11. Окончательное откровение преодолевает конфликт между формализмом и эмоционализмом

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 
187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 
204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 

Когда в опыте откровения является тайна бытия, в ней

соучаствует вся жизнь личности. Это означает, что разум присутствует как

структурно, так и эмоционально и что между этими двумя элементами

конфликта не существует. То, что является тайной бытия и смысла, в то же

время является и основанием его рациональной структуры и силой нашего

эмоционального соучастия в нем. Это относится ко всем функциям разума,

но в данном случае будет отнесено к одной лишь когнитивной функции.

Проблема когнитивного разума заключена в конфликте между элементом

единения и элементом отстраненности в каждом когнитивном акте. В

техническом разуме в огромной степени перевешивал элемент отстра-

ненности. То, что не могло быть усвоено с помощью аналитического рас-

суждения, препоручалось эмоции. Все значительные проблемы существо-

вания отсылались за пределы сферы познания в бесформенную сферу

эмоций. Утверждениям о смысле жизни и глубине разума отказывалось в

истинной ценности. Не только миф и культ, но даже эстетические ин-

туиции и общественные отношения были исключены из сферы разума и

познания. Считалось, что они являются всего лишь эмоциональными

излияниями, лишенными действительности и критериев. Некоторые

протестантские теологи принимают это разделение формы и эмоции: в

терминах неверно понятого Шлейермахера они помещают религию в

сферу чистой эмоциональности. Однако тем самым они отрицают, что

окончательное откровение обладает силой преодолевать раскол между

формой и эмоцией, между когнитивной отстраненностью и когнитивным

единением.

Теологи раннеклассического периода верили в то, что

окончательное откровение обладает силой преодоления этого раскола. Они

употребляли понятие gnosis, которым обозначается и когнитивное, и

мистическое, и сексуальное единение. Gnosis не противоречит episteme —

отстраненному научному познанию. Тут не может быть никакого конфликта,

поскольку тот же самый Логос, который наставлял философов и

законодателей, является источником окончательного откровения и наставляет

христианских теологов. Это решение, возникшее в александрийской школе, в

истории христианской мысли возникает снова и сноваили

видоизмененное, или порицаемое. Всякий раз, когда его принимают (пусть

даже и в многочисленных вариациях), считается, что окончательное

откровение способно преодолеть конфликт между теологическим и научным

познанием, а имплицитнои конфликт между эмоцией и формой. Всякий

раз, когда предложенное александрийцами решение отвергается,

конфликт между двумя сторонами не только углубляется, но и становится

постоянным. Это имело место в средние века (от Дунса Скота до Оккама);

это находило свое выражение в теологии Реформации, в философии

Паскаля и Кьеркегора, в неортодоксальной теологии и, с

противоположной стороны, — в натурализме и эмпиризме. Заключив

между собой удивительный альянс, ортодоксальные теологи и ра-

ционалисты отрицают, что форма и эмоция воссоединятся в окончатель-

ном откровении. Они отрицают исцеляющую силу откровения в

конфликтах когнитивного разума. Но если окончательное откровение

неспособно врачевать расколы когнитивного разума, то как оно может

уврачевать расколы разума в какой-либо из его функций? Не могут од-

новременно существовать и воссоединенноесердце“, и вечно расколотое

сознание. Либо исцеление охватывает когнитивную функцию, либо

исцеления нет вовсе. Одна из заслугэкзистенциальнойфилософии

состоит в том, что она стремится воссоединить единение и отстранен-

ность. Разумеется, акцент тут ставится на единении и соучастии, хотя при

этом че исключена и отстраненность. В противном случае экзис-

тенциализм был бы не философией, но всего лишь набором эмоцио-

нальных восклицаний.

Эмоция в когнитивной сфере не только не искажает данную

структуру, но и раскрывает ее. Следует, однако, допустить, что

эмоциональные искажения истины происходят постоянно. Страсть,

либидо, воля к власти, рационализация и идеологиявот наиболее

стойкие враги истины. Легко понять, почему эмоция как таковая была

причислена к самым опасным врагам познания. Однако следствием этого

является то, что для защиты самого познания должно быть исключено

релевантное познание. Окончательное откровение претендует на то, что

предельно релевантное познание находится вне этой альтернативы и что

то, чем можно овладеть лишьбесконечной страстью“ (Кьеркегор),

тождественно тому, что предстает в виде критерия во всяком акте

рационального познания. Христианство, если бы оно не могло выдвигать этой

претензии, должно было бы или отречься от истины, или стать орудием ее

подавления. Предельная озабоченность окончательным откровениемстоль же

радикально рациональна, сколь и радикально эмоциональна, и ни одна из этих

сторон не может быть устранена без того, чтобы это не повлекло за собой

разрушительных последствий.

Преодоление конфликтов экзистенциального разума является тем,

что можно назватьспасенным разумом“. Актуальный разум нуждается в

спасении в той же мере, как и все другие стороны природы человека и

реальности вообще. Разум не исключен из исцеляющей силы Нового Бытия

во Иисусе как во Христе. Теономный разум, находящийся вне конфликта

между абсолютизмом и релятивизмом, между формализмом и

эмоционализмом, — это разум в откровении. Разум в откровении и не

подтверждается в его состоянии конфликта, но и не отрицается в его

сущностной структуре. Однако его сущностная структура восстановлена в

условиях существованияпусть и фрагментарно, но зато реально и в силе.

Следовательно, религия и теология никогда не должны подвергать нападкам

разум как таковой - точно так же, как они не должны подвергать нападкам

мир как таковой или человека как такового. Безоглядные

нападки этого рода заводят христианство в лагерь манихейства, а чрез-

мерный теологический негативизм по отношению к разуму является в

большей степени манихейским, нежели христианским.

Окончательное суждение о природе теологии может быть

вынесено на основе этого описания разума в откровении и спасении.

Очевидно, что теология должна пользоваться теономным разумом для

того, чтобы объяснить христианскую Весть. Это включает в себя и тот

факт, что конфликт между воспринимающей и формирующей функциями

разума преодолен в теологическом творчестве. Никто не осознавал этого

факта лучше, чем представители ранней францисканской школы (такие,

например, как Александр из Гэльса). Они называли теологию

практическимзнанием, указывая на то, что сейчас (и, пожалуй, более

адекватно) именуетсяэкзистенциальнымзнанием. К несчастью,

внимание именно к этой стороне стало постепенно угасать еще со времен

Фомы Аквинского (что сопровождалось общей утратой теономии во всех

сферах жизни). Печально и то, что мыслители Реформации, заново открыв

экзистенциальный характер теологии, в то же время отвергли разум, не

обосновав этого как следует. Если уже выяснено, что разум воспринимает

откровение и что он является таким же объектом спасения, как и всякий

другой элемент реальности, то снова может быть возможной та теология,

которая пользуется теономным разумом.