КОЛЫМСКИЙ ТУЛУП

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

Прервем пока воспоминания первого руководителя

ансамбля, в котором начинал петь Юрий

Шевчук, и расскажем о том, о чем он не знает, - о

большой тогда редкости - кожаном тулупе, и вовсе

не редкости - разбитых очках. Это все - и тулуп,

и треух, и очки - тоже неспроста.

Кожаный тулуп Шевчуку выдали на Колыме

в качестве рабочей спецодежды. Случилось вот

что...

Уфа тех времен, кроме коммунизма, ислама,

хиппи и музыки, славилась еще и жуткими драками.

Люто не убивали, но бились смертным боем,

двор на двор, улица на улицу. Впрочем, кровь тогда

утирали с лица многие молодые посетители

танцплощадок по всему пространству Советского

Союза, мода такая была, что ли... Шевчук не был

Гераклом, но спуску никому из обидчиков не давал.

Фания Акрамовна, встречая сына в синяках и

ссадинах, молила Аллаха, чтоб только не убили,

дали закончить десятый класс. Школу Юрий закончил,

но характер от этого враз не поменялся.

Он продолжал утверждаться в уфимской жизни, в

том числе и кулаками. А как только началась студенческая

жизнь, к этому добавилось еще и спиртное.

Тогда вообще пили много, особенно студенты,

а уж музыканты и все, кто с ними связан, просто

за должное почитали. У будущего рока в семидесятых

был даже свой "элитный" напиток- "порт-

вешок" и собственные сигареты - "Прима". Андеграунд

тех лет не мог шиковать и для своих

"опознавательных знаков" выбирал все самое дешевое.

Шевчук пил, курил, дрался, писал картины,

стихи и музыку, играл на гитаре и много пел. Многие

вокруг так жили... Но в какой-то момент он не

вписался в очередной поворот и институтское руководство

потребовало сатисфакции. Степень

вины вольнодумца и хулигана для вершителей студенческих

судеб не оставляла сомнения - отчисление

и ничего кроме отчисления из института. Да

что ж он наделал-то? А вот, полюбуйтесь на та-

кой, к примеру, эпизод. В деканат, где работала

секретарем Фания Акрамовна, врывается преподаватель

истории коммунизма:

- Фания Акрамовна, что у вас за сын! Как он

себя ведет! Он у меня десять лет будет сдавать политэкономию!

- Вот и пусть сдает, наизусть выучит...

- Ни за что не поставлю тройку! Знаете, что

он мне сейчас сказал?

- Что же?

- Что вы привязались к моей бороде, я же ничего

не говорю о вашем животе! Я не трогаю ваш

живот, а вы не касайтесь моей бороды.

Студент Шевчук выглядел вполне бунтарски:

бородища и волосы до плеч. Это за таких как он ректору

института Рустему Кузееву на первомайской демонстрации

выговаривал секретарь обкома КПСС:

- Вон твои длинноволосые идут, волосами

тротуар подметают. Почему ты их даже на демонстрацию

подстричь не можешь?!

А когда Шевчук не только попал в вытрезвитель,

но и поколотил там милиционера, в ректорате

сообщили: "Будем исключать". Но вместо

этого Юрия всего лишь отправили в академический

отпуск.

Он собрался было на лето на юг, к теплому

солнцу и Черному морю, поиграть в ресторанном

ансамбле. Но вместо моря и солнца оказался на

Колыме. По суровейшему требованию Фании Ак-

рамовны. Они уехали в холодный край, где Юра

когда-то родился и где Фания Акрамовна встретила

свое семейное счастье, вместе.

Юрина Колыма началась в Черском районе.

I очка взлетов и приземлений самолетов, обслуживающих

полярные станции. Зеленый мыс. Зелено-

мысский морской порт. Чем тяжелее, проще, непрофессиональнее

работа, тем больше платят. Девятнадцатилетний

уфимский бунтарь-студент устроился

работать докером. Весил он в ту пору не

больше мешка, которые нанялся грузить в порту.

Мама студента, секретарь деканата уфимского

института, в свои пятьдесят лет пошла работать

приемосдатчицей. Рабочая смена двенадцать часов

через полсуток. Снег, ветер, колымский мороз

и холод. Фания Акрамовна вспоминает:

- Мне говорили: "Вы жестокая мама! Как вы

могли отправить вашего мальчика на такие испытания?!"

Могла... Знаете, Юра к тому времени уже

настолько был проблемным, что мне казалось,

только через такой тяжелейший физический труд,

через общение с такими суровыми людьми мой сын

сумеет понять какова жизнь и чего она стоит... Нам

выдали одеяла и матрацы, но все равно был лютый

холод. Помню как однажды, чтобы согреть

постель, накалила утюг и сильно обожгла ногу.

Лежала и терпела боль, потому что лучше было

терпеть боль, чем откинуть одеяло - холод стоял

ужасный. Утром вода превращалась в лед, а хлеб

и продукты - в камень.

- Юра, вставай, тебе на вахту.

- Но я только согрелся и уснул, это не жизнь,

это кошмар!

Зимой грузов не было и Юра работал на смот-

ровой охранной вышке. Там был маленький обогреватель

и телефон. И мы начали свой учебный

процесс. Юра звонил:

- Мама, обед готов?

- Конечно, готов. А готова акварель?

-Нет еще...

- Вот когда будет акварель, будет и обед.

- А?! Холодно же!

- Ну что делать, вода же у тебя не мерзнет,

можно работать.

Юра приносил акварель и взамен получал

обед. Жестоко? Знаю, жестоко. Зато какие чудные

акварели остались в память о Колыме! Правда,

половину он раздал, но и то, что сохранилось, ярко

характеризует тот роскошный пейзаж...

Конечно, с Колымы Юрий вернулся мужиком

взрослым, крепким, закаленным. Он зарабатывал

столько, сколько его сверстникам в теплой хиппу-

юще-мятущейся Уфе и не снилось. Да и взрослым

не снилось. Но он и вкалывал так, как им тоже не

снилось. Дело не только в мешках больше его весом,

десятки которых он перекидывал за смену.

После этой адской работы он возвращался на четвереньках

домой, отлеживался и... шел играть и

петь. Шевчук все-таки исполнил желание, поиграл

в кабаке. Не на берегу Черного моря, так хоть

на Колыме. Колымский люд - портовики, старатели,

полярники были в тот год слушателями его

песен. И, судя по всему, первыми поклонниками-

почитателями тоже. Дорогого стоит...

Вот там, на Колыме, и выдали Юрию Шевчу-

ку спецодежду - шикарный кожаный тулуп, в котором

он и пришел в первую свою настоящую музыкальную

группу. У этого тулупа еще будет своя "лебединая

песня". Это произойдет в Питере, в когда-

то знаменитом кафе "Сайгон" на Невском. Рок-н-

ролльные предания гласят, что здесь, впервые по

приезде в Мекку отечественного рок-н-ролла, встретятся

никому из питерцев еще не известный Шевчук

и весь в ореоле андеграундной славы богемный

БГ. БГ будет весь в белом полушубке, а Шевчук в

шикарном черном кожаном тулупе. Том самом,

колымском. И в питерской тусовке с тех пор начнет

гулять крылатая фраза, якобы оброненная Шевчуком:

"Он понял, что я его черная карма!"

"Вольный ветер"

Питерские рок-н-ролльные легенды устойчивы.

Но нам еще рано на брега Невы. Еще даже не

произнесено вслух название "ДДТ"...

В том составе группы "Вольный ветер" было

много всякого музыкального народа, вплоть до

скрипачей. Шевчуку очень хотелось расширенного

акустического звучания, а-ля "Джетро Талл". Не

забудем, что по всему Советскому Союзу, да по всему

миру, было время "длинноволосых", время хиппи.

В Уфе, кажется, было подобрано более точное

словечко - хиппаны. И "Вольный ветер" выглядел,

как все уфимские хиппаны конца семидесятых.

У нас в деревне были тоже хиппаны,

Но всех, увы, уже давно позабирали.

И я один, заплаты ставя на шузы,

Пытаюсь встать, да что-то ноги отказали.

Да, я - последний из колхозных могикан.

Лежу и плачу, поминая всю систему.

... У нас, в коммуне, был Василий основной.

Он тихий ужас наводил на все село.

Ах Вася, Вася, почему ты не со мной,

Не били б панки мне по роже ни за что...

Где отыскать мне ваши тертые следы?

Пропали все, и нет ничьих координат.

А, может, снова мне поехать в Ленинград,

А там найду хоть одного возле Невы.

Хиппаны, хиппаны, хиппаны...

Эта песня, написанная гораздо позже времен

"Вольного ветра", но с явным экскурсом в ту Уфу

войдет в альбом "Я получил эту роль".

Биография "Вольного ветра" оказалась коро

тенькой, как ступенька к иному и настоящему. Но

это была высокая ступенька. В "джетро-таллов

ском" состоянии ансамбль выступил на студенчес

ком фестивале в крытом Дворце спорта, собрав

шем пять тысяч молодых зрителей. "Ветер" пел че

тыре песни, одна из них была написана самими

ребятами. Все пять тысяч студентов аплодировав

ли им стоя. Можно только предполагать, что чув

ствовал солист группы, автор музыки и текста

двадцатилетний Юра Шевчук, которого привет

ствовал целый Дворец спорта! Впрочем, его реак

ция на собственный успех, по крайней мере внеш

не, всегда непредсказуема. Мне не раз доводилось

организовывать и концерты "ДДТ", и "сольники'

Шевчука. Подготовительный период адский! На-

стройка адская! Выступление мощнейшее. Зритель

юлько что не рыдает от пережитого. А Шевчук,

мокрый от усталости, выложившийся на сцене,

выжатый концертом как лимон, находит за кули-

сами силы рвать и метать громы и молнии, потому

как, по его мнению, в какой-то момент что-то

не так прозвучало, хотя этим "что-то" была всего

лишь десятитысячная нота концерта, писк, не уловленный

ни кем, кроме него самого. Из-за этого пис-

ка могут шуметь бури. Можно это называть тре-

бовательностью, а можно просто придирчивостью.

И первую очередь к себе самому. Но никогда - самодурством.

Хотя во всем, что касается создания

музыки, Шевчук сущий деспот.

Однако это авторское наблюдение порождает

вопрос: а может, иначе и нельзя? С его музыкой

нельзя. Его музыка - сгусток переживаний,

фонтан эмоций и боли. Редко - счастья. Она и рождена

муками, переживаниями, болью, криком -

стрессом и нервами. Скорее всего, его творчество

и началось из той, колымской, боли. По крайней

мере, на Колыме он серьезно запел. Во всяком случае,

именно об этом свидетельствует друг его студенческой

юности Ильдар Мирзагитов:

- Когда поступили в один институт, правда на

разные факультеты, общение было тесным, но на

гаком... мальчишеском уровне: выпить, баб пощупать.

Пацаны и есть пацаны. Группа, стихи... Тогда

у него не было таких заморочек. Пели в институте

какие-то чужие песни, но это не было так интересно.

Юра был хорошим парнем, как все: прилич-

но играл на гитаре, особенно оживал, если на кухне

хорошая компания, пара девчонок и на столе есть

что выпить и чем закусить. Все тогда были личностями.

Собирались, говорили о жизни... Позже меня

выгнали из института. Юру выгнали из института.

Много нас тогда повыгоняли. Я ушел в армию. Он

уехал на Колыму. Тоже года на два. А когда оба

вернулись, встретились, тут я и понял, что Юрка

е...нулся. Он начал писать стихи, песни.

- Зачем тебе все это, пусть всякие там поют-

надрываются, тебе-то зачем?

Юра ничего толком не говорил, он просто

так... непонятно улыбался... Наверное, это касается

всех поэтов и писателей: в какой-то момент им

что-то там такое приоткрывается и они уже не

могут не писать.

... После возвращения с фестиваля студентов

"Вольного ветра" не стало. Шевчук ушел, адекватной

же замены ему в Уфе не нашлось, да и быть не

могло. Ее и во всем тогдашнем СССР не имелось,

не то что в одной столице Башкирии. В Башкирии

в то время началось некое гонение на танцплощадки.

То ли властям надоело утирать кровь за все

усиливающейся волной жестоких драк на танцах,

то ли очередная столичная кампания накатила, а

только танцплощадки на какое-то время поутихли.

А тут и первые дискотеки подоспели. Прежнее

место музыкантов на сцене оказалось занятым, и

они устроились как могли. Игравшие на центральных

уфимских танцах уже знакомый нам гитарист

Рустем Асамбаев, а также клавишник Владимир

Сигачев и Геннадий Родин перебрались на воен-

ный завод, в ДК "Авангард", составив, таким образом,

вокально-инструментальный ансамбль "Калейдоскоп".

И название - шедевр, и репертуар под

стать - "комплект эстрадных шлягеров". С ними и

выступали на торжествах по красным датам да на

свадьбах. А вот для души баловались музыкой

"Deep Purple".

О Шевчуке слух по всей Уфе еще не шел, но,

что в институте есть парень с "во-о-от таким голосищем",

уже поговаривали. И Юру пригласили в

"Авангард". Пел он мощно, чем и привел бывалых

музыкантов в хорошее расположение духа. На

дворе вовсю бушевала эпоха "Машины времени"

и "Аквариума". Макаревич и Гребенщиков и сами

не представляли, насколько тогда были популярны

у советской молодежи. Сегодня, у российской,

им такого успеха не добиться при всем нынешнем

качестве CD и тотальном правлении страной телеящиком.

Андрей и Борис всколыхнули неимоверную

тягу к сочинительству в сотнях тысяч парней

и девчонок. Весь юный СССР схватился за

шариковые ручки, бумагу, гитары и такое насочинял,

такое запел! Блюстители тогдашней государственной

идеологии и культуры аж задохнулись от

возмущения и бессилия - управлять вовсю разрезвившимися,

разом появившимися сотнями тысяч

доморощенных поэтов, самопальных композиторов,

вольнодумных сочинителей не было никакой

возможности.

(Нечто похожее, правда в несколько меньших

масштабах, случилось чуть позже, в 1980 году, и

было вызвано совсем иными обстоятельствами -

смертью Высоцкого. Уход любимейшего народом

барда из этого мира буквально всколыхнул страну,

и тогда тысячи взрослых людей совсем неожиданно

для себя отозвались на эту потерю собственными

стихами, посвященными Высоцкому. Несколько

лет люди несли листочки со стихами собственного

сочинения на могилу Владимира Семеновича

на Ваганьковском кладбище. Многие специально

для этого ехали в Москву со всей огромной

России.)

Как при таком положении дел молодым музыкантам

можно было петь песни каких-то членов

Союза композиторов?! Даешь свои! И Шевчук

принес сотоварищам по творчеству первый текст

под названием "Черное солнце". У Геннадия Родина

это вызвало особый прилив энтузиазма: клево,

здорово! Так начали звучать первые самостоятельные

песни Шевчука. Название "ДДТ" еще не

было произнесено, а все обзывалось просто: ансамбль

под управлением Геннадия Родина. Год

1979-й. Город Уфа. В том, первом составе играли

Гена Родин, Володя Сигачев, Рустик Асамбаев,

Ринат Шамсутдинов и Юрий Шевчук.

Название "ДДТ" появилось в связи с конкурсом

молодых исполнителей, объявленным в музыкальной

рубрике "Комсомольской правды". Какие-

то подводные течения заставили печатный орган

ЦК ВЛКСМ затеять своеобразную игру с бесчисленными

ансамблями, игравшими свою музыку. Так

начался "Золотой камертон". Из Уфы в Москву

полетела магнитопленка - Шевчук сотоварищи записали

соответствовавшие требованиям песни, сре-

ди которых были и собственного сочинения. Они

прошли отборочный тур, и Москва потребовала

еще запись. К тому же необходимо было и название

для ансамбля. Его придумывали в явной спешке,

и потому предложенное Сигачевым "ДДТ" было

принято. Хотя за этот "Дуст" им еще не раз достанется.

Впрочем, для официальных властей была

придумана вполне приемлемая расшифровка: дом

детского творчества, однако от "руководящих оплеух"

это не спасало.