а) Отчаяние и проблема самоубийства. — Описанные нами структуры -зла

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 

ввергают человека в состояние «отчаяния». В нескольких местах мы уже

указывали на элементы отчаяния, но не касались природы отчаяния в

целом. Эту задачу предстоит исполнить систематической теологии. От-

чаяние обычно обсуждалось в качестве психологической проблемы или

проблемы этики. Оно, несомненно, является и тем и другим, но оно и нечто

большее: отчаяниеэто окончательный показатель бедственности человека

и та черта, которую человек не должен преступать. Именно в отчаянии, а не

в смерти, человек приходит к пределу своих возможностей. Само это слово

(отчаяние) указывает на отсутствие чаяний. Оно обозначает безнадежность и

выражает ощущение той ситуации, из которой «нет выхода» (Сартр).

Немецкое слово Verzweiflung связывает отчаяние с сомнением (zweifel).

Приставка ver указывает на такое сомнение, ответ на которое невозможен.

Наиболее впечатляющее описание ситуации отчаяния было дано

Кьеркегором в его «Болезни к смерти», где «смерть» означает пребывание

«по ту сторону» возможного исцеления. Подобным же образом Павел

указывает на ту скорбь, которая является скорбью этого мира и ведет к

смерти.

Отчаяниеэто состояние неизбежного конфликта. С одной стороны, это

конфликт между тем, каким человек является потенциально и каким он,

следовательно, должен быть и, с другой стороны, между тем, каким он

является актуально в сочетании свободы и судьбы. Боль отчаяния - это

агония ответственности за утрату смысла существования «я» и за невозможность

этот смысл обрести. Человек замкнут в себе и находится в конфликте с самим

собой. Он не может от этого убежать, потому что от себя не убежишь. Именно

в этой ситуации и возникает вопрос о том, может ли самоубийство быть

способом избавления от себя. Нет никакого сомнения, что самоубийство имеет

куда более широкий смысл, чем тот, который кажется подтвержденным

сравнительно небольшим числом актов самоубийства. Прежде всего, в жизни

вообще существует тяга к самоубийству, жажда покоя без конфликтов.

Человеческая страсть к пьянствуследствие этой жажды (ср. фрейдистское

учение об инстинкте смерти и данную выше его оценку). Во-вторых, в каждое

мгновение нестерпимой, непреодолимой и бессмысленной боли существует

желание от этой боли избавиться, избавившись для этого от себя. В-третьих,

ситуация отчаяния - это прежде всего такая ситуация, в которой явственно

пробуждается желание избавиться от себя, а образ самоубийства возникает в

самой искусительной форме. В-четвертых, бывают такие ситуации, в которых

бессознательная воля к жизни оказывается подорванной и происходит

психологическое самоубийство в форме непротивления угрозе уничтожения.

В-пятых, целые культуры проповедуют самоотрицание воли, однако не в

терминах физического или психологического самоубийства, но в форме

освобождения жизни от всякого конечного содержания для того, чтобы

сделать возможным вступление в предельную тождественность.

В свете этих фактов вопрос о самоотрицании жизни должен бы быть

рассмотрен куда серьезнее, чем это обычно делается в христианской те-

ологии. Внешний акт самоубийства не стоит вычленять из всего остального,

делая его объектом особого морального и религиозного осуждения. Основой

подобной практики является суеверное представление о том, будто

самоубийство окончательно исключает действие спасающей благодати. И в то

же время присущая каждому внутренняя тяга к самоубийству должна быть

расценена как выражение человеческого отчуждения.

Решающим и теологически окрашенным является вопрос о том, почему

самоубийство нельзя считать бегством от отчаяния. Конечно, здесь не

существует проблемы для тех, кто верит, что подобное бегство невозможно

потому, что и после смерти жизнь продолжается в сущностно таких же, что и

раньше, условиях, включая категории конечности. Но если воспринимать

смерть серьезно, то нельзя отрицать того, что самоубийство устраняет

условия отчаяния на уровне конечности. Можно, однако, спросить, является

ли этот уровень единственным и указывает ли элемент вины в отчаянии на

измерение предельного. Если это утверждается (а христианство, безусловно,

должно это утверждать), то самоубийство не является окончательным

бегством. Оно не избавляет нас от измерения предельного и безусловного.

Это можно было бы выразить в несколько мифологической форме, сказав,

что ни одна личностная проблема не является делом чистой преходящести,

но уходит корнями в вечность и требует такого решения, которое

соотносилось бы с вечным. Самоубийство (внешнее ли, психологическое ли,

метафизическое ли) - это удачная попытка вырваться из ситуации отчаяния

на временном уровне. Однако в измерении вечного попытка эта неудачна.

Проблема спасения трансцендирует временной уровень, и на эту истину

указывает опыт самого отчаяния.