4. Спекулянты

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 

Спекулянт как специальный тип капиталистического предпринима­теля - это основатель и руководитель спекулятивных предприятий. А эти последние появляются в тот момент, когда прожектер достает не­обходимые денежные средства для того, чтобы обратить свою идею в дей­ствительность; тогда, следовательно, как я уже говорил, когда прожек­терство соединяется с предпринимательством. А этот момент, насколько мы можем усмотреть, достигнут около конца XVII столетия. Мы узнаем, что тогда уже многие из прожектеров находят благосклонное внимание у владельцев денег и что вследствие этого начинается "грюндерство" всякого рода предприятий, которые мы должны обозначить как спеку­лятивные предприятия. Дефо, которому мы уже не раз были обязаны цен­ными указаниями, осведомляет нас и об этой области со свойственной ему меткостью следующим образом:

"Существует, к сожалению, слишком много хвастливых восхвалений новых открытий, новых изобретений, новых машин и еще всяких других вещей, которые, будучи превозносимы выше своей действительной цен-

дости, должны стать чем-то великим в случае, если будут добыты такие-то и такие-то суммы. Эти мнимые изобретения так возбудили фантазию легковерных людей, что они, основываясь на одних только призрачных дадеждах, составляли общества, выбирали комитеты, назначали чинов­ников, выписывали акции, устраивали счетные книги, набирали большие капиталы и до такой степени раздували пустое понятие, что многие люди давали себя увлечь, отдавали свои деньги на акции новому пустому мес­ту. А когда изобретатели доводили свою выдумку до того, что сами вы­ходили сухими из воды, они предоставляли облаку рассеяться самому собой, а бедным покупателям - рассчитываться между собой и тащить друг друга на суд по поводу итогов, переносов или по поводу той или иной кости, которую пройдоха-изобретатель среди них бросил, чтобы сва­лить на них самих вину неудачи. Так, акции начинают сначала постепенно падать, и счастлив тот, кто тут вовремя продаст, пока они, подобно мед­ным деньгам, не обесценятся совершенно. Я переживал, как таким обра­зом акции банков, патентов, машин и других предприятий, путем пользо­вания высокопарными словами и именем какого-нибудь принимающего в деле участие, уважаемого человека, нагонялись до 100 за акцию в 1/500 долю и в конце концов падали так низко, что спекуляция доводи­ла их до 12, 10, 9, 8 за акцию, пока, наконец, больше "не находилось по­купателя" — (новое выражение вместо "не оставалось никакой цен­ности"), благодаря чему потом многие семьи впадали в нищету. В ка­честве примеров этого мне стоило бы только привести некоторые полот­няные мануфактуры, серные заводы, медные рудники, нырятельные ма­шины и т.п. не в ущерб правде, как я полагаю, или некоторым явно виновным лицам. Я мог бы дольше остановиться на этом предмете и рас­крыть обманы и проделки биржевых спекулянтов, машиностроителей, владельцев патентов, всяких комитетов вместе с этими биржевыми клоунами-маклерами, но у меня для такой работы недостает желчи. Всем же тем, кто не хочет лишиться своего состояния через таких мнимых изо­бретателей, я хочу в качестве общего руководства указать на то, что лица, которых можно заподозрить в таком предприятии, несомненно, являются с таким предложением: "Прежде, чем предпринимать попытки, я нуждаюсь в ваших деньгах". Здесь я мог бы рассказать очень забавную историю об одном торговце патентами, при которой не кто иной, как я сам, остался в дураках, но я хочу приберечь ее себе для другого случая».

Но не было бы никакой нужды в этом положительном подтверждении со стороны хорошего знатока дела, чтобы установить, что то время и еще более - первые десятилетия XVIII столетия были "периодом грюндер­ства" вполне крупного масштаба, насколько я знаю, первыми, когда страсть к основанию новых капиталистических предприятий охватила народы в форме такой эпидемии, как в то время, и именно англичан и французов. Это время шарлатанской "Компании Южного моря" в Англии, системы Лоу во Франции, - которые обе, однако, являются лишь наи­более бросающимися в глаза предприятиями и вследствие этого так сильно ослепляют взор, что часто совершенно не замечают, как вокруг

этих гигантских шарлатанских предприятий возникало невероятное количество других "грюндерских" афер, только в своей совокупности, собственно, и накладывающих печать на всю эпоху.                 

Чтобы хорошо понять, какой новый мир был тогда открыт челове­честву, нужно окинуть взглядом размеры и направление, которые приня' ла в то время в первый раз (и в качестве образца на все будущее время) грюндерская горячка. Мы обладаем ведь в в материале, который собрали тогда должностные следственные комиссии, богатым источником подлинных свидетельств,, и, кроме того, мы имеем извлечение из ан­глийской анкеты, которую Андерсон сделал, как он пишет (132), "пре­достерегающим примером для всех грядущих поколений". Я приведу от­туда некоторые факты.

В центре интереса (в Англии) стояло, конечно, основание "Компании Южного моря". Она вначале была не чем иным, как одним из многих колониальных обществ, которые уже раньше существовали. Ее привиле­гия давала ей право исключительной торговли во всех местах по восточ­ному берегу Америки - от реки "Аранжа" до южной конечности Огнен­ной Земли - и по западному берегу - от мыса Горн до самой северной части Америки. Ей были присвоены и все привилегии власти, как и дру­гим обществам.

Ее значение для развития капиталистического рынка и спекулятивной горячки заключалось, однако, в сущности, не в ее собственном ведении дел как спекулятивного предприятия. Она послужила лишь к тому, чтобы как бы разбудить скрытую манию грюндерства. Это она совершила, как известно, тем, что связала свои дела с государственными финансами. По развивавшемуся тогда обычаю, она принимала на себя все большую и большую часть английского государственного долга, обратив мало-помалу свыше 31 000 000 облигаций в капитал общества. Это означало, следовательно, и в этом все дело, - что, быть может, большая часть английского наличного имущества, которая до тех пор была вложена в бумаги с твердым доходом, теперь была обращена в приносящий диви­денд, доступный ажиотажу капитал. Какая спекулятивная страсть охва­тила тогда круги владельцев денег, показывают курсы, по которым про­исходил обмен рентных бумаг. При последнем выкупе акции предлага­лись к обмену по курсу в 800%. Около того же времени (августа 1720 г.) общество выпустило новые акции по курсу в 1000%, за которые покупате­ли (при 200 обязательной уплаты) все еще дрались.

Зажженное таким образом игорное бешенство публики использова­лось теперь искусными дельцами для того, чтобы вызывать к жизни (хотя бы вначале только на бумаге) бесчисленные новые предприятия.

Из длинного перечня этих bubbles (мыльных пузырей), как называли эти воздушные предприятия, я приведу следующие: декатировочное об­щество (сокращенное: о.) (Ј 1 200 000), английское медное о., уэльсское медное о., Корол. рыболовное о., о. металлорудничных предприятий Англии, о. сабельных клинков, о. вышивки, о. для проведения свежей воды в Ливерпуль, о. для доставки свежей рыбы в Лондон, Гамбургское торговое общество, о. постройки судов для сдачи внаймы (chartering),

для поднятия возделывания льна и конопли в Англии, такое же самое для Пенсильвании, о. для мелиорации земель, о. китоловства, о. для добычи  соли в Голигеде (F (F= фунт стерлинга) 2 млн), о. "Крупное рыболовство", Бодмерей-ное о., о. для заселения Багамских островов. Всеобщее страхование от огня о. (F 1 200 000), К.о. биржевого страхования (Ј 500 000), Лондонское страховое о. (F 3 600 000). Далее 12 о-в для рыболовного дела, 4 о-ва для добычи соли, 8 страховых о-в, 2 ремитировочных о-ва (Remittances of Mo­ney), 4 водных о-ва, 2 сахарных о-ва, 11 о-в для заселения или для тор­говли с американскими странами, 2 строительных о-ва, 13 сельскохозяй­ственных о-в, 6 масляных о-в, 4 о-ва для улучшения гаваней и исправле­ния рек, 4 о-ва для снабжения Лондона, 6 о-в для устройства полотняных мануфактур, 5 о-в для устройства шелковых мануфактур, 15 о-в для устройства горных разработок и металлообрабатывающих фабрик.

Наконец, 60 о-в с различными целями, среди которых о. для очистки Лондона (F 2 млн), о. для торговли человеческими волосами, о. для из­лечения венерических болезней, о. для предоставления труда бедным, о. для устройства большой аптеки (F 2 млн), о. для изготовления Регреtuum mobile48, о. для торговли известными товарами (certain commodities) в Англии, о. для постройки домов во всей Англии (F 3 млн), о. для произ­водства похорон и т.д. и т.д.

В общем, значит, свыше 200 "грюндерских" предприятий в один год: эта цифра, достигаемая у нас теперь в год средней конъюнктуры, следо­вательно, огромная цифра для Англии того времени. Признак цветущей фантазии и в то же время это перечень первых спекулятивных предприя­тий в наше время.

Но что нас прежде всего интересует, это "дух", из которого возникли все эти планы; другими словами, мы хотим попытаться дать несколько более точное описание того, что называют "спекулятивным духом" (по­скольку он является формой проявления капиталистического предпри­нимательского духа, а не просто иной формой игорной страсти), анализ особенностей строения психики спекулянта.

Что прежде всего резко отличает эти новые формы капиталистического предприятия от рассмотренных нами раньше - это то обстоятельство, что при их возникновении, а отчасти и при их осуществлении имеют реша­ющее значение совсем иные душевные силы, чем до сих пор. Для всех трех форм капиталистического предприятия, с духом которых мы озна­комились, общим является фундамент внешнего отношения сил: руко­водители этих предприятий совершают свои действия в конечном счете путем применения внешних принудительных средств. Безразлично при этом, проявляются ли эти последние явно, как в разбойничьем предприя­тии, или они скрываются на заднем плане, как в обеих остальных фор­мах, где успех дела решает могущество государства или могущество в государстве.

Существенное же отличие деятельности спекулянта заключается в том, что он (по крайней мере при основании своего предприятия) откры­вает новый источник могущества в себе самом: это сила внушения - и с помощью ее одной он осуществляет все свои планы. На место страха в качестве движущей силы он ставит надежду.[75]

Он осуществляет свое дело приблизительно следующим образом. Сам он со своею страстью переживает мечту о своем счастливо проведенном до конца, увенчавшемся успехом предприятии. Он видит себя богатым, могущественным человеком, которого его ближние почитают и превозно­сят за славные деяния, им совершенные, вырастающие в его собственной фантазии до невероятных размеров. Он совершит сначала это, присоеди­нит затем к нему то, вызовет к жизни целую систему предприятий, он на­полнит земной шар славой своих деяний. Он мечтает о грандиозном. Он живет, как в постоянной горячке. Преувеличение его собственных идей все снова возбуждает его и держит его в непрерывном движении. Основ­ное настроение его духа - полный энтузиазма лиризм. И, исходя из это­го основного настроения, он и совершает свое величайшее дело: он увле­кает за собой других людей, чтобы они помогали ему осуществить его план. Если он крупный представитель своего типа, то ему свойственна поэтическая способность вызывать перед глазами других картины увле­кающего очарования и пестрого великолепия, дающие представление о чудесах, которые он намерен совершить: какое благословение предло­женное дело означает для мира, какое благословение для тех, кто будет его' выполнять! Он обещает золотые горы и умеет заставлять верить своим обещаниям. Он возбуждает фантазию, он будит веру (133). И он бу­дит могучие инстинкты, которые он использует для своей выгоды: он раз­жигает прежде всего страсть к игре и заставляет ее себе служить. Нет спе­кулятивного предприятия более или менее крупного масштаба без бир­жевой игры. Игра есть душа, есть пламя, согревающее всю деятельность. "Eh bien, - восклицает Саккар, - без спекуляции (в этом узком смысле) не делались бы дела, моя дорогая. Зачем, к черту, вы требуете, чтобы я вынул из кармана деньги, чтобы я риковал своим имуществом, если вы мне не обещаете какого-нибудь необычайного возмещения, внезапного счастья, которое мне откроет небо. При законной и средней оплате труда, при благоразумном равновесии ежедневных дел жизнь - это пустыня не­вероятной плоскости, это болото, в котором все силы засыпают и чахнут; но дайте внезапно вспыхнуть на горизонте видению, обещайте, что с одним су наживут сто, дайте всем этим сонным душам возможность погони за неЬозможным, покажите им миллионы, которые можно зарабо­тать в два часа, по мне пусть даже с риском сломить себе шею и ноги... и гонка начинается, энергия удесятеряется, давка так велика, что люди, стараясь только для своего собственного благосостояния, создают живые, великие и прекрасные творения..."

Создать настроение - вот лозунг! А что для этого хороши все средства, завоевывающие внимание, любопытство, желание купить, само собою разумеется. Шум становится самоцелью.

И труд спекулянта закончен, цели своей он достиг, когда широкие круги попадают в состояние опьянения, в котором они готовы предоста­вить все средства, нужные ему для осуществления его предприятия.

Чем труднее обозреть план какого-нибудь предприятия, тем сильнее возможные влияния общего характера, тем лучше оно годится для спе­кулянта, тем большие чудеса может совершить спекулятивный дух. От-

сюда большие банковые предприятия, большие заморские предприятия, большие транспортные предприятия (железнодорожное строительство! Суэцкий и Панамский каналы!) были с самого начала особенно приспособ­ленными объектами для проявления спекулятивного духа и остались ими и до сегодняшнего дня.

Купцы

Купцами (в качестве типа предпринимателя) я называю всех тех, кто развил капиталистические предприятия из торговли товарами или день­гами, вначале в области самой товарной и денежной торговли, в которой они расширили мелкие ремесленные промыслы за их первоначальные пределы и превратили их в капиталистические предприятия. Этот слу­чай постепенного, шаг за шагом, расширения, при котором незаметно одна хозяйственная форма переходит в другую, пока в конце концов "количество не переходит в качество", был (несомненно) весьма частым (как он еще и ныне ежедневно встречается). Крупная часть ремесленных "negotiatores" сделалась с течением времени капиталистическими пред­принимателями: это флорентийские торговцы шерстью, английские tradesmen49, французские marchands, еврейские торговцы материями. Ко­нечно, должен был соединиться ряд счастливых обстоятельств, чтобы подобная метаморфоза оказалась возможной. Но это не интересует нас здесь, где нам только нужно установить факт, что метаморфоза эта часто совершалась. Часто, говорю я, не имея возможности ничего привнести, кроме неопределенного чувства, в качестве основания для этого числен­ного определения. В действительности ответ на вопрос "сколько раз?" совершенно не поддается нашей оценке.

Но купцы еще одним путем становились капиталистическими предпри­нимателями: посредством вмешательства в область производства благ. Это один из наиболее важных, быть может, численно наиболее частых случаев, когда промышленные рабочие (ремесленники или также кре­стьяне - производители для собственных нужд) снабжались богатыми людьми ссудами, пока не опускались до положения настоящих наемных рабочих в капиталистическом предприятии: это важнейший случай "за­клада". Мы видели в другом месте (см. выше с. 55 и след.), что кредито­ры, которые снабжали ремесленников наличными средствами, чтобы дать им возможность дальнейшего производства, принадлежали к весьма раз­личным социальным слоям. Настоящими "закладчиками", следователь­но, капиталистическими предпринимателями становились они, однако, по общему правилу только тогда, если уже сами были деловыми людьми. Отчасти, правда, это были более богатые "коллеги", которые поднима­лись до положения работодателей обедневших ремесленников. Приведу только пару ранних примеров. L'Arte della Lana di Pisa запрещает в XVI столетии доверять "рабочему" больше 25 фунтов в городе, больше 50 фунтов в окрестностях. Ни один Lanaielo50 города Пизы не должен устраивать мастерской, где он давал бы ткань за плату (ad pregio), кроме своей собственной.

В цехе шерстостригов в Англии (1537 г.) мы находим две ссуды в 100 и 50, которыми ремесленники побогаче ссужают более бедных. Ряд спор­ных случаев относится к этим ссудам, и из них мы можем усмотреть, что более бедные мастера должны были отрабатывать свой долг (134).

В 1548 г. один английский закон запрещает богатым мастерам кожевен­ных цехов снабжать более бедных кожей; в 1549 и 1550 гг. закон отменя­ется с мотивировкой: без этого невозможно (135).

Во Франции та же картина в то же время: бедные шляпочники в за­висимости от богатых (136).

Но гораздо чаще "закладчиками" ремесленников становились купцы, большей частью посредники. Это встречается так часто, что почти пред­ставляется нормальным и так ослепило взоры историков, что они пробле­му возникновения капиталистических производственных предприятий свели к постепенному "вмешательству торгового капитала" в сферу про­изводства (Мате). Об этом, конечно, и речи быть не может, как эта книга достаточно ясно показывает. Но то, что сказано, часто случалось; то, что торговцы товарами становились руководителями производственных предприятий, не подлежит сомнению. Отрасли промышленности, в кото­рых этот процесс происходил особенно часто, суть следующие.

1. (Прежде всего!) Текстильная промышленность, в которой во всех странах с XIV столетия, наверное, а может быть, уже и раньше члены цеха Calimala, портные, the Clothiers, les marchands drapiers51, что, следователь­но, означает: сукноторговцы (так же как и торговцы шелковым товаром, с одной стороны, торговцы пряжей - с другой) ссужают ремесленников.

2. Горное дело и горнозаводская промышленность, поскольку они не сохранили землевладельческого отпечатка.

3. Торговля галантерейным товаром (делатели Pater-noster'ов52).

4. Портняжество: самое позднее в XVII столетии во всех более крупных городах из торговцев платьем - по большей части еврейских - развились "конфекционеры" (137).

Чьего духа были детьми эти новые люди, которые выползли, чтобы за­воевать мир, мы лучше всего узнаем, если будем наблюдать особенности манеры вести торговлю и основывать предприятия у трех народностей, в которых "купеческий" дух расцвел впервые и в наиболее чистом виде: у флорентийцев, шотландцев и евреев.

Флорентийцы

Поведение флорентийцев резко отличается - по крайней мере начиная приблизительно с XIII столетия - от поведения венецианцев, генуэзцев, а также и пизанцев в Леванте, который имеет наиболее важное значение. В то время как другие города воюют, Флоренция занимается "торгов­лей". Средства могущества тех - это сильное войско, сильный флот. Фло­рентийцы же во время расцвета своей торговли не обладали ни военным флотом, ни даже сколько-нибудь значительным торговым флотом. Свои

товары они грузят на чужие корабли, которые они нанимают, а если они нуждаются в защите, то они берут к себе на службу провансальские или генуэзские галеры. Предпочтительнее всего они обходят опасность: они выбирают пути прямо поперек страны или делают далекие обходы, чтобы не попасться в качестве добычи многочисленным разбойникам в архипе­лаге или кораблям соперничающей нации. Своих успехов у чужих наро­дов они достигают совсем другими способами: 1) деньгами: флорентий­ская товарная торговля с самого начала еще более исклюительно, чем торговля других наций, связана с денежными операциями, и чистые денежные операции составляют с незапамятных времен одну из главных отраслей флорентийской деловой жизни; 2) договорами: Паньини пере­числяет длинный ряд искусно заключенных флорентийцами торговых договоров; 3) знанием дела: знаменитые трактаты Бальдуччи (Печолотти) и Уццано свидетельствуют об этом; они составляли источник, из которо­го купеческий мир того времени черпал свои познания о вещах, важных с точки зрения коммерческой техники и коммерческой географии; Паньини справедливо приводит их "в доказательство опытности наших купцов" (prova della perizia de nostri marchanti). Позади воюющих наций идут они: когда те утомляются, они становятся на их место; когда те благодаря своему грубому поведению лишаются благоволения султанов, они умеют подольститься к могущественным владыкам с помощью де­нежных подарков и обещаний. "Скрытой надеждой флорентийцев было, чтобы Венеция истекла кровью в сепаратной войне с османами. Эта вой­на (1463 г.) не должна была поэтому никоим образом быть возведенной в общее дело Запада; сами флорентийцы, чтобы не быть принужденными принимать в ней участие, в объяснениях, данных папе Пию II, ссылались на то, что им-де невозможно так скоро вызвать из Турции и свои торго­вые галеры и своих купцов..." Между тем они втираются в милость сул­тана, "они сидели в совете султана, они справляли в качестве друзей его победы радостными празднествами, они умели выказать ему свое значе­ние как торговой нации в нужном свете и так полно завоевать его ми­лость и в этом отношении, что не одни только венецианцы, но и генуэзцы в Пере и другие итальянцы в Леванте были полны зависти и раздражения на это. Чтобы только как можно дольше удержать это преобладание, они препятствуют..." и т.д. Когда венецианцы просили их пойти с ними на войну против турок и разорвать свои торговые сношения, синьория объ­явила, "что не может уже как раз остановить экспедиции нынешнего года, так как для нее изготовлено много сукон и закуплено много това­ров" (!). Что подобные воззрения очень хорошо совмещаются при случае с готовностью поступиться личным достоинством (когда того требует дело­вая выгода) - легко понять. Так, мы видим, что флорентийцы на Кипре, где они не принадлежали к привилегированным нациям, чтобы восполь­зоваться предоставленной пизанцам скидкой таможенной пошлины в 2 процента, выдают себя за пизанцев; зато они, конечно, должны были "мириться с тем, что пизанцы налагали на них значительные поборы и вообще обращались с ними унизительно". (Позднее Печолотти, фак­тор (!)53 домов Барди и Перуцци, добивается равного положения с пизан-

цами.) Миролюбивый торговый народ, который в конце концов по сход­ной цене покупает себе еще и гавань, после того как Пиза ему тоже была продана. Это показательное для всего флорентийского характера событие произошло в 1421 г.

Тогда настал благоприятный момент: "Когда даже Томмазо да Кампо-фрегоза в Генуе (которая только что перед тем, как Пиза путем измены попала в руки флорентийцев, силой овладела обеими ее гаванями: Порто Пизано и Ливорно) остро нуждался в деньгах, чтобы обороняться от своих врагов, флорентийцы предложили ему деньги, если он уступит им обе гавани, и 27 июня 1421 г. сделка состоялась за цену в 100 000 фл.". И тогда, впрочем, ничего путного не вышло из судоходства флорентий­цев: около 1500 г. торговые сношения уже снова происходят главным об­разом на чужих судах, а большей частью по сухому пути. Шерстоторговцы и банкиры уже никак не годятся для судоходства. Во всех судоходных предприятиях заложена - и в особенности была заложена в то время -добрая доля разбойничьего духа, а он был чужд характеру флорентий­цев. Это так резко отличает их торговлю от торговли соседних городов. "Если мы бросим взгляд назад на историю флорентийско-египетских взаимоотношений, - заключает, Гейд свое описание, - то от нас не ускользнет тот факт, что конфликты такого рода, как они встречаются у других торговых наций, здесь совершенно не имеют места. Все, как ка­жется, идет гладко".

И как торговля, так и промышленность: знаменитая флорентийская су­конная промышленность, быть может, первая действительно капита­листически организованная промышленность, есть дитя торговли шер­стью, следовательно, порождена чисто купеческим духом.

Общественная жизнь в этом городе - только отражение этого торгаше­ского духа. Как она заставляла страдать своих великих людей, как мучи­ла своих великих художников своим скряжничеством!

И что в этом удивительного, когда власть с XIV столетия попала в руки торговцев шерстью и банкиров. И как бы увенчанием флорентий­ского духа явилось то обстоятельство, что в конце концов государями этой страны стала семья менял.

Шотландцы

Это флорентийцы севера во всем, что касается их торгашества (то, что в духовной структуре шотландца, кроме того, имеются совершенно иные черты, чем у флорентийца, ничем не меняет справедливости этого сравне­ния.) Так же, как возвышение Медичи является, пожалуй, единственным в истории случаем, когда банкиры стали государями страны, так, пожа­луй, только один раз случилось в истории то, что народ за известную сум­му наличных денег продал чужой нации своего короля, как это сделали шотландцы с Карпом. Шотландцы: под этим я разумею "обитателей рав­нин" (lowlander), в то время как "горцы" (Highlander) обладают не только иным, но прямо-таки противоположным душевным строем.

Совершенно так же, как и флорентийцы, они - хотя и омываются мо-

рем - далеки от него: они никогда не были нацией мореплавателей боль­шого масштаба. Около середины XVII столетия (в 1656 г.), когда англий­ская Ост-Индская компания обладала флотом в 15 000 т вместимости (в 1642 г.), в то время как уже в 1628 г. флот Темзы насчитывал 7 "индий­ских" кораблей с 4 200 т, 34 других судна с 7 850 т, крупнейшая шотланд­ская гавань (Лейт) имеет 12 судов с 1 000 т общей вместимости, Глазго имеет 12 судов с 830 т. Денди - 10 с 498 т и т.д. (138). Вплоть до XVIII сто­летия они, в сущности, не имеют никакого собственного флота; до тех пор они ведут свою заморскую торговлю на кораблях, которые они нанимают у англичан (точь-в-точь как флорентийцы).

Их торговля - посредническая торговля. Они посредничают в товаро­обмене между хайлендерами и лондонцами (Денди, Глазго), или же они отправляют пойманную ими самими рыбу, или уголь, или шерстяные материи собственного изготовления (lpaiding) в Ирландию, Голландию, Норвегию, Францию и привозят оттуда домой хмель, зерно, муку, масло, дерево и т.д. Но в их душах тлеет могучий инстинкт наживы, который в течение XVI и XVII столетий скрыт под пеплом неслыханного ханжества и (как мы еще увидим) в конце XVII столетия внезапно вспыхивает пламе­нем и заставляет их стремиться к успешным предприятиям дома и на чужбине.

В каком духе они ведут свои дела, это нам показывает одно изречение шотландской мудрости, которое однажды цитирует Маркс: "Когда вы немного нажили, становится уже легко нажить много; трудность заклю­чается в том, чтобы нажить то немногое".

Это, одним словом, настоящий купеческий дух, это настоящий "дух торгашей", который повсюду просвечивает сквозь их коммерческую дея­тельность. Один хороший наблюдатель однажды метко описал этот шотландско-флорентийский деловой дух в начале прошлого столетия следующим образом (противополагая его духу ирландских деловых людей) (138а):

«Если бы они - ирландцы - могли путем быстрого coup de main54 до­стичь пользования меркантильным богатством, они бы, пожалуй, охотно на него решились; но они не могут усесться на треногих конторских стульчиках и сидеть, нагнувшись над пюпитрами и длинными торговыми книгами, чтобы медленно, по кусочкам добывать себе сокровища. Но это вполне дело шотландца. Его стремление достичь вершины дерева также достаточно пылкое, но его надежды менее сангвиничны, чем упорны, и деятельная выносливость заменяет мгновенный огонь...»55

Ирландец скачет и прыгает, как белка, - шотландец спокойно лезет с сука на сук.

"Эта удивления достойная способность шотландца выдвигаться в тор­говых делах, его исключительная уступчивость по отношению к своим начальникам, постоянная торопливость, с которой он распускает свой парус по всякому ветру, послужили причиной того, что в торговых домах Лондона можно найти не только уйму шотландских клерков, но и шот­ландцев в качестве компаньонов".

Мы видим: в этом изображении можно было бы смело заменить слово "шотландцы" словом "флорентийцы".