса и 1,5 пуда соли

(ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 44-5: 159).

Существовали и экстраординарные выплаты: при отправ-

лении в дорогу деньги выдавались на прогон, при победах пла-

тили наградные (за бой —по 50 коп., раненому —1 руб., столь-

ко же платили за убитого), при переселении давали на подъем, а

по праздникам —по две чарки вина (Васильев 1916. Т. I. Прил.:

33; Никитин 1988: 128; 1996: 54). Так, к примеру, вновь поверстан-

ным казакам, посылаемым на новое место службы, приказыва-

лось выдавать оружие, хлеб и на подъем 50 руб. —огромную для

1684 г. сумму (ДАЙ. 1867. Т. X, № 67-6: 240).

В 1724 г. в ведомстве якутской администрации числилось

13 дворян со средним жалованьем около 30 руб., 3849 литров ржи,

3730 литров овса и 170 кг соли на человека в год, 61 человек де-

тей боярских, получавших порядка 10 руб., 1355 казаков, пушка-

рей и стражей ворот, которым платили в среднем около 5 руб.

30 коп., примерно 883 литра ржи, 204 литра ржи и 24 кг соли

(Кирилов 1831: 91) С 1761 г. сибирские казаки стали получать

довольствие, как и регулярные войска.

Цены же в ту эпоху были сибирскими. Как указывает в

своей челобитной И. Курбатов (1640-е гг.), лошадь, стоившая в

европейской части России 2— рубля, в Сибири имела цену в 10

раз большую, нарты стоили 1 руб., лыжи —2 руб., а пуд муки — 2— руб. (Оглоблин 1903: 39; Самойлов 1945: 44). На Камчатке в

начале XVIII в. пеший казак получал жалованье 5 руб., а также

хлебные деньги по якутскому окладу, тогда как для покупки со-

бак, одежды, припасов требовалось более 40 руб. в год (Краше-

нинников 1949: 508). В 1711 г. оклад пешего казака на Камчатке

составлял уже 9 руб. 25 коп. (Крашенинников 1949: 482). В 1747 г.

Сенат, вняв просьбам служилых, назначил полуторное жалованье

охотским, анадырским и камчатским служилым, что было вы-

звано дороговизной на этих территориях (Сафронов 1978: 81). В

1750-х гг. служилые в Анадырске вместо униформы носили оле-

ньи парки, кухлянки с верхней камлеей, местные штаны (Шаш-

ков 1864: 73). В 1773 г. солдаты на Камчатке получали 12 руб.

84 коп., компенсацию за нижнюю форменную одежду (2 руб.

11,25 коп.), а также хлебное довольствие в 9 пудов 13 фунтов

(149,3 кг), тогда как казак получал меньше денег (10 руб. 50 коп.),

но больше муки (10 пудов = 160 кг) (Миллер 1774: 198). Посколь-

ку компенсацию за верхний мундир солдаты не получали, то даже

они носили местную одежду, лучше приспособленную для мест-

ных климатических условий: кухлянки, парки, торбаса (Миллер

1774: 198—99). Во второй половине XVIII в. казаков отличало

от местных жителей лишь наличие сабель и ружей (Лессепс 1801.

Ч. I: 15). Униформу сибирские казаки стали носить в 1817 г., ког-

да 50 казаков сделали ее на свои деньги (Маныкин-Невструев

1883: 51), но даже в конце XIX в. казаки Якутского полка и Кам-

чатской команды носили из элементов униформы лишь фуражку

и саблю, которая, впрочем, была не у всех (Слюнин 1900 Т. II: 475).

Выплата небольшого жалованья служилого в XVII в. часто

задерживалась на несколько лет (знакомая нам картина по не-

давнему прошлому!). Или же, например, приходило денежное жа-

лованье, а продовольственные выдачи запаздывали (Nul... 1866.

№ 16: 4). До конца XVII в. жалованье иногда выдавали товарами

(АИ. 1842. Т. V, № 31: 46—8; Леонтьева 1972: 10) или часть хлеб-

ного жалованья выдавали горячим вином (АИИ, ф. 160, № 967,

ест. 6-18; 20-30; 33-60; 62-92; 97-113; 116-148). Если сам

казак отсутствовал, то его жалованье могла получать жена (АИИ,

ф. 160, № 886, ест. 442—43). Поскольку мужчина должен был

содержать многодетную семью, то служилые занимались еще раз-

личными промыслами, торговлей, ремеслом, обработкой земли,

где позволяли природные условия, что и составляло их главный

доход (Вернадский 1915: 346-347; Никитин 1988: 167—91).

В 1623—625 гг. тобольский воевода Ю. Я. Сулешев ввел

правило, согласно которому служилый, получая земельный уча-

сток, лишался всего хлебного довольствия или его части, в сред-

нем из расчета 1 десятина пашни вместо 1 четверти ржи (Сер-

геев 1983: 37; Никитин 1988: 149). Таким образом, на жалованье

приходилось 5—0 десятин земли. Если же десятин было боль-

ше, то взималась в качестве налога '/10—/15 доля урожая. В

1706 г. в Сибири всех пашенных казаков сняли с довольствия

независимо от количества занимаемой земли (Леонтьева 1972:

11 —13). Из-за этого в XVIII в. в среднем среди сибирских слу-

жилых только 20 % имело земельный участок (Зуев 1999а: 96— 97; ср.: Никитин 1988: 165 (в 1699 г. в Тобольске таковых было

40—0 %)). Преобладали казаки-ремесленники (Леонтьева 1972:

16). Лишь в 1773 г. было велено каждому казаку нарезать по

шесть десятин земли (Словцов 1886. Кн. 1: 172). По своему ста-

тусу казаки приравнивались к однодворцам, то есть землевла-

дельцам, не имеющим крепостных (Сергеев 1983: 33).

Сбор ясака. У казаков было много обязанностей: в 1737 г.

у якутских служилых насчитывалось 47 различных работ, из ко-

торых главными были сбор ясака и военные походы (Элерт 1990:

87). Ежегодно зимой казаки ходили за сбором ясака, лишь в 1764 г.

его сбор был передан в руки родовых старейшин, которые и сда-

вали его русским властям в сборных пунктах. Ясак должно было

платить все мужское население с 18 до 50 лет, а на Камчатке — даже младенцы (там еще в последней четверти XVIII в. мехами

должна была покрываться сумма в 7 руб.) (Лессепс 1801. Ч. I: 133;

Огородников 1922: 84). Однако уже в 1727 г. ясак разрешили пла-

тить деньгами. До этого при нехватке соболя ясак могли прини-

мать шкурами других пушных зверей, например рысей или ли-

сиц: за одного соболя брали двух лисиц (АИИ, ф. 160, № 787,

ест. 61-63; № 793, ест. 117—18; № 1049, ест. 1—). У ясачных

замиренных иноземцев брали складный ясак согласно описи

в книгах, а у не вполне замиренных —нескладный, показывая

при этом заложника и отдариваясь, стремясь получить как мож-

но больше (Бахрушин 1955: 58; Никитин 1987: 129). В качестве

отдарков раздавали железные изделия и бисер, а с петровских

времен также табак и сухари (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 112: 312; Nul...

1866. № 16: 3-4; Белов 1952. № 12: 60; Гурвич 1970: XL). Полу-

чив ясак, сборщики делали об этом запись в книге и давали рас-

писку в получении. Постепенно, по мере объясачивания и умиро-

творения туземцев, нерегулируемый нескладный ясак становил-

ся нормированным окладным. В 1620-х гг. ясачные иноземцы

в соответствии со своим имуществом были разделены на лучших,

средних и худых, согласно чему и платили ясак (Огородников

1922: 86). Естественно, под видом добровольных подарков-помин-

ков брали намного больше, чем причиталось: часть забирали се-

бе, часть отдавали приказчику, в целом —раза в три больше (Сгиб-

нев 1869а: 117; Стеллер 1927: 18-19; ср.: Федорова 1984: 68). Кро-

ме того, брали продукты на прокорм аманатов, ягоды, юколу и

прочие продукты, не предусмотренные законом. Если у местного

жителя не было шкурок, то должника били, а в качестве уплаты

забирали одежды из ценных мехов или членов семьи неплатель-

щика. Сначала их брали в залог, если же долг не выплачивался,

то оставляли у себя навсегда. Ясак требовали за умерших, кото-

рые еще числились в ревизских сказках, а с наследников взима-

ли недоборы отцов (АИИ, ф. 160, № 788, ест. 45—6; № 813, ест.

119—20; № 1049, ест. 1—). Из взятых ясырей и пленных у ка-

заков оказывалось определенное количество холопов-рабов. Так,

В. Г. Стеллер, говоря о камчатских казаках первой трети XVIII в.,

указывал: У каждого казака было от 15 до 20 рабов, у некоторых

даже от 50 до 60 (Стеллер 1927: 20). Этих холопов они могли

спокойно проигрывать в кабаках в карты, хотя в азарте игры слу-

жилые могли проиграть даже своих жен и детей (Берх 1823: 100).

Впрочем, пленных могли возвращать родственникам за выкуп,

как это делали с якутскими полонянами (Якутия... 1953: 285). Хо-

тя уже в 1697 г. Петр I запретил насильственно закрепощать и

местных жителей, но этот указ вследствие удаленности террито-

рии не исполнялся (Гурвич 1970: XLVI), поэтому в 1733 г. по-

следовал указ Анны Иоанновны, приказавшей отпустить ясачных

рабов на волю (Окунь 1935: 8; 1935а: 47—8, 90).

После сбора ясака казаки и пришедшие с ними торговцы

имели право покупать у туземцев меха (Вернадский 1915: 346— 347). Естественно, последние старались купить за самую мизер-

ную цену, да еще обмануть при этом. Однако уже в 1639 г. по-

следовал указ, запрещающий служилым торговать после взима-

ния ясака в ясачных областях, но казаки продолжали вести мел-

кую торговлю на сумму от 50 коп. до 1 руб. (Александров, По-

кровский 1991: 105; ср.: Романов 1956: 26; Никитин 1988: 189)'.

Покупать рухлядь для казны не возбранялось, о чем делалась со-

ответствующая пометка в документах (Васильев 1916. Т. I. Прил.:

43). Казна при этом взимала десятину с промышленников как

пошлину, а с торговцев как таможенный сбор (Ефимов 1951: 17;

Гурвич 1970: XXXVI-XXXVII). С 1690-х гг. стали взимать деся-

тину с торгов и промыслов самих служилых (Леонтьева 1972: 18;

Александров, Покровский 1991: 105).

Царская администрация, заботясь о своих налогоплатель-

щиках и о планомерном поступлении доходов в казну, стреми-

лась ограничить произвол, чинимый казаками при взимании яса-

ка. Так, в памятной записке сыну боярскому Г. Пущину читаем

 (1679): А буде ясачные сборщики и промышленные люди, или

кто иных чинов какие люди учнут чинить, не против великого

государя указу, иноземцам какие обиды, и тем людям чинить на-

казание, бить кнутом нещадно, и писать в меншие чины и окла-

ды (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 3-3: 8; ср.: АИИ, ф. 160, № 788, ест.

2-3; 33-34; № 834, ест. 1-5).

Итак, принятие в русское подданство знаменовалось двумя

актами: сдачей дани-ясака и выдачей аманатов-заложников, ко-

торых прекратили брать в 1769 г. (Стрелов 1916. № 55: 239—40).

С другой стороны, казаки должны были защищать ясачное на-

селение от нападений немирных народов, как, например, это

было в 1655 г., когда казаки защитили ходынцев от коряков (Бе-

лов 1952. № 36: 124; ср.: Крашенинников 1949: 609). В целом в

XVII в. около трети доходов казны России составляла сибирская

торговля (Ефимов 1951: 18; ср.: Окунь 1935: 3).

Поход. Перед походом узнавали о местах, в которые каза-

ки направлялись. Организатор похода просил воеводу выделить

суда, пушки и оружие, да и сам докупал недостающее, надеясь

потом возместить убытки (КПМГЯ. № 25: 64; Васильев 1916. Т. I.

Прил.: 34). Жалованье уходящим на службу также могло быть

выплачено вперед (АИИ, ф. 160, № 846, ест. 105—14). В состав

отряда входили проводники и толмачи. В летний период казаки

в Сибири продвигались по рекам, тогда как конница, если она

была, шла по берегу. Зимой двигались по суше. Колымские ка-

заки использовали собачьи нарты, которые могли проходить в

день более 100 верст (107 км) (Этнографические материалы... 1978:

27—8; Рябков 1887: 13), камчатские же ездили на упряжке из

4— кастрированных собак, запряженных цугом, по парам (Лес-

сепс 1801. Ч. I: 111); анадырцы использовали оленьи упряжки,

запряженные двумя или даже одним оленем (Шашков 1864: 74;

Сгибнев 1869: 31; Дьячков 1893: 37). Оленей для этого еще в се-

редине XVIII в. просто забирали у ясачных (КПЦ. № 65: 169;

Вдовин 1965: 117). При недостатке оленей служилые отправлялись

из Анадырска на собачьих нартах, а то и пешком на лыжах (КПЦ.

№ 66: 172 (1747); АИИ, ф. 36, оп. 1, № 643, л. 583-583 об. (1756)).

В поход с целью наказать немирных чукчей за убийство А. Ф. Ше-

стакова капитан Д. И. Павлуцкий вывел из Анадыря 236 каза-

ков, 280 коряков и юкагиров (февраль 1731 г.), воины ехали на

оленьих нартах, имея полог для ночлега на 5— человек. Легкие

пушки также возили на оленях (Шашков 1864: 68). По местному

обычаю, в качестве живой провизии гнали большое стадо оленей,

взятых у коряков и юкагиров (ср.: Nul... 1866. № 16: 4). Для этого

похода у местных жителей было изъято 3756 упряжных животных

и 641 ездовой олень, которые, по обычаю, после похода не были

возвращены владельцам, а розданы служилым с вычетом за это

2 руб. из жалованья (Сгибнев 1869: 33; ср.: Вдовин 1965: 117—18).

За участие в походе воинов из сибирских народов расплачива-

лись товарами или освобождали от ясака на данный год (Прото-

кол... 1888: 288; Вдовин 1973: 250).

Скорость передвижения войска была невелика: отряд

Д. И. Павлуцкого в 1731 г. двигался по Чукотке, проходя 10 верст

(10,6 км) в день (Миллер 1758: 406-407; Ефимов 1948: 225). Со-

гласно чукотскому фольклору, представляющему обобщенный

образ Павлуцкого-Якунина, сам майор ехал на нартах с верхом,

а остальные шли пешком (Богораз 1900. № 129: 338; Широков

1968: Рис. 8), по-видимому, обычно на лыжах (КПМГЯ.-№ 185:

223; Берг 1949: 305; Васильев 1916. Т. I. Прил.: 23). По свидетель-

ству же Г. Майделя (1925: 23), в 1744 г. майор ехал на нартах, ко-

торые тянули четыре оленя, а остальные ратники ехали на санях,

запряженных одним животным. Когда же наступило лето, во внут-

ренней части Чукотки, где нельзя было передвигаться на судах,

шли пешком, а ружье и протчее несли на себе, имеющийся же

шкарб везли на вьюшных оленях. На оленя навьючивали 1,5— 2,0 пуда груза, то есть 24—2 кг (Сгибнев 1869: 30).

Отметим, что в отряде был один знаменосец, а при больших

экспедициях брали три знамени из разных видов шелка: тавтя-

ные, дорогильные или киндяшные (КПМГЯ. № 39: 90; Яку-

тия... 1953: 317; Степанов 1959: 214; Никитин 1996: 77). В первой

трети XVIII в. казаки использовали знамена допетровского типа.

Так, в 1718 г. на камчатом стяге Анадырского острога был изо-

бражен образ Спасителя (Nul... 1866. № 17: 4). Отряд А. Ф. Ше-

стакова в 1730 г. имел знамя с ликом Богородицы (Сгибнев 1869:

16; Зуев 2002: 65; ср.: Стрелов 1916. № 41: 126).

В суровых условиях Восточной Сибири, где поселения рас-

полагались очень далеко одно от другого, недостаток провианта

и даже голод не были в походных условиях редкостью (Материа-

лы по истории Якутии... 1970. Ч. III, № 3: 1073, 1075). Так, во

время похода Д. И. Павлуцкого 1744 г. на Чукотку, несмотря на

то что оленей в экспедиции насчитывалось первоначально 5000,

участники под конец голодали (КПЦ. № 62: 165; Вдовин 1965:

121—22). Поэтому особо отмечали как заслугу то, что от голода

в экспедиции никто не умер (КПЦ. № 59: 160).

Придя на место, казаки располагались бивуаком, при раз-

мещении на открытой местности устраивали укрепление из саней,

ставили строгие караулы. Помня полученные наказы, сначала

старались привести туземцев под руку царя, пользуясь своим

часто неожиданным для них появлением и их растерянностью.

Через толмачей требовали уплаты ясака, добиваясь расположе-

ния местных жителей подарками. При необходимости казаки

ставили острог, брали аманатов и приводили их к присяге. По-

еле этого иноземцы считались покоренными. Самих же аманатов,

представителей именитых родов, содержали под замком и пока-

зывали ясачным при уплате ими дани, они же служили гаранти-

ей безопасности сборщиков. Заложники должны были сменять-

ся погодно (Васильев 1916. Т. I. Прил.: 42; Бахрушин 1955: 77).

Лишь в 1764 г. аманатство было упразднено. В целом правитель-

ство требовало приводить иноземцев к покорности лаской (ДАЙ.

1851. Т. IV, № 30: 72; 3-н 1861. № 100: 4; Протокол... 1888: 283,

288; Стрелов 1916. № 41: 131; Нефедова 1967: 27; Никитин 1999:

38). Но если туземцы сопротивлялись, то их просто убивали, а

женщин и детей уводили в полон (Сгибнев 1869а: 117). Достав-

шуюся в таких случаях военную добычу казаки делили: часть от-

давали в казну, часть —войску, а оставшееся забирали себе (Вер-

надский 1915: 351). Мир обычно продолжался недолго, с той и с

другой стороны возникали обиды, приводившие к восстаниям

(Васильев 1916. Т. I. Прил.: 34-35).

Естественно, с обеих сторон случались эксцессы. Г. В. Стел-

лер отмечает, что в мае 1711 г. после нападения на Нижнекам-

чатск ительменов казаки, разогнав туземцев, взятых в плен за-

секли, а некоторых, обмазав жиром, бросили на съедение соба-

кам (Стеллер 1927: 18). Последняя казнь явно навеяна представ-

лениями ительменов о том, что быть съеденным собаками — счастье для человека, т. к. он сразу попадает в подземный мир,

но так поступали с покойниками (ЭБ: 63; Стеллер 1927: 48, 67;

Крашенинников 1949: 443)2. В чукотских сказаниях рассказыва-

ется об особой жестокости Якунина, то есть майора Д. И. Пав-

луцкого: взятых в плен мужчин ставили вниз головой и топором

разрубали надвое, женщин рассекали пополам, сидящему муж-

чине привязывали пенис к шее, затем били по спине, и когда он

вскакивал, пенис отрывался (Богораз 1900. № 128: 332; № 129:

333; № 146: 390; 1934: 171)3. Чукчи с содроганием вспоминали,

как казаки с живых сдирали кожу, живых поджаривали на не-

большом огне, а беременным женщинам распарывали животы

(Народы России. 1874. № 2: 26). Можно сомневаться, насколько

сказания отражают реальность, но, очевидно, жестокость была с

обеих сторон. Ведь, согласно тем же преданиям, сами чукчи под-

жаривали на костре взятого ими в плен Якунина и совали ему в

рот с него же срезанное и поджаренное мясо (Богораз 1900. № 128:

33; ср.: № 146: 390). Однако известно, что Д. И. Павлуцкий пал

в бою, а не был захвачен в плен. Как отметил Г. Майдель (1894:

517), уже в его время чукчи ничего не знали о сражениях, про-

исходивших в их стране, очевидно, речь идет о чисто историче-

ской информации. В целом в фольклоре восточносибирских на-

родов, особенно чукчей, образ казака стал образом лютого врага

без каких-либо положительных черт (Кузьминых 1994: 32—9).

Численность походных отрядов. Численность казачьих от-

рядов, покоривших Камчатку в самом конце XVII—начале XVIII в.,

была весьма небольшой: в 1696 г. В. В. Атласов имел 65 русских

казаков и промышленников и 60 юкагиров; отряд пятидесятника

О. Миронова насчитывал около 70 человек, П. Чирикова —при-

мерно сотню, а В. Щепетного —порядка 120 бойцов (Кирилов

1831: 100—01). В 1715 г. из Якутска на помощь Анадырю, кото-

рому угрожали юкагиры и коряки, направился отряд из 120 бой-

цов (Nul... 1866. № 17: 3). В отряде А. Ф. Шестакова в 1730 г.

насчитывалось примерно 150 человек, 19 из которых были рус-

скими (Сгибнев 1869: 14—5). В 1741 г. карательный отряд пра-

порщика П. Левашова, посланный на штурм укрепления ительме-

нов, состоял из 50 морских солдат и камчатских казаков (Краше-

нинников 1949: 633—34).

В целом в середине XVII в. несколько десятков служилых

побеждали несколько сот туземных воинов (Степанов 1937: 222;

см.: Маныкин-Невструев 1883: 8, 16—8). Так, в 1651 г. 54 рос-

сиянина сражались у устья реки Охоты против более чем 1000

эвенков разных родов, в 1655 г. на реке Ине 34 казака противо-

стояли более чем полутысяче воинов того же народа (ДАЙ. 1848.

Т. III, № 86: 320; № 92: 833; Степанов 1937: 222). В 1707 г. вбли-

зи Петропавловска около 800 ительменов напали на центр по-

ходного порядка примерно из 70 казаков во главе с И. Тирати-

ным, но были разбиты (Крашенинников 1949: 479). Впрочем,

возможно, казаки в своих сказках могли несколько преувели-

чить количество противников и тем самым приумножали значи-

мость своей победы.

Вооружение. Казаки не знали строевой службы и не про-

ходили военного обучения. Лишь в 1752 г. селенгинский комен-

дант Якобий приказал селенгинских и нерчинских казаков обу-

чать по военным уставам (Васильев 1916. Т. II: 76), городовых

же казаков не обучали вплоть до 1835 г. (Маныкин-Невструев

1883: 56), хотя на смотры и стрельбы их могли собирать (История

казачества... 1995: 44). В XVII в. казаки получали оружие из го-

сударевой казны в остроге и после похода туда же сдавали (АИИ,

ф. 160, № 850, ест. 9; 25 (1684)), однако в самом конце XVII в.

оружие у казаков было свое (АИИ, ф. 160, № 851, ест. 25 (1684);

Сафронов 1978: 70). В частности, за пищаль потом вычитали из

жалованья (АИИ, ф. 160, № 959, ест. 54-56; 130-131; 172-173

(1690)). Выдавали пушки, пищали, порох, свинец, муку (ДАЙ.

1862. Т. VIII, № 101: 326; Крашенинников 1949: 476; Вернадский

1915: 333; ср.: АИ. 1842. Т. V, № 15: 25-26). Впрочем, артилле-

рии было очень мало. Верстанные в казаки по указу брали муш-

кеты и пищали от выбывших со службы (Тобольск, 1679 г.) (ДАЙ.

1859. Т. VII, № 74: 350). При опасности нападения кроме казаков

оружие из казны получали местные солдаты и крестьяне (АИИ,

ф. 160, № 443, ест. 7 (1687); № 844, ест. 7 (1684); ДАЙ. 1859. Т. VII,

№ 74: 356; 1867. Т. X, № 80-VIII: 364-365).

Часто казаки сами покупали для похода коней, сбрую, ору-

жие, одежду и продовольствие, однако после похода казна должна

была возместить расходы (Орлова 1951. № 32: 137; Белов 1952.

№ 19: 76; № 45: 148; № 72: 207; ср.: Nul... 1866. № 16: 4). Так,

сын боярский Иван Ерастов (после 1645 г.) прямо указывает, что

для похода кони, и оружья, и одежу, куяки и сбрую конную

покупали (Орлова 1951. № 32: 137). Для такого полного снаря-

жения казака требовалось более 100 рублей (Белов 1952. № 45:

148). Поскольку такой суммы у простых служилых не было, то

они залезали в долги в надежде после похода покрыть эту сумму

выплатами из казны (Белов 1952. № 19). Казацкая старшина вы-

ступала в поход на двух конях (Белов 1952. № 19: 76; № 45: 148).

Основным оружием казака была пищаль, а во второй по-

ловине XVII в. —более легкий мушкет, из холодного оружия

имелась пика или пальма. Холодное оружие, приобретаемое са-

мими воинами, было весьма пестрым: сабли, шпаги (в XVIII в.),

топоры, бердыши, саадаки с луком и стрелами; анадырские ка-

заки даже в мирное время всегда носили ножи под верхней не-

подпоясанной паркой (АИИ, ф. 36, оп. 1, № 643, л. 583 об.; 585).

Униформы также не было —надевали обычно кафтан (зимой — шубу), сапоги и шапку с меховым околышем (Гагемейстер 1854:

75; Якутия... 1953: 317; Никитин 1988: 35; 1996: 75-76).

Характерной особенностью служилых Восточной Сибири в

XVIII в. было наличие защитного вооружения, вышедшего из

употребления в начале этого столетия в Европейской России, а в

1730-х гг., по сообщению И. Г. Гмелина, его уже давно не употреб-

ляли и в Южной Сибири (Зиннер 1968: 158). Такая заторможен-

ность развития военного дела связана, естественно, с местными

условиями: война велась с народами, которые использовали хо-

лодное оружие, огнестрельное же только осваивалось ими в XVIII в.

(ительмены, коряки, юкагиры). Немирным иноземцам госу-

дарство запрещало продавать железное оружие. Это была тради-

ционная политика царского правительства, которое, например,

еще в 1675 г., с одной стороны, воспретило продавать оружие

башкирам, калмыкам, китайцам и монголам, а с другой —нака-

зало закупать в казну панцири (ДАЙ. Т. VI, № 126: 375; Т. VII,

№ 71: 331; Кузнецов 1890. № 10: 24; Васильев 1916. Т. I. Прил.:

44). Впрочем, чукчи покупали или захватывали оружие у ясачных

туземцев —коряков, эвенов, юкагиров.

Наиболее характерный набор защитного вооружения встре-

чаем в документе от 1646 г., где говорится о том, что для похода

из казны Верхоленского Братского острога выдали куяки с на-

ручи, и шеломы, и пансыри (ДАЙ. 1848. Т. III, № 4: 26; Вернад-

ский 1915: 333). Тут речь идет об обычном для XVII в. защитном

вооружении. Отметим, что наличие наручей у казаков упоминает

и чукотский эпос (Богораз 1900. № 146: 389). В Сибири обычно

применяли куяки —доспех, в котором отдельные пластины за-

креплены на подкладке (Винклер 1992: 272. Рис. 356). Вторым са-

мым обычным видом доспеха был распространенный в европей-

ской части России пансырь —рубашка из мелких колец, более

легкая и удобная, чем кольчуга (Богоявленский 1938: 265; Горде-

ев 1954: 79—5; Винклер 1992: 271. Рис. 351). И. Г. Гмелин считал

характерным для сибирских служилых доспех, состоящий из коль-

чуги и прикрепленных сверху пластин, —вероятно бехтерец (Зин-

нер 1968: 158; см.: Винклер 1992: 271).

В отписке анадырского приказчика якутскому воеводе со-

держится просьба прислать служилых людей для войны с коря-

ками (1708): Также людей к такому воинскому делу надобно

искусных и одежных куяшников, а без куяков и без лушников в

здешней стране однем огненным боем с ними коряками управ-

ливатца трудно, для того: огненные бои они вызнали, на боях

порядки не руские (ПСИ. Кн. 2, № 117: 477—78; ср.: КПМГЯ.

№ 188: 232; № 189: 234). Итак, куяки были нужны для защиты

от холодного оружия местного населения. Другая отписка ана-

дырского приказчика поясняет причину нужды в доспехах (1709):

в столкновении у острожка служилые и тунгусы (эвенки) были

без куяков, и коряки при вылазке переранили их копьями (ПСИ.

Кн. 2, № 117: 487; ср.: Степанов 1959: 201). Отметим, что речь

идет именно о куяках, т. е. пластинчатых доспехах, а не о про-

стых кольчугах. Видимо, это не случайно. Композитный лук дли-

ной 1,5—,7 м —основное оружие народов Восточной Сибири — был достаточно упруг, а стрелы у чукчей имели наконечники из

кости, моржового клыка, камня, позднее даже из железа (Бого-

раз 1991: 90; Антропова 1957: 191). Однако можно полагать, что

такие стрелы могли пробить кольчугу. Так, испанцы во время

завоевания Флориды (XVI в.) заставили пленного индейца вы-

стрелить из своего лука по кольчуге с расстояния 150 шагов (при-

мерно 105 м). В итоге тростниковая стрела с кремневым нако-

нечником пробила кольчугу на два кольца (Малинова, Малина

1988: 43). Вероятно, именно вследствие того, что по своим за-

щитным свойствам кольчуга уступала куяку, где сила удара рас-

пределялась по всей пластине, этому виду доспеха отдавалось

предпочтение (ср.: Медведев 1966: 33; Горелик 1991: 4). Хотя и

кольчуга также широко применялась казаками, о чем можно су-

дить по тому же чукотскому фольклору (Богораз 1900. № 130: 334;

№ 146: 389). Очевидно, это были те же пансыри, т. е. кольчу-

ги, имеющие мелкие кольца, которые лучше защищают от про-

никающих ударов стрел и копий, чем простые кольчуги.

В 1675 г. в Якутском остроге, по сообщению воеводы А. Бар-

нешлева, у русских и иноземцев не было панцирей. (ДАЙ. 1859.

Т. VII, № 71: 331). Служилые должны были получать куяки, как

и другое оружие, из казны, причем в первую очередь —верхуш-

ка служилых (КПМГЯ. № 189: 233—34). В том же документе

читаем: Якуты и тунгусы куяки... сами делают, и для твоих го-

сударевых служб у якутов в твою великого государя казну слу-

жилым людям куяки емлют. Юкагиры также в качестве ясака

поставили в 1650 г. десять куяков якутских да четверы наруш-

ны, шапку железную, 287 пластин куяшных и две большие

пальмы (Белов 1952. № 66: 194). В 1678 г. охотские казаки про-

сили себе на помощь у якутского воеводы 60 конных служилых

в куяках, причем и лошадей, и доспехи русские взяли у ясачных

якутов (ДАЙ. 1862. Т. VIII, № 44-5: 158). Также воины получали

куяки в качестве добычи (ДАЙ. 1859. Т. VII, № 3: 10, 36; КПЦ.

№ 42: 116). Таким образом, куяки имели местное происхождение

(ср.: Антропова 1957: 219). Однако неясно, подвергались ли дан-

ные брони переделке в соответствии с русскими традициями или

нет. Какие-то различия существовали между более распростра-

ненными куяками русских, якутов и эвенков. Так, опись казны

в Индигирском остроге за 1650 г. отмечает четыре государевых

куяка, да государев же якутцкой куяк, а в нем 180 полец, да

два государевых же панцыря да куяк ламутского дела (Белов

1952. № 67: 196; ср.: № 57: 172; КПМГЯ. № 39: 90). Якутские

доспехи, по-видимому, отличались от эвенкийских, которые име-

ли крылья, защищающие затылок и левую руку (Антропова 1957:

219). Возможно, именно эти щиты упомянуты при перечислении

элементов тунгусской паноплии в документе от 1678 г. (ДАЙ. 1862.

Т. VIII, № 44-5: 158). Подобное прикрытие затылка и рук име-

лось у ительменских, корякских, чукотских панцирей, а также у

доспехов азиатских и островных эскимосов. Возможно, данное

прикрытие не использовали служилые.

Кроме того, в XVIII в. служилые продолжали употреблять

шлемы различных типов, использовавшихся в предшествующем

столетии. У русских в XVII в. основными видами шлемов были

шеломы с округлой, оканчивающейся небольшим острием, туль-

ей, не имеющие забрала, иногда с защитой для ушей; шишак со

шпилем, оканчивающимся навершием, и железная шапка —кас-

ка с отогнутым нижним краем (Винклер 1992: 278—81; ср.: Стре-

лов 1916. № 41: 132). Вместе с тем, как и на Востоке, употребля-

лись небольшие округлые шлемы с кольчужной бармицей, за-

крывающей также лицо, известные на Руси под названием ми-

сюрки. Чукотское предание называет шлем Якунина-Павлуцко-

го, имеющий защиту лица с прорезями для глаз, котлом (Бо-

гораз 1900. № 128: 333; № 146: 390). По-видимому, речь идет о

мисюрке, имевшей бармицу и кольчужную защиту для верха ли-

ца (Винклер 1992: 278. Рис. 371). В корякском фольклоре так

описывается вид шлема: ...шапки носят, как котлы наши (Жу-

ков 1974: 65). Очевидно, речь идет о железной шапке, имев-

шей округлую тулью и потому похожей на перевернутый котел

(ср.: Зиннер 1968: 158).

О распространении защитного вооружения среди сибирских

служилых известно немного. В уже упоминавшейся отписке якут-

ского воеводы упоминается, что жители Якутска не имели у себя

в собственности кольчуг, в то же время служилые обладали куяка-

ми: из 250 русских, которые, по словам казаков, готовились к по-

корению бунтовщиков-якутов, у 100 были куяки (1675 г. ДАЙ. 1859.

Т. VII, № 3: 24). Следовательно, 40 % служилых имели доспех.

Основным оружием казаков было ружье (пищаль, мушкет,

фузея). В 1653 г. солдат выстреливал в бою 3— раза, а в дли-

тельном сражении делал 12 выстрелов (Богоявленский 1938: 272).

В XVIII в. скорострельность ружей была небольшая, меткость

еще меньше. Гладкоствольное ружье делало один выстрел за 1,0— 1,5 минуты на расстояние 150—00 м, тогда как из нарезного

оружия стреляли один раз за 4— минуты на 200—50 м (это

дистанция для кавалерийского штуцера, который имел более ко-

роткий ствол и, соответственно, дальность выстрела была мень-

ше, чем у пехотного) (Маковская 1992: 81). Как видим, нарезное

оружие было дальнобойнее, но заряжалось дольше, им были воо-

ружены в начале XVIII в. преимущественно верхи служилых.

Так, в 1702 г. среди кузнецких служилых имели винтовки 50 %

детей боярских и 33 % казаков, тогда как у тюменских пеших

стрельцов лишь 7 % было вооружено винтовальными пищалями

(Маковская 1992: 67). В Восточной Сибири, на дальней окраине

Российской империи, использовались устаревшие образцы огне-

стрельного оружия. Они уступали лукам как в меткости, так и в

скорострельности. Опытный лучник мог выпустить 10—2 стрел

за минуту. Хотя сами чукчи и не были особо искусными стрел-

ками из лука, но, тем не менее, они умели стрелять. С другой

стороны, лучники-иноземцы, в отличие от русских, не соблю-

дали в бою линейного порядка, а действовали разреженной ли-

нией стрелков, в которую сложно было попасть из ружья. Это

давало дополнительное преимущество чукчам. Поэтому без по-

мощи лучников было трудно вести борьбу со стрелками. Лучни-

ков, способных на равных тягаться с чукчами, русские обычно

набирали среди ясачных народов, выступавших союзниками ка-

заков: юкагиров, коряков, эвенов, эвенков, знавших местный

способ боя. Да и сами казаки не пренебрегали этим традицион-

ным оружием. Так, еще в последней трети XVII в. конные казаки

использовали не только карабины, но и луки со стрелами (ДАЙ.

1859. Т. VII, № 3: 11). Карабин же, дальность стрельбы которого

была 100—20 м, уступал луку и в прицельности, и в скорострель-

ности (ср.: Никитин 1987: 57), кроме того, его неудобно было

использовать при стрельбе с лошади и перезаряжать. Поэтому

сохранение у служилых, в частности всадников, лука и стрел

объяснялось не только традицией, но и реальной боевой обста-

новкой (см.: Медведев 1966: 34). Некоторое представление о кол-

чанном наборе казаков мы можем составить на основании нахо-

док на острове Фаддея, где были обнаружены стрелы, в первую

очередь охотничьи, русских арктических мореплавателей XVII в.

Они имели разнотипные железные, костяные или деревянные

наконечники. Древки были тростниковые, камышовые, березо-

вые, яблоневые, кедровые или кипарисовые с оперением из ор-

линых, лебединых или кречетовых перьев. Из лука стреляли, при-

крывая запястья левой руки медным овальным щитком (Руден-

ко, Станкевич 1951: 97—02).

Для ближнего боя конные казаки были вооружены копья-

ми (ДАЙ. 1859. Т. VII, № 3: 11). Копье же упоминается в фольк-

лоре и в письменных источниках в качестве оружия пеших рос-

сиян в первой половине XVIII в. (Богораз 1900. № 130: 334; Кра-

шенинников 1949: 483). Пешие служилые умели фехтовать копь-

ем (см.: Иванов 1954: Рис. 28, фиг. 29; Широков 1968: Рис. 7).

Таким образом, вооружение казаков Восточной Сибири

лишний раз показывает, как местные условия влияли на его раз-

витие. Ведь одним из основных факторов, влияющих на развитие

тактики и вооружения, является способ ведения боя противни-

ком. В данном случае противник был вооружен преимуществен-

но холодным оружием, против которого можно было эффектив-

но использовать доспех. Ручное огнестрельное оружие было еще

не столь эффективно, как позднее, и подчас уступало по своим

боевым качествам луку, что способствовало дальнейшему исполь-

зованию последнего служилыми. Так, в 1752 г. у селенгинских и

нерчинских казаков обычным оружием были, наряду с палашом

и шпагой, лук и 30 стрел (Васильев 1916. Т. II: 76). Еще в 1837 г.

реестр казаков, посланных на Анюйскую ярмарку, упоминает

вооруженных как пищалями, так и луками (Богораз 1934: 52; ср.:

Берх 1823: 100). Впрочем, нельзя исключить, что луком были воо-

ружены новокрещеные из сибирских народов, которые в первой

половине этого столетия из-за дороговизны ружей и припасов к

ним активно использовали лук и стрелы4.

Сибирские казаки сохранили в XVIII в. старые русские

традиции вооружения, которые у них не были прерваны петров-

скими преобразованиями. Для сравнения отметим, что в XVIII в.

традиционное защитное вооружение из стали в сочетании с лу-

ком и стрелами еще достаточно широко применялось не только

в Китае, Индии, Центральной Азии, Ближнем и Среднем Восто-

ке, Африке, но и, например, у польских гусар.

Тактика полевого боя. Именно с государевыми людьми

чукчи чаще сражались в открытом фронтальном столкновении.

Подобная тактика диктовалась самим противником. В первой

половине—середине XVIII в. русские проводили длительные ка-

рательные акции, направленные на покорение немирных чук-

чей. У служилых не было конницы —природные условия не по-

зволяли ее использовать. Карательный отряд обычно состоял из

нескольких десятков казаков и солдат, вооруженных огнестрель-

ным оружием, и нескольких сотен туземных союзников (юка-

гиров, коряков, эвенов), в основном с холодным оружием. Эти

отряды вели наступательные действия, громя чукотские стойби-

ща, убивая мужчин, угоняя оленей, уводя в плен женщин и де-

тей, налагая ясак на покорившихся, —типичная картина коло-

ниальной войны. Д. И. Павлуцкий во время эпидемии оспы в

Анадырске отпустил инфицированного пленного чукчу домой,

чтобы он перенес эпидемию к своим, что и произошло: умерли

и множество его сородичей (АИИ, ф. 36, оп. 1, № 643, л. 585).

Как это напоминает зараженные одеяла американцев, подбрасы-

ваемые индейцам! В общем, в определенной мере это была стра-

тегия выжженной земли. Если в войне против инков или даже

ацтеков испанцам достаточно было захватить правителя, чтобы

повернуть ход операции в своих интересах, то с обществом, жи-

вущим патриархальными семьями, где не было даже развитой

родовой организации, такой прием не удавался. Чукчи, даже да-

вая аманатов, отказывались платить дань-ясак, поскольку заложни-

ки не были всем им родственниками (ДАЙ. 1857. Т. 6, № 136: 407;

КПЦ. № 57: 156-157).

Поскольку охранение у россиян было организовано хоро-

шо, то основной способ нападения чукчей на непримиримого

врага —внезапное нападение на не ожидающего атаки против-

ника —в основном не срабатывал. Засады были более эффек-

тивны, но не всегда успешны. Поскольку карательные экспеди-

цйи были продолжительны, то чукчи имели достаточно времени

договориться о совместных действиях, поэтому они могли со-

брать огромные для них по численности войска, ведь самые боль-

шие отряды чукчи собирали именно для борьбы с русскими. Од-

нако при фронтальных столкновениях сказывалось превосходст-

во огнестрельного оружия, ведь по их названию русская галанка

или солдатская фузея преимущественно пробивает все их куяки

или панцири усовы, и рыбьи кости не помогают (АИИ, ф. 36,

оп. 1, № 643, л. 585; ср.: Вдовин 1965: 37). Согласно челобитной

служилых Верхоленского острога (1646), их худые пищали не про-

бивали бурятских куяков, но нарочитые [отличные] пищали

делали это (КПМГЯ. № 188: 232). Служилые для эффективности

стрельбы строились в линию. В первом сражении с чукчами 7

июня 1731 г. капитан Д. И. Павлуцкий, согласно казачьей сказ-

ке 1772 г., построил команду в парад так обыкновенно, как и в

России на сражениях бывает, отвергнув совет казачьего сотника

поставить служилых на расстоянии 1,5 сажени (примерно 3 м)

друг от друга, чтобы не дать возможности более многочисленно-

му врагу окружить их (Зуев 2001: 24). Такой рассыпной строй,

по мнению А. П. Васильева (1916. Т. I. Прил.: 34), был типичен

для сибирских казаков. На флангах обычно располагались си-

бирские союзники. Наступающей стороной обычно были чукчи.

Цель огненного боя состояла в том, чтобы нанести наибольший

урон противнику и не допустить последнего к рукопашной схват-

ке, в которой чукчи могли использовать свое численное превос-

ходство. В ближнем бою чукчи —индивидуальные воины, бла-

годаря тренировкам весьма искусные в фехтовании копьем, пре-

восходили не только казаков с их сабельным и копейным боем и

солдат со штыковым боем, но и своих соседей оленных коряков.

Опорой боевого порядка россиянам служил обоз, составленный

из нарт, где при неблагоприятном исходе можно было укрыться

и обороняться от чукчей, которые не умели вести осаду (см.: КПЦ.

№ 65: 170). В XVII в. при необходимости принять полевой бой

около обоза или у судов обычно оставалась большая часть отря-

да, служа резервом, тогда как примерно треть служилых шла в

сражение (Васильев 1916. Т. I. Прил.: 34).

Теперь обратимся к описанию конкретных сражений, ко-

торые покажут нам тактику противников. Для нас представляет

интерес описание боя в 1702 г., когда в бой против 130 россиян

и их союзников, юкагиров и коряков, вступили более 3000 олен-

ных и оседлых чукчей. Сражение шло с утра до вечера, и многие

из чукчей были побиты, россияне же потеряли ранеными 70

служилых и юкагиров (ПСИ. Кн. 2, № 122: 525—26). В. С. Бого-

раз (1934: 44) справедливо отмечает, что количество чукотских

воинов преувеличено, впрочем, такое преувеличение сил про-

тивника —явление, характерное для всех времен и народов. От-

метим, что о своих потерях информант, казак Т. Даурцов, скром-

но умалчивает, отмечая лишь раненых, а о враге говорит в об-

щих чертах: они потеряли многих. Однако, вероятно, такие по-

тери соответствуют действительности. Бой длился весь день. Как

отмечает К. фон Клаузевиц (1941: 431—32), рукопашный бой

фактически не имеет никакой длительности. Вспомним, что

различные документы второй половины XVII—VIII в. в один

голос утверждают: ...а у чюхоч лучной бой... (ДАЙ. Т. 6, № 136:

407 (1676); ср.: ПСИ. Кн. 2, № 122: 524-525, bis (1710); КПЦ.

№ 57: 157 (1711); также см.: Вдовин 1965: 37—8). Следователь-

но, сами противники чукчей считали, что основным видом боя у

чукчей является бой с помощью лука, перестрелка. Поэтому,

очевидно, чукчи не стремились завязать рукопашную схватку с

противниками. Кроме того, нельзя не учитывать и того, что чук-

чи боялись русских, их огненного боя и железных доспехов (Бо-

гораз 1900. № 130: 334). От этого страха, поразившего чукчей, и

от особенностей ведения ими боя возникло и само название рус-

ских: огненные [огнивные] враги (Мерк 1978: 100; Литке 1948:

221; Богораз 1919: 55; ср.: Стеллер 1927: 14 (ительмены); Линде-

нау 1983: 103 (коряки)) или люди, одетые в железо (Богораз

1900. № 130: 334; № 146: 389—90). Следовательно, в бою рос-

сияне, скорее всего, имели раненных стрелами, тогда как чукчи

были убиты из ружей. Вечером же отошли те чукчи и стояли

вблизи. Россияне, очевидно, отсиживались в лагере, из-за чис-

ленного превосходства врага боясь произвести вылазку или вый-

ти на бой. Пять дней стояли чукчи у русского стана, ничего не

предпринимая, а затем пошли в набег на Анадырь.

В источниках мы можем найти два полевых сражения чук-

чей с российскими отрядами, которые достаточно подробно описа-

ны, чтобы составить некоторое представление о тактике той и

другой стороны в бою в первой половине XVIII в. —это сраже-

ние на реке Егаче (1730) и на реке Орловой (1747). Оба этих боя

закончились гибелью предводителей экспедиционных отрядов — казачьего головы А. Ф. Шестакова и драгунского майора Д. И. Пав-

луцкого, и поэтому данные сражения хорошо отражены в офи-

циальных документах.

На основании материалов из сибирских архивов А. С. Сгиб-

нев (1869: 15—7) составил описание последнего боя отряда

А. Ф. Шестакова с чукчами на реке Ергаче, между реками Па-

рень и Пенжиной, 14 марта (по старому стилю) 1730 г. Посколь-

ку это не прямой первоисточник, то автор местами мог вносить

свое понимание событий, однако все описание с военной точки

зрения не вызывает сомнений и согласуется с другими свиде-

тельствами (ср.: Майдель 1894: 544; Слюнин 1900. Т. I: 40—1;

Вдовин 1965: 117). Отряд якутского казачьего головы А. Ф. Ше-

стакова был послан правительством Екатерины 1 для призыва-

ния в подданство немирных чукчей и коряков (1727—730 гг.;

КПЦ. № 60: 160; Зуев 2002: 56—3). Отряд дошел из Якутска в

Охотск по суше, но, выйдя оттуда по морю, потерпел корабле-

крушение и далее шел по суше из Тауйского острога в Анадырск,

по пути заставляя оседлых коряков платить ясак. Если же по-

следние отказывались давать дань, то целые семьи сжигались в

их жилищах. Узнав об угрозе нападения чукчей, А. Ф. Шестаков

оставил казну в укреплении из санок у реки Тылка, а сам при-

мерно со 150 бойцами, из которых 21 были русскими, отправил-

ся вперед5 и у реки Ергачи наткнулся на чукчей. Последние на-

правлялись в очередной набег на коряков, но встретили русских.

Численность чукчей неясна, но их было значительно больше6.

Хотя начальники хотели напасть на чукчей ночью, но голова за-

снул, а будить его, опасаясь крутого нрава, не осмелились. По-

этому бой произошел на следующий день у сопки недалеко от

реки. Сойдясь на близкое расстояние, та и другая сторона на-

чали готовиться к бою. Русские и инородцы надели куяки и ши-

шаки, а чукчи свои костяные куяки. Шестаков построил на пра-

вой руке тунгусов пеших, оленных и тауйских, на левой коряк

оленных и тауйских, а в центре поставил русских и якутов. Сам

же, с переводчиком Тайбутом, поместился позади своего отряда,

в острожке из санок, который устроен был во время переодева-

ния и размещения людей.

Сражение началось без всяких предварительных перегово-

ров. Русские сделали залп из ружей, на который чукчи отвечали

градом стрел; раненые повалились с обеих сторон. Не давая вре-

мени вторично зарядить ружья, чукчи кинулись массой на рус-

ских и смяли их. Левое крыло не выдержало натиска, и коряки,

ища спасения в бегстве, попали в засаду. Бросившиеся из нее

чукчи легко разметали коряк и пошли на острожек. Правое крыло

билось также недолго, хотя и было и одето, и вооружено лучше

других. Заметив гибель левого крыла, тунгусы бросились в бес-

порядке в бегство, не думая подать помощь русским. При окон-

чательном бегстве союзных инородцев, остались одни казаки.

Шестаков, видя гибель товарищей, не вытерпел —выскочил из

острожка выручать своих и побил много неприятелей; но стрела,

пущенная меткою рукою, поразила его в самое горло и застави-

ла спасаться. Выдернув стрелу, Шестаков бросился на первые

попавшиеся санки, но, к несчастью, они были чукотские, и олень

завез его в середину неприятелей, где четверо чукоч кинулись на

Шестакова и закололи его копьями. Переводчик, свидетель смер-

ти головы, успел убежать и, догнав союзников, которым чукчи не

препятствовали отступать, объявил им, что большого не стало.

По данному описанию мы можем выявить характерные чер-

ты тактики обеих сторон. Подойдя друг к другу на обозримое рас-

стояние, войска стали снаряжаться для боя. Судя по тексту, за-

щитное вооружение было распространено как среди русских, так

и среди местных народностей. Во время этого одевания русские,

по своему обычаю, поставили вагенбург. Это традиция еще XVII в.,

согласно которой русские войска создавали лагерь из обозных

телег, тогда как в условиях Сибири этот вагенбург трансформи-

ровался в укрепление из подручных обозных саней. Далее стали

строиться. В центре армии А. Ф. Шестаков, по традиции, поста-

вил наиболее надежные части: казаков и якутов, опиравшихся

тылом на вагенбург. На левом фланге находились более мно-

гочисленные коряки, вооружение которых вряд ли существенно

отличалось от снаряжения их противников (см.: Иохельсон 1997:

99—02). Правое крыло часто сильнее левого, поскольку людям,

обычно правшам, там сражаться сподручнее. Вряд ли речь идет

о вооружении эвенов огнестрельным оружием, поскольку суще-

ствовал запрет на его продажу сибирским народам (Миддендорф

1869. Отд. 5: 596; ср.: ДАЙ. 1859. Т. VII, № 71: 331). Ведь еще в

1770 г. А. Бриль (1792: 378) отмечал, что оленные эвены и эвенки

боятся брать в руки огнестрельное оружие (Калачов 1871: 43). Ве-

роятно, речь идет о защитном вооружении: куяках, шлемах, на-

ручах, которые часто упоминаются в документах (ДАЙ. 1848.

Т. III, № 87: 324; № 92: 833; 1859. Т. VII, № 71: 331; 1862. Т. VIII,

№ 44-5: 158; Белов 1952. № 67: 196; о конструкции доспехов см.:

Антропова 1957: 219). Также в описании отмечается добротная

одежда эвенков, вероятно, имеется в виду красивый распашной

кафтан (Слюнин 1900. Т. I: 368—69). А. Ф. Шестаков со знаме-

нем находился в острожке из саней, откуда он с помощью пе-

реводчика руководил войсками. Совершенно ясно, что линия от-

ряда не была очень длинной, раз из одного места в центре мож-

но было руководить всеми.

О построении чукчей ничего не сообщается, но, по-види-

мому, воспользовавшись ночью, они сделали засаду за левым

флангом войска противника или же, воспользовавшись большей

протяженностью по фронту, просто зашли в тыл корякам.

Сражение началось сразу, без взаимной ругани и поедин-

ков, для чего, очевидно, противники сблизились. Бой начался

традиционно: перестрелкой, от которой обычно было много ра-

неных, но мало убитых. Чукчи, не дав русским перезарядить ру-

жья и выстрелить повторно, пошли в атаку, решив использовать

свое численное превосходство и мастерство индивидуальных вои-

нов. Вероятно, по всей линии фронта стали переходить вруко-

пашную. У чукчей это обычно фехтование на копьях. Первыми

дрогнули коряки. Хотя в целом неясно, была ли рукопашная

между чукчами и коряками или коряки сразу пустились в бегст-

во. Увидев отходящих коряков, чукчи выскочили из засады и с

двух сторон окончательно разгромили противника, после чего

направились к вагенбургу, против А. Ф. Шестакова. Правый

фланг также сопротивлялся недолго, увидев, что левый бежит.

Бой шел в центре, где сражались русские и якуты, на помощь

выскочил и голова, которого, по-видимому, окружили враги. Со-

противляющихся, видимо, чукчи брали в кольцо. В ходе рукопаш-

ной стрела попала А. Ф. Шестакову в шею. Он, выдернув стрелу,

хотел спастись бегством и влез на первые попавшиеся оленьи

нарты, однако силы его, по-видимому, иссякали, и он не мог

управлять оленьими нартами (а возможно, не очень-то и умел),

которые привезли его к хозяину. Причем в тексте говорится толь-

ко об одном направляющем правом олене, тогда как в ездовой

чукотской нарте было два оленя, вряд ли речь шла о грузовой

нарте, запряженной одним животным, их чукчи обычно оставля-

ли в лагере, а не рядом со строем воинов, подъезжавших к месту

боя именно на ездовых санях. Хозяин нарты вместе с тремя дру-

гими воинами заколол Шестакова. Чукчи не преследовали раз-

битых врагов. Всего был убит 31 человек: сам А. Ф. Шестаков,

дворянин Б. Жертин, 9 казаков, столько же якутов и 11 прочих7;

чукчи захватили в острожке знамя, 12 фузей, 3 винтовки, 12 руч-

ных фанат, 12 железных куяков (Сгибнев 1869: 16)8. Уже в сле-

дующем году во время своего первого похода против чукчей

Д. И. Павлуцкий отбил часть этой добычи.

На примере данного сражения мы можем рассмотреть не-

которые особенности тактики обеих сторон. Россияне строились

в обычный линейный порядок: сами располагались в середине, а

союзники —на флангах. При этом расчет делался на силу ружей-

ного огня и отражение атаки неприятеля. Ведь из-за значитель-

ного численного перевеса противника тактика отряда А. Ф. Ше-

стакова должна была быть оборонительной. Чукчи также ис-

пользовали приемы боя, которые вырабатывались у них в борьбе

с русскими: во-первых, окружить противника, в данном случае

путем засады; во-вторых, не дать врагу использовать свое пре-

имущество (если такое было) от огнестрельного оружия и скорее

перейти к рукопашному бою, где можно использовать свое как

численное, так и физическое превосходство (ср.: Две записки...

1873: 362; Окунь 1935а: 78); и, наконец, в-третьих, не преследо-

вать врага, избегая тем самым лишних потерь.

Другим достаточно хорошо известным сражением русских

с чукчами является бой на реке Орловой 14 марта (по старому

стилю) 1747 г. Сражение освещено в источниках с разных сто-

рон. Официальные рапорты о смерти майора, естественно, пока-

зывают бой с российской стороны, представляя факты в выгод-

ном для нее свете (КПЦ. № 65—6). Несколько дополняет сухие

отчеты информация работавших с документами сибирских архи-

BOB А. С. Сгибнева (1869а: 59), П. А. Словцова (1886. Кн. 1: 253— 254) и Г. Л. Майделя (1894: 560). Подробности о гибели майора

можно найти даже в преданиях колымчан, марковцев и анадыр-

цев (Майдель 1925: 23—4; Олыксандрович 1884. № 11: 295; Дьяч-

ков 1893: 37—9). И наконец, чукотскую точку зрения на эти со-

бытия мы можем видеть в ряде сказаний о Якунине, по-разному

трактовавших гибель майора (Богораз 1900. № 127—29; 146).

Неясно, почему тут Павлуцкий именуется Якуниным, ведь имя

его было Дмитрий Иванович. В. Г. Богораз предполагает, что у

майора была кличка Яков, откуда и произошло прозвище Якуня

(Тан-Богораз 1930: 64).

Итак, 12 марта ясачные коряки, которых должны были

защищать как своих подданных русские власти, пожаловались

коменданту Анадырской крепости майору Д. И. Павлуцкому на

чукчей, которые в этот день угнали у них и у казаков семь табу-

нов оленей и захватили в

плен восемь человек (КПЦ.

№ 65-1: 169). Д. И. Павлуц-

кий бросился в погоню, не

дожидаясь подхода подкре-

плений. Он собрался с лех-

кими людьми с солдатами и

служилыми всего 97 чело-

век, в том числе четверо ка-

зачьих детей, один колым-

ский служилый, двое посад-

ских. Они отправились впе-

ред на собачьих нартах и

оленях. Также в походе при-

няли участие 35 оленных ко-

ряков, которые, соответст-

венно, и ехали на оленьих

нартах. Позади на лыжах шли

202 солдата и казака под ко-

мандованием сотника А. Кот-

ковского, неся на себе ору-

жие и везя нарты. Для охра-

ны Анадырска осталось всего

53 человека.

Утром 14 марта аван-

гардный отряд майора дог-

нал чукчей. Последние, в

количестве около 500 чело-

век, расположились на воз-

вышенности. Майор собрал

совет. Один из сотников предложил стать табором, огородив-

шись нартами, и ждать остальную команду, тогда как сотник

Кривошапкин посоветовал напасть на чукчей немедленно, пока

они сконцентрированы в одном месте и не разбрелись по окре-

стностям (Словцов 1886. Кн. 1: 253—54). Д. И. Павлуцкий, по-

следовав второму совету, отдал приказ начать бой. В показании

ясачных коряков от 17 марта 1747 г. так описываются последую-

щие события: И как они, неприятели, рассмотрели, что мало-

людно, едва через великую возможность дали выпалить из ружей

один раз и то не всем, бросились вдруг на копья и не дали ни-

какой неправы, стали побивать наше войско и много ружей от-

били (КПЦ. № 65-2: 169). Рапорт А. Котковского в иркутскую

канцелярию от 3 апреля 1747 г. описывает ситуацию с русской

точки зрения: ...а больше и ружей заправить было некогда, по-

неже пошли неприятели чюкчи на копьях, так же и они [казаки]

насупротив их, неприятелей чюкоч, пошли на копьях же и би-

лись с ними не малое время... они, неприятели, у служилых и

служилые у них друг у друга отнимали из рук копья, а протчие

служилые, у которых отбиты были ружья, оборонялись и ножа-

ми (КПЦ. № 66: 173—74). Сам майор храбро сражался. Со-

гласно преданиям анадырцев, он дрался, держа саблю в правой

руке, а ствол от ружья —в левой (Майдель 1925: 24). Часть чук-

чей, обойдя сопку, явилась с тыла (Словцов 1886. Кн. 1: 254).

Чтобы не подвергнуться окружению, коряки и русские стали

быстро отступать, а некоторые —на оленях спасаться бегством.

Далее, по свидетельству коряков: ...достальные служилые, также

и мы, стали отбиватца отходным боем и тогда с нашей стороны

много ранено служилых и до смерти побито, также и коряк много

ж убито, затем что по вступлении с неприятелями в баталию от-

бито у служилых ружей, а у коряк луков, и отбивались тем от-

ходным боем с оставшимися с нами служилыми до своего осад-

ного коряцкого острогу, который был из наших возовых санок, с

великим трудом (КПЦ. № 65-3: 170). Только при отходе было

ранено 13 служилых и 15 коряков. Чукчи преследовали отступав-

ших до вагенбурга из санок, но, увидев спешащее на помощь

русским подкрепление (около 50 человек), отступили. Сам май-

ор также отступал с немногими оставшимися с ним. Чукча, по-

павший в плен чуванцев, следующим образом описывал кончину

майора. После побега изменников чукчи долго не могли убить

Павлуцкого, потому что он носил панцирь. Чукчи долгое время

стреляли в него из луков и кололи копьями, а все-таки не могли

его ранить; наконец, обступив его, как волки оленя, запутали

ремнями, уронив на землю, и нашли место заколоть, под самым

подбородком (Дьячков 1893: 39). Г. Майдель (1925: 24) приво-

дит еще некоторые подробности, которые также рассказали чук-

чи чуванцам, а те анадырцам. Майор трижды нападал на врагов,

однако чукчи не могли его ранить, поскольку он был в кольчуге

и шлеме. Затем его свалили арканами и стали душить, тут он

сам открыл железный нагрудник и ударом копья кончилось дело.

Об этом же рассказывает и предание колымчан, согласно кото-

рому, майор расстегнул ворот кольчуги (Олыксандрович 1884.

№11: 295). Согласно чукотским сказаниям, майор сначала был

ранен стрелой в глаз, а затем добит (Богораз 1900. № 127: 332)

или же, после данного ранения, его взяли в плен и замучили в

отместку за страдания, причиненные чукчам (Богораз 1900. № 128:

333; № 129: 334; № 146: 390; pro: Тан-Богораз 1930: 64). В данном

случае это просто фольклорный сюжет, основанный на обычае

подобного бесчеловечного обращения с пленным военачальни-

ком. Существовало и предание о том, что чукчи, отрезав майору

голову, берегли ее как реликвию (Сгибнев 1869: 34; 1869a. № 5:

59), а жители Нижнеколымска верили, что чукчи разрезали тело

майора на куски, засушили их и хранили как память (Олыксан-

дрович 1884. № 11: 295). Совершенно верно образное замечание

И. Шкловского (1892: 99) о характере преданий о Д. И. Павлуц-

ком: Этот капитан —самый популярный герой на крайнем се-

веро-востоке Сибири. Он местный Роланд.

Когда авангард основного отряда русских, шедших к май-

ору, встретил беглецов, они решили, что майор уже убит, поэто-

му не стали спешить9. На поле боя пришли на следующий день

и обнаружили там тело майора без шлема и панциря. Последние

были взяты чукчами в качестве трофеев. Всего чукчи захватили

одного служилого, знамя, пушку, барабан, 40 ружей, 51 копье,

множество оленей. В бою было убито 32 служилых, 11 коряков и

8 начальных людей, в том числе и сам майор (КПЦ. № 66: 173;

Вдовин 1965: 123). В 1870 г. чукотский старшина подарил ко-

лымскому исправнику барону Г. Майделю (1894: 264) кольчугу

Д. И. Павлуцкого, которая досталась ему от деда (Нейман 1871.

Т. I: 18).

Итак, майор допустил три тактические ошибки. Во-первых,

он не подождал основной части своего отряда и вступил в бой

лишь с авангардом; во-вторых, для боя была избрана неблагопри-

ятная позиция: враг находился наверху, а он —внизу; в-третьих,

отряд был оторван от вагенбурга, который мог бы прикрыть

его тыл. Возможно, все это объяснялось самоуверенностью и из-

лишней поспешностью.

Оставив позади себя в тылу вагенбурп> из корякских нарт,

майор двинулся вперед на сближение с неприятелем. Какова

была диспозиция, неясно. Вероятно, русские успели развернуть-

ся в линию. Казаки были вооружены ружьями и копьями, при-

чем, судя по сообщению А. Котковского, некоторые служилые

имели еще и ножи. Коряки имели свое обычное оружие, в част-

ности луки. Чукчи действовали весьма умело. Они воспользова-

лись своим почти пятикратным численным превосходством и

выгодным тактическим расположением на возвышенности. Дав

возможность русским выстрелить только раз, чукчи кинулись с

возвышенности врукопашную, увеличив силу своего натиска бы-

стрым спуском с холма. В ближнем бою они могли эффективно

воспользоваться как своим численным превосходством, так и

своим фехтовальным мастерством. Так, К. Мерк (1978: 141) заме-

чает о поведении чукчей: Эти мужчины храбры, когда им про-

тивостоит масса, меньше боятся смерти, чем трусости. Бой стал

представлять собой фехтование на копьях. Вероятно, русские ка-

заки также умели достаточно искусно сражаться именно копья-

ми. Ведь предметы чукотского искусства представляют нам, как

чукчи сражаются с русскими на копьях. Копье держали двумя ру-

ками: правая рука, сжимавшая древко у заднего конца, была под-

нята и согнута в локте, она направляла удар, левая рука держала

древко у середины, корректируя удар. Стойка бойца при этом бы-

ла левосторонней (Иванов 1954: Рис. 28, фиг. 29; Широков 1968:

Рис. 7; 9). В бою старались вырвать, выбить или сломать против-

нику копье, чтобы оставить его без оружия. Причем умели фех-

товать на копьях как сами казаки, так и солдаты, ведь, по сооб-

щению В. Шатилова (1751), россияне не использовали шпаги и

штыки при штурмах, оставляя это оружие в лагере (КПЦ. № 42:

117—18). Вероятно, и в полевом бое ситуация была схожей.

Дальнейший ход боя можно восстановить следующим об-

разом. Русские, теснимые неприятелем, стали, отбиваясь, отсту-

пать к вагенбургу из саней коряков. Вероятно, строй был по-

терян, возникла сумятица, а затем и бегство, и именно в это

время служилые понесли наибольшие потери. Причем, судя по

потерям, отбивались особенно яростно казаки, тогда как коряки

сражались менее доблестно. Впрочем, часть россиян, имея под

рукой упряжки, просто бежала на них с поля боя. Отступающих

спасло от уничтожения то, что они успели подойти к полевому

укреплению, и то, что чукчи, испугавшись нового подкрепления,

отступили. Местоположение нартебурга и расстояние от него

до строя отряда майора неясно. Вряд ли коряки спешились для

боя за несколько километров до встречи с противником: обычно с

саней сходили непосредственно перед боем. Хотя, с другой сто-

роны, речь могла идти о нартах с обозом (возовые сани), ко-

торые могли быть оставлены в тылу на более дальнем расстоянии.

П. А. Словцов (1886. Кн. 1: 254), базируясь на архивных данных,

сообщает, что казаки отступали вместе с майором пять миль (око-

ло 7,5 км), но все во время этого отхода были убиты. Данное

свидетельство выпадает из общей канвы происходящего: майор с

арьергардом отбивался, а основная масса его войск бежала к

острожку или вообще прочь. Возможно, имеются в виду убегав-

шие, которые, проследовав данное расстояние, встретили основ-

ные силы, коим и поведали о гибели майора. Вряд ли это была

часть отряда, которая сражалась вместе с майором в арьергарде

отступающих и не смогла войти в укрепление из саней коряков.

Майор был фактически брошен на поле боя остальными сила-

ми, часть которых убежала, а часть скрылась в острожке из нарт.

Поражение россиян было полным. Все это произошло меж-

ду реками Анадырь и Майн, в месте, которое в середине XIX в.

называлось Майорской сопкой (Сгибнев 1869а: 59) и Майорским

озером (Дьячков 1893: 38). Еще в начале XX в. на сопке стоял

крест в память об этом событии, а вокруг этого места периоди-

чески находили кости (Колтун 1904: 35).

Таким образом, данное сражение представляет нам харак-

терный образец военного искусства как чукчей, так и россиян. В

марте, когда заканчивался сезон зимних набегов, большой отряд

чукчей совершал обычный разбойничий налет на стада оленей и

тут же уходил назад, чтобы русские не успели поднять войска.

Однако Д. И. Павлуцкий сразу пошел в погоню и через день на-

стиг врагов. Произошел бой. Яснее всего видна тактика чукчей,

поскольку документы концентрируют внимание на способе дей-

ствия врага. Чукчи, для обеспечения себе стратегического пре-

восходства, встали на возвышенности, по-видимому, еще не зная

о численности русских. В первый момент тактика чукчей была

оборонительной: им необходимо было выдержать первый залп

русских, но затем они перешли в наступление, чтобы разбить врага

в рукопашной схватке. Одновременно часть чукчей заходила в

тыл, стремясь окружить противника, —это другой характерный

элемент чукотской тактики, будь то большой бой или борьба не-

скольких воинов. Наконец, в этом сражении чукчи преследовали

разбитого врага, стремясь закрепить свою победу.

Говоря в целом о военном деле казаков Восточной Сиби-

ри, следует указать, что стратегия была наступательной, ведь рус-

ские осваивали новые территории, облагали ясаком разные на-

роды, однако тактика их была оборонительной, поскольку их

отряды были небольшие, а противников —многочисленные, и

им легче было обороняться, неся при этом небольшие потери,

чем наступать, теряя многих бойцов (Васильев 1916. Т. I. Прил.:

39; Никитин 1996: 78). В поле казаки становились табором, и

держали оборону от превосходящих сил противника (ДАЙ. 1862.

Т. VIII, № 44-18: 175; Крашенинников 1949: 481). Для сражения

выходили и развертывались в линию: основу боевого порядка по

центру составляли казаки, а союзники из местных народностей,

если они были, вставали на флангах. Цель такого построения со-

стояла в том, чтобы огнем ружей опрокинуть противника, а если

он все же вступит в рукопашную схватку, то своей достаточной

сплоченностью отразить натиск недисциплинированного опол-

чения, которое обычно после первой неудачи обращалось в бег-

ство. Поскольку казаки не использовали щитов, то им было не-

обходимо защитное вооружение. Часто это были пластинчатые

доспехи —куяки или кольчатые брони —пансыри, которые,

видимо, неплохо защищали от холодного оружия местного насе-

ления.

Если Западная Сибирь была покорена к началу XVII в.,

Якутия —в первой половине этого столетия (Иванов 1999: 148— 151); эвенки, эвены и юкагиры активно сопротивлялись колони-

заторам еще во второй половине XVII в., коряки и ительмены,

покоренные в 1697—711 гг., восставали, соответственно, в 1731— 1732 и в 1745—756 гг., то последние, кто активно сопротивлял-

ся в Сибири русским, были чукчи, война с ними продолжалась

до 1778 г. Действуя по принципу разделяй и властвуй, русские

власти обязывали ясачных иноземцев участвовать в походах,

часто это были представители этноса, враждебного тому, против

которого устраивалась экспедиция (ср.: Стеллер 1927: 18). Воины

из местных племен хорошо знали военные обычаи противника и

могли оказать неоценимые услуги в борьбе. В целом российский

вариант колонизации был гуманнее североамериканского, когда

индейцев просто уничтожали, и приближался к испанскому,

когда образовывалась значительная масса метисного населения

при сохранении индейских анклавов в труднодоступных рай-

онах. Такие районы были особенно велики в Сибири, которая

из-за суровых климатических условий имела весьма небольшую

плотность населения.