б) Релятивизм против абсолютизма.— Разум в своей сущности

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 

объединяет статический и динамический элементы. Статический элемент

предохраняет разум от утраты его тождественности с жизненным процес-

сом. Динамический элемент - это сила разума рационально актуализи-

ровать себя в жизненном процессе, тогда как без статического элемента

разум не мог бы стать структурой жизни. Однако в условиях существова-

ния оба этих элемента друг от друга оторваны и друг другу противостоят.

Статический элемент разума проявляет себя в двух формах

абсолютизма- абсолютизма традиции и абсолютизма революции.

Динамический элемент разума проявляет себя в двух формах релятивизма

релятивизма позитивистского и релятивизма цинического. Абсолютизм

традиции отождествляет статический элемент разума с особыми традициями

(такими, например, как принятая в обществе мораль, установленные

политические формы, “академическаяэстетика, “неоспоримые

философские принципы). Этот подход обычно называютконсервативным“.

Однако консерватизм может означать две вещи. Он может означать

готовность защищать статическую сторону разума против исключительного

подчеркивания его динамической стороны. Но консерватизм может означать

и тот фанатизм, который динамические структуры разума считает

статическими, возвышая их до уровня абсолютной действительности. Однако

в каждом особом случае невозможно отделить статический элемент от

динамического, а всякая попытка сделать это в конечном счете приводит к

разрушению абсолютизированных форм, погибающих под натиском других

форм, которые возникают в процессе актуального разума. Натиск этот

предпринимается в силу иной разновидности абсолютизмаабсолютизма

революционного. Но как только один вид абсолютизма под натиском

революционной атаки разрушается, “победительутверждается в столь же

абсолютистских терминах. Это почти неизбежно, поскольку натиск

оказывается успешным благодаря мощи абсолютистских притязаний, нередко

по своему характеру утопических. Революционный разум так же глубоко, как

и традиционализм верит в то, что он представляет собой неизменяемую

истину, хотя в этой своей вере он более непоследователен. Абсолютизм

традиции может указывать на прошедшие века, претендуя на то, будто сейчас

он говорит то же, что говорил и всегда. Однако революционный абсолютизм

испытал по меньшей мере одно поражение подобной претензии, когда,

победив традицию, он ее же и впустил через пробитую брешь. Ему следовало

бы предвидеть возможность собственного конца . Но он этого не сделал8. Это

свидетельствует о том, что два типа абсолютизма не взаимоисключительны.

Более того, они друг друга выявляют.

Обоим типам абсолютизма противостоят различные формы

релятивизма. Релятивизм или отрицает наличие статического элемента в

структуре разума, или делает такой упор на динамическом элементе, что

определенного места для актуального разума уже не остается. Релятивизм

может быть как позитивистским, так и циническим, причем первый из них

параллелен абсолютизму традиции, а второй - абсолютизму революции.

Позитивистский (positivistic) релятивизм берет толькоданное“ (posited),

не применяя для его оценки абсолютных критериев. А если так, то на

практике он может стать столь же консервативным, как и любая из

разновидностей абсолютизма традиции, хотя и на другой основе и с дру-

гими импликациями. Например, существовавший в середине XIX века

позитивизм закона представлял собой реакцию на революционный абсо-

лютизм XVIII века. Но сам по себе абсолютистским он не был. Он при-

нимал позитивный закон разных народов и эпох как нечтопросто дан-

ное“, но при этом не допускал критических нападок со стороны

естественного закона и не расценивал бытовавший тогда позитивистский

закон в качестве закона вечного. Сходным образом и эстетический реля-

тивизм того же времени поместил все существовавшие ранее стили на

один уровень, не отдавая ни одному из них предпочтения в качестве клас-

сического идеала. В сфере общественных отношений превозносились

местные традиции, а их расходящиеся пути принимались без критической

нормы. Однако самым значительным был все-таки философский

позитивизм. Со времен Дэвида Юма он развивался во многих направле-

ниях, заменив абсолютные нормы и критерии во всех сферах жизни праг-

матическими проверками. Истина относительна и зависит от социальной

группы, от конкретной ситуации или бедственности существования. В

этом отношении современные формы экзистенциализма согласуются с

принципами прагматического релятивизма и с некоторыми разновидностями

европейскойфилософии жизни“ (Lebensphilosophie). Для позитивизма стало

трагедией то, что он перерождается или в консервативный абсолютизм, или в

релятивизм цинического типа. И только в тех странах, где реликты

предшествовавших абсолютизмов еще достаточно сильны для того, чтобы

притормозить эти процессы,— только там саморазрушительные импликации

позитивизма остаются скрытыми (Англия, Соединенные Штаты).

Цинический релятивизм обычно является результатом

разочарования в утопическом абсолютизме. Для борьбы с абсолютными

принципами он прибегает к аргументам из арсенала скептицизма, хотя это и

не приводит ни к одному из двух возможных последствий радикального

скептицизма. Он и не обращается к откровению, и не уходит из сферы мысли

и действия, как это зачастую было свойственно античному скептицизму.

Цинизмэто позиция либо превосходства над любой рациональной

структурой, статической или динамической, либо безразличия к ней.

Цинический релятивизм прибегает к разуму только для того, чтобы отказать

ему в праве на существование, причем это самопротиворечиецинично

принимается. Рациональный критицизм, который предполагает наличие

неких действительных структур, не является основой цинического

релятивизма. Основой его является невериев действительность всякого

рационального актадаже и чисто критического. Однако присущая

циническому релятивизму самопротиворечивость его не разрушает. На-

казанием для него становится та пустота, которую он создает, тот полный

вакуум, который заполняется абсолютизмом в его новых формах.

Критицизмявляется попыткой преодолеть конфликт между

абсолютизмом и релятивизмом. “Критицизм“ — это такая позиция,

которая не ограничена так называемой критической философией. Он

пронизывает собою всю историю философии, но не ограничивается одной

философией. Он оказывает свое воздействие на все сферы

онтологического разума, представляя собой попытку объединить

статический и динамический элементы разума путем лишения

статического элемента его содержанияn и сведения его к чистой форме.

Пример тому — “категорический императив“, отрицающий особые

требования и подчиняющий конкретные детали случайностям ситуации.

Критицизм сочетает в себе позитивистский и революционный элементы,

исключая при этом как традиционализм, так и цинизм. Представителями

критического похода в философии являются Сократ и Кант. Однако эволюция

их школ свидетельствует о том, что критический подходэто скорее

требуемое, чем возможное В обеих этих школах превалировал либо

статический, либо динамический элемент, что обрекало критический подход

на неудачу. Хотя ранние диалоги Платона и критичны, но сам платонизм

развивался в направлении абсолютизма. Гедонисты и киники, хоть они и

принимали рационализм Сократа, тоже эволюционировали в направлении

абсолютизма. Классические последователи Канта стали чистыми

абсолютистами, тогда как приверженцы неокантианской школы делали

особый упор на релятивизме бесконечного процесса. И это не случайно.

Критицизм, устанавливая абсолютные, хотя и якобы пустые критерии,

обманывался относительно их пустоты. Эти критерии всегда служили

отражением особой ситуации. Такой, например, какой была ситуация Афин в

Пелопонесской войне или эпоха побед буржуазного сознания в Западной

Европе. Принципы, установленные критической философией, были слишком

конкретными и, следовательно, слишком относительными для того, чтобы

претендовать на абсолютность. Однако их применение оказывалось слишком

абсолютистским, представляя ту особую форму жизни, которая претендовала

на нечто большее, чем на относительную действительность. Следовательно,

как в античности, так и в наши дни критицизм оказывался неспособным

преодолеть конфликт между абсолютизмом и релятивизмом. Преодолеть этот

конфликт способно лишь то, что одновременно и абсолютно, и конкретно.

Это возможно лишь для откровения.

в) Формализм против эмоциональности. - В своей сущностной

структуре разум объединяет формальный и эмоциональный элементы. В

когнитивной и законополагающей функциях разума преобладает его фор-

мальный элемент, а в эстетической и коммуникативной функцияхэлемент

эмоциональный. Однако во всех своих проявлениях сущностный

разум объединяет оба элемента. В условиях существования это единство

нарушено. Элементы друг с другом враждуют, что приводит к таким же

глубоким и разрушительным конфликтам, как и те, о которых уже гово-

рилось.

Формализм проявляет себя в исключительном акцентировании

формальной стороны всякой рациональной функции и в отделении функций

друг от друга. Контролирующее знание и соответствующая ему формали-

зованная логика (если они берутся за образец всякого знания) представ-

ляют собой формализм в когнитивной сфере. Контролирующее знание

является одной из сторон когнитивного разума и сущностным элементом

всякого когнитивного акта. Однако когда оно пытается монополизировать

когнитивную функцию в целом и не желает считать знанием всякий иной

подход к нему как не приближающий к истине, то тем самым оно

выказывает ущербность своего существования. Контролирующее знание

удерживает когнитивный разум от погружения в те пласты вещей и со-

бытий, которые могут быть охвачены лишь через amor intellectualis (“ин-

теллектуальную любовь“). Формализм в когнитивной сфере оборачива-

ется интеллектуализмомиспользованием когнитивного интеллекта без

эроса. Проявляя эмоциональные реакции против интеллектуализма, люди

забывали об обязательности строгого, серьезного и технически правиль-

ного мышления во всех вопросах познания. Однако они правы в том, что

требуют такого знания, которое было только контролировало, но еще

иобъединяло9.

В сфере эстетики формализм представлен той позицией,

которая выражена во фразеискусство ради искусства“: содержание и

смысл произведений искусства игнорируются во имя их формы. Эстетизм

лишает искусство его экзистенциального характера тем, что заменяет

эмоциональное единение бесстрастными суждениями о вкусе и

утонченным ценительством. Ничто не может быть выражено в искусстве

без творчески рациональной формы, однако форма, даже и при всей своей

невероятной изысканности, пуста, если она не выражает духовную

субстанцию. Даже самое художественное и самое глубокое произведение

искусства может оказаться для духовной жизни разрушительным, если оно

будет восприниматься в терминах формализма и эстетизма10.

Эмоциональные реакции большинства людей против эстетизма

несправедливы как неверные в своих эстетических суждениях, но зато они

справедливы по своей фундаментальной интенции.

Формализм в сфере правового разума исключительно

акцентирует структурные потребности в правосудии, не задаваясь при

этом вопросом об адекватности юридической формы той самой человеческой

реальности, которой эта форма якобы должна придавать вид. То трагическое

отчуждение закона от жизни, на которое сетовали во все времена,

объясняется вовсе не злонамеренностью части тех, кто создает и исполняет

законы. Нет, отчуждение это является следствием отделения формы от

эмоционального соучастия. Юридизм (в смысле юридического формализма)

может, как и некоторые разновидности логики, стать своего рода игрой

оторванными от жизни самопоследовательными чистыми формами. Эта игра,

если применить ее к жизни, может обернуться разрушительной реальностью.

Облеченная властью форма может стать жестоким орудием подавления в

социальной группе. С нашей точки зрения, юридический формализм и

тоталитарное подавление тесно друг с другом связаны. Эмоциональные

реакции против юридического формализма основаны на неверном понимании

структурных потребностей закона, но они исходят из инстинктивного

осознания неадекватности юридического формализма требованиям жизни.

Если взять общественную функцию разума, то здесь формализм

сохраняет, применяет и защищает те условные формы, которые сформиро-

вали общественную и частную жизнь. Конвенционализм (так может быть

названа эта позиция) не следует смешивать с традиционализмом. После-

дний отстаивает абсолютную ценность особых традиций или условностей

исходя из их содержания и смысла. Конвенционализм же и не отстаивает

абсолютной ценности защищаемых им условностей, и не дорожит ими

исходя из их содержания и смысла. Конвенционализм утверждает формы

общественной и частной жизни лишь в качестве форм. Конвен-

циональный формализм требует автоматического повиновения общепри-

нятым формам поведения. То громадное влияние, которое он оказывает на

общественные отношения, на образование и самодисциплину, делает его

трагической силой всей человеческой истории. Конвенциональный

формализм нацелен на разрушение врожденной витальности и созидатель-

ности всякого нового сущего и всякого нового поколения. Он калечит

жизнь и заменяет любовь правилом. Он формирует личности и сообщества

посредством подавления именно той духовной и эмоциональной субстан-

ции, формировать которую ему предписывается. Форма разрушает смысл.

Эмоциональные реакции против конвенционального формализма осо-

бенно взрывоопасны и катастрофичны. Реагируя против него, люди не

осознают той поддерживающей, сохраняющей и направляющей власти,

которой обладают условность и обычай. И все-таки они поступают пра-

вильно, когда страстно и жертвенно восстают против формалистских ис-

кажений условностей и обычаев.

Формализм проявляет себя не только в каждой отдельной

функции онтологического разума, но в отношении между этими

функциями. Единство разума нарушается тогда, когда его делят на части,

каждая из которых находится под контролем особой совокупности

структурных форм. Это относится как к овладевающей и формирующей

функциям разума, так и к взаимоотношениям между ними. Когнитивная

функция, лишенная своего эстетического элемента, отделена от

эстетической функции, лишенной своего когнитивного элемента. В

сущностном разуме эти два элемента в разной степени соединены, что

отражено, с одной стороны, в таких функциях, как историческая и

онтологическая интуиция, и, с другой стороны, в психологических

романах и метафизической поэзии. Единство когнитивной и эстетической

функций в полной мере было выражено в мифологии, из недр которой они

обе вышли, от которой обособились и в которую стремятся вернуться. Ро-

мантики начала XIX века, философы и художники, пытались восстано-

вить это единство когнитивной и эстетической функций (продолжателями их

дела стали многие современные художники и философыпредставители

экспрессионизма, неореализма и экзистенциализма). Они отвергали

когнитивный и эстетический формализм и, следовательно, разделенность

этих двух функций разума. Они даже пытались объединить их в новом мифе,

хотя и потерпели в этом фиаско. На основе находящегося в конфликте разума

невозможно ни создать миф, ни достичь единства рациональных функций.

Новый миф - это выражение воссоединяющей силы нового откровения, а не

продукт формализованного разума.

Формирующие функции разума также были отделены друг от

друга посредством формализации разума и его отделения от эмоции.

Организующая функция, оторванная от органической основы, отделена от

органической функции, оторванной от организующей структуры. В

сущностном разуме эти два элемента в различной степени и в различных

переходных вариантах соединены аналогично жизни свободных органи-

заций в рамках всеобъемлющей правовой структуры. Единство правовой и

общественной функций наиболее полно выражено в том культовом

сообществе, которое породило обе эти функции и к которому они пыта-

ются вернуться. Романтики прежних и новых времен мечтали о таком

государстве, которое представляло бы собой либо христианскоетело

идеализированного средневековья, или (если оно не подлежит восстанов-

лению) “теланаций и рас, либотелочеловечества. Они ищут такой

организм, который стал бы носителем неформализованного закона".

Однако ни человечество как организм, ни общий культ как функция все-

мирного религиозного сообщества не могут объединить в себе закон и

общение. Этого единства не достичь ни через формализованную консти-

туцию, ни через неорганизованные симпатии, желания и движения. Поиск

того нового универсального сообщества, в котором организация и

организм были бы едины, — это поиск откровения.

И наконец, формализация разума приводит к взаимному

отделению его овладевающей и формирующей функций. Обычно этот

конфликт описывался в виде конфликта между теорией и практикой.

Овладение, утратившее элемент формирования, и формирование,

утратившее элемент овладения, находятся в конфликте друг с другом. А в

сущностном разуме эти два элемента едины. Словоопыт“, которым у нас

так часто злоупотребляют, имеет одну такую коннотацию, которая

указывает на это единство: опыт объединяет понимание и действие. Миф и

культ связаны между собой столь прочно, что их обособление даже и

вообразить невозможно. Культ включает в себя миф, на основе которого он и

представляет божественно-человеческую драму, тогда как миф включает в

себя культ, образным выражением которого он является. А если так, то легко

понять, почему продолжается непрерывная борьба за воссоединение теории и

практики. В своем описаниинищеты философииМаркс бросил вызов той

философии, которая объясняет мир, но не изменяет ею. Ницше, нападая на

историзм, бросил вызов той историографии, которая не соотнесена с нашим

историческим существованием. Религиозный социализм воспринял учение

Четвертого Евангелия о том, что истину следует творить, и воспринял всю

библейскую традицию, согласно которой без активного соучастия вновой

реальностиневозможно познать ее природу. Инструментализм указывает на

предельную связь между знанием и действием, хотя по преимуществу она

остается лишь на уровне технического разума И все-таки конфликты

остаются. Практика сопротивляется той теории, которую она считает ниже

себя; практика требует той деловой активности, которая прерывает всякое

теоретическое исследование прежде, чем оно завершится. На практике

поступать по-другому и невозможно, поскольку человек должен действовать

прежде, чем он закончит думать. С другой стороны, бесконечные горизонты

мышления не могут послужить основой для какого-либо

принимаемого с уверенностью конкретного решения. За исключением той

технической сферы, которая не подразумевает экзистенциального

решения, человеку приходится принимать решения на основе ограни-

ченного, искаженного или неполного понимания. Ни теория, ни практика в

их отрыве друг от друга не могут разрешить проблему их взаимного

конфликта. Только та истина, которая существует вопреки бесконечности

теоретических возможностей, и только то благо, которое существует

вопреки бесконечному риску, сопряженному с любым действием, и могут

преодолеть разрыв между овладевающей и формирующей функциями

разума. Поиск именно такой истины и именно такого блага - это и есть

поиск откровения.

Функциональные расщепления разума являются следствиями

как его формализации, так и конфликта между формализмом и

эмоциональностью. Следствия формализации разума налицо. Эмоция

реагирует как против них, так и против формального разума во всех

сферах. Однако реакция эта ни к чему не приводит, поскольку она чисто

эмоциональна“, то есть лишена структурных элементов. Эмоция, если

она остается всего лишь эмоцией, оказывается бессильной в своей борьбе

против интеллектуализма и эстетизма, против законничества и

конвенционализма. Но, несмотря на свое бессилие перед разумом, она

может обрести огромную разрушительную силу, воздействующую как на

личное, так и на общественное сознание. Эмоция, лишенная рациональной

структуры (в смысле онтологического разума, разумеется), оборачивается

иррационализмом. А иррационализм разрушителен в двух отношениях.

Если он противодействует формализованному разуму, то ему нужно об-

ладать неким рациональным содержанием. Однако это содержание ра-

циональной критике не подлежит: оно питается силой той эмоции, ко-

торая его передает. Этот разум все еще остается разумом, хотя им уже

движет иррациональное. А если так, то это слепой и фанатичный разум.

Этому разуму присущи все качества демонического независимо от того,

выражает ли он себя в религиозных или в секулярных терминах. Если, с

другой стороны, иррационализм, лишая себя всякого содержания,

становится чисто субъективным ощущением, то тогда образуется тот

вакуум, который может заполниться рационально неконтролируемым

искаженным разумом12. Если разум жертвует своими формальными

структурами (а вместе с нимии своей критической силой), то резуль-

татом этого становится не пустая сентиментальность, но демонический

всплеск тех антирациональных сил, которые зачастую оснащены всем

инструментарием технического разума. Такого рода опыт вынуждает

людей предпринимать поиск нового единства формы и эмоции. Этот

поискпоиск откровения. Разум не сопротивляется откровению. Он

просит об откровении, поскольку откровениеэто воссоединение ра-

зума.