Глава двенадцатая

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 

БУРЖУА СТАРОГО СТИЛЯ

До сих пор мы знакомились с элементами, из которых состоит душа капиталистического предпринимателя, когда он стремится к совершенст­ву. Из страсти к наживе и предпринимательского духа, из мещанства и отчетности строится сложная психика буржуа, и эти составные части могут сами опять-таки являться в многочисленных оттенках и находить­ся у одного и того же лица в совершенно различных пропорциях смеше­ния. Мы уже различали вследствие этого разнообразные типы капиталис­тических предпринимателей, которые образуются в ходе развития капи­талистического хозяйства. Мы установили также, что в различных стра­нах развитие капиталистического духа совершается в самых многообраз­ных формах. Мы стоим теперь перед вопросом: существует ли вообще единый капиталистический дух, существует ли буржуа? Это означает, следовательно, могут ли быть найдены в различных типах, которых мы ближайшим образом должны представлять себе и далее существующими, в различных национальных образованиях общие черты, из которых мы можем составить себе картину единого буржуа.

На этот вопрос мы, безусловно, вправе ответить утвердительно, сделав только одно ограничение: если мы будем различать эпохи капиталисти­ческого развития и в них каждый раз характерный для известной эпохи "дух", принадлежащий к этой эпохе по своей природе тип предпринима­теля или буржуа.

Это значит: если мы установим не один тип для всех времен, но каж­дый раз особенный для различных эпох. Насколько я могу теперь усмот­реть, капиталистические предприниматели с начала капиталистического развития и приблизительно до конца XVIII столетия, т.е. в течение той эпохи, которую я назвал раннекапиталистической, при всех различиях в частностях все же во многих отношениях носят единый отпечаток, ко­торый их резко отличает от современного предпринимательского типа. Эту картину буржуа старого стиля я хочу попытаться нарисовать в набросках, прежде чем я укажу, в чем я усматриваю характерные для последнего столетия черты капиталистического духа.

Капиталистическим предпринимателем этот старый буржуа тоже был: нажива была его целью, основание предприятий - его средством; он спе­кулировал и калькулировал; и в конце концов и мещанские добродете­ли овладели его существом (правда, в весьма различной степени). Но что дает ему его своеобразный (ставший нам ныне таким чуждым) облик, это то - если определить в одном предложении "старый стиль", - что во всех его размышлениях и планах, во всех его действиях и бездействиях решающее значение имело благосостояние и несчастье живого человека.

Докапиталистическая руководящая идея еще не утратила своего дейст­вия: omnium rerum mensura homo - мерой всех вещей оставался человек. Точнее, оставалось естественное, полное смысла использование жизни. Сам буржуа широко шагает на своих обеих ногах, он еще не ходит на ру­ках.

Правда, от докапиталистического человека, которого мы встречаем еще в первых зачатках капитализма, когда благородные генуэзские "купцы" строили себе замки или когда сэр Уольтер Рэли отправлялся искать золотую страну, правда, от него до Дефо и Бенджамина Франкли­на сохранились только части. Естественный цельный человек с его здо­ровой инстинктивностью потерпел уже большой ущерб, должен был при­выкнуть к смирительной куртке мещанского благополучия, должен был научиться считать. Его когти подрезаны, его зубы хищного зверя спиле­ны, его рога снабжены кожаными подушечками.

Но все, кто служил капитализму: крупный землевладелец и крупный заморский купец, банкир и спекулянт, мануфактурист и шерстоторговец - все они все-таки не переставали соразмерять свою коммерчес­кую деятельность с требованиями здоровой человечности: для всех их дело осталось только средством к цели жизни; для всех их направле­ние и меру их деятельности определяют их собственные жизненные интересы и интересы других людей, для которых и вместе с которыми они действуют.

Что они так думали, буржуа старого стиля, свидетельствуют прежде всего:

1) (и главным образом) их воззрения на смысл богатства, их внутрен­нее отношение к собственной наживе. Богатство ценится, нажить его - горячо желаемая цель, но оно не должно быть самоцелью; оно должно только служить к тому, чтобы создавать или сохранять жизненные цен­ности. Это звучит со страниц сочинений всех тех, кого мы в течение это­го описания уже часто использовали как свидетелей: от Альберти до Де­фо и Франклина все рассуждения о богатстве настроены на тот же тон.

Как ценно богатство, полагает Альберти, об этом может судить лишь тот, кто однажды был принужден "сказать другому это горькое и глубо­ко ненавистное свободным умам слово: прошу тебя" (206). Богатство должно сделать нас свободными и независимыми, оно должно служить к тому, чтобы привлечь к нам друзей, сделать нас уважаемыми и знамени­тыми (207). Но "то, чего не используют, есть тяжкое бремя" (208).

Достаточно будет, если этим заявлениям из детских лет капитализма я противопоставлю некоторые из последнего периода этой эпохи: можно будет тотчас же усмотреть совпадение. Бенджамин Франклин и его почи­татели высказываются следующим образом:

"Человек, которому бог дал богатство и душу, чтобы его правильно употреблять, получил в этом особенное и превосходное знамение милос­ти".

Следуют наставления хорошо употреблять богатство (209): "Богатство должно путем прилежания и умелости постоянно расти. Ни­когда не должно оставлять его лежать праздным; всегда оно должно умножать имущество своего владельца и повсюду распространять счастье...

Неиспользование богатства в такой же мере противоречит его назна­чению, как и грешит против долга человечности...

Собирать деньги и блага — умно; но употреблять их целесообразно -разумно. Не богатство делает счастливым, а его мудрое употребление: и что бы это дало человеку, если бы он добыл все блага этого света и не был бы честным человеком!" (210).

Богатство дает уважение, доставляет уверенность в себе и добывает средства (!) для многих полезных и почетных предприятий...

Богатство отгоняет заботы, день и ночь гложущие нашу жизнь. Мы радостно смотрим в будущее, если только мы сохраняем при этом спо­койную совесть. Это должно быть основой всякой наживы.

Всегда правильно поступать и делать добро из почтения к богу и из уважения к человечеству - дает охоту ко всякому предприятию. Иметь всегда бога перед глазами и в сердце, вместе с разумной работой, есть начало искусства разбогатеть; ибо как помогла бы вся нажива, если бы мы должны были опасаться того, кто есть господь миров, и какую бы пользу принесли нам деньги, если бы мы не могли радостно обращать взоры к небу" (211).

Эти последние замечания указывают уже на другое воззрение, кото­рое мы также находим общераспространенным у буржуа старого стиля и которое также придает совершенно определенную окраску его приобре­тательской деятельности: воззрение, что только законным образом на­житое богатство дает радость (212).

"Если ты продаешь что-нибудь для наживы, то прислушайся к шепоту твоей совести, удовлетворись умеренной прибылью и не обращай в свою пользу неосведомленности покупателя" (213).

Тут можно, пожалуй, возразить, что столь мудрые поучения легко высказывать. Они выражают, быть может, только воззрения часов спо­койного размышления, они являются, может быть, только голосом совес­ти, который был слышен в спокойствии рабочего кабинета, не заглушал­ся дневным шумом. И поэтому они лишены доказательной силы. Такое возражение я пытался бы обессилить указанием на тот факт, что:

2) их отношение к самой деловой жизни, их поведение как коммер­сантов, характер ведения ими дела, то, что можно было бы назвать их коммерческим стилем, вполне свидетельствует о том же самом духе, которым порождены эти заявления о смысле наживы.

Темп их коммерческой деятельности был еще с развальцей; все их по­ведение - покойным. Еще не было бури в их деятельности.

Мы видели, как Франклин заботился о том, чтобы употреблять свое время как можно полезнее, как он восхвалял прилежание в качестве верховной добродетели. И какой вид имел его рабочий день: целых шесть часов посвящены делу; семь часов он спал; остальное время он употреб­лял на молитву, на чтение, на общественные развлечения. И он был ти­пом стремившегося вверх тогда еще мелкого предпринимателя. Вот не­обычайно поучительный план его распорядка дня, который он набро­сал в связи со своей схемой добродетелей. Так как правило порядка требовало, чтобы каждая часть моей роботы

имела свое, предназначенное для нее, время, то одна страница моей кни-дечки содержала следующий план по часам дня для употребления двадцати четырех часов естественного дня:

Боценские оптовики закрывали на все лето свои дела и жили на даче в Обер-Боцене.

Так же как давали себе отдых в течение дня и в течение года, так и в жизни устраивали себе продолжительные периоды отдыха. Было, пожа­луй, общим обыкновением, что люди, нажившие в торговле и производст­ве скромное состояние, еще в цветущем возрасте удалялись на покой и, если только было возможно, покупали себе за городом имение, чтобы провести закат своей жизни в созерцательном покое. Якоб Фуггер, заяв­ление которого, что "он хочет наживать, пока может", я сам однажды поставил в качестве эпиграфа к описанию генезиса современного капи­тализма как типически-характерное для законченного капиталистичес­кого хозяйственного образа мыслей (каковым оно, несомненно, и явля­ется), далеко опередил свое время. Антон Фуггер и характеризует его как странного чудака вследствие этих воззрений. Он был не "нормаль­ным". Такими, напротив, были те, кто в мешке своего мировоззрения с самого начала принесли идеал рантье.

Через все итальянские книги купцов проходит тоска по спокойной жизни в вилле, немецкий Ренессанс носит ту же черту феодализации ком­мерсантов, и эту черту мы встречаем неизменной в привычках англий­ских купцов в XVIII столетии. Идеал рантье представляется нам здесь, следовательно (мы увидим, что он может иметь еще совершенно другой

смысл, может найти место в совершенно ином причинном ряду), общим признаком раннекапиталистического образа мыслей.

Доказательство того, как исключительно он еще господствовал над английским деловым миром в первой половине XVIII столетия, нам снова дает Дефо своими замечаниями, которыми он сопровождает, оче­видно, общераспространенное обыкновение английских купцов вовремя удаляться на покой (в XLI st. Ch. 5-го издания "The Compi. Engl. Trades­man").

Он полагает: кто нажил 20 000, для того самое время оставить дело. На эти деньги он уже может купить себе совсем не дурное имение, и тем са­мым он войдет в состав джентри. Он только дает этому новоиспеченному джентельмену на дорогу следующие поучения: 1) он должен и в будущем продолжать вести свой экономный образ жизни: из 1000 ренты он должен расходовать самое большое 500, а на сбереженное увеличивать свое состояние; 2) он не должен пускаться в спекуляции и принимать участие в учредительстве: ведь он удалился, чтобы насладиться тем, что он на­жил (retired to enjoy what they had got): зачем же тогда снова ставить это на карту в рискованных предприятиях? Какое другое основание, кроме чистой жадности, может вообще побудить такого человека броситься в новые авантюры? Ведь такому вообще нечего делать, как только быть спокойным, после того как он попал в такое положение в жизни (Such an one... has nothing to do but to be quiet, when the is arrived at this situation in life). Прежде он должен был, правда, чтобы нажить свое состояние, быть прилежным и деятельным; теперь же ему нечего делать, как только принять решение быть ленивым и бездеятельным (to determine to be in­dolent and inactive). Государственные ренты и землевладение - единст­венно правильное помещение для его сбережений.

Если же буржуа старого стиля работали, то самое ведение дела было такого рода, чтобы заключалось возможно меньшее количество деловых актов. Незначительному экстенсивному развитию коммерческой дея­тельности соответствовало такое же незначительное интенсивное разви­тие. Показательным для духа, в котором вели дела, мне представляется то обстоятельство, что вся прежняя хозяйственная мудрость заключалась в том, чтобы достичь возможно более высоких цен, чтобы с возможно меньшим оборотом получить высокую прибыль: малый оборот - большая польза, вот деловой принцип предпринимателей того времени. Не только мелких, полуремесленных производителей - нет, даже вполне крупных при­обретательских обществ. Принципом голланлеко-ост-индской компании, например, было вести "малые дела с большой пользой". Отсюда ее поли­тика: истреблять деревья пряностей, сжигать богатые урожаи и т.д. Это делалось и для того, чтобы не предоставлять бедному населению вредно­го потребления колониальных товаров.

Имели в виду главным образом сбыт богатым, а он всегда удобнее, чем сбыт широкой массе (214). Отражением этого воззрения была теория писателей-экономистов, которые (как и везде) в течение всего XVII и XVIII в. были защитниками высоких цен (215). Внешним выражением этого внутреннего покоя и размеренности была

полная достоинства поступь, был несколько напыщенный и педантичес­кий вид буржуа старого стиля. Мы с трудом можем представить себе то­ропливого человека в длинном меховом плаще Ренессанса или в панта­лонах до колен и парике последующих столетий. И достойные доверия современники так и изображают нам делового человека как мерно шагающего человека, который никогда не торопится именно потому, что он что-нибудь делает. Мессер Альберти, сам очень занятой человек, обыч­но говаривал, что он никогда еще не видал прилежного человека идущим иначе как медленно, - узнаем мы из Флоренции XV столетия (216). И хо­роший свидетель сообщает нам о промышленном городе Лионе в XVIII столетии: "Здесь в Лионе ходят спокойным шагом, потому что (!) все заняты, тогда как в Париже все бегут, потому что ходят праздно" (217). Мы видим живыми пред собой крупных купцов Глазго в XVIII в. "в красных кафтанах, треуголках и напудренных париках, шагающих взад и вперед по Планистенам, единственному кусочку мостовой в тог­дашнем Глазго, покрывавшему 300 или 400 м улицы перед домом город­ского совета, - с достоинством беседуя друг с другом и высокомерно ки­вая простому народу, являвшемуся свидетельствовать им свое почте­ние" (218).

3) отношение к конкуренции и к "клиентеле" соответствует характе­ру ведения дела: ведь главным образом хотят иметь покой; этот "стати­ческий принцип", исключительно господствовавший над всей докапита­листической хозяйственной жизнью, занимает и в строении раннекапи­талистического духа все еще значительное место. "Клиентела" имеет еще значение огороженного округа, который отведен отдельному коммерсан­ту, подобно территории в заморской стране, которая предоставлена торго­вой компании как отграниченная область для исключительной эксплуа­тации.

Как раз об этой особенности раннекапиталистического хозяйственно­го образа мыслей я недавно подробно высказался в другой связи (219) и могу поэтому ограничиться здесь немногими указаниями. Я хочу только указать на некоторые важные деловые принципы и деловые воззрения, которые должны были явиться следствием статически мыслимой орга­низации хозяйства и которые в действительности и господствовали над кругом идей буржуа старого стиля.

Строжайше воспрещена была всякая "ловля клиентов": считалось "нехристианским", безнравственным отбивать у своих соседей покупа­телей. Среди "Правил для купцов, торгующих товарами" есть одно, гла­сящее: "Не отвращай ни от кого его клиентов или купца ни устно, ни письменно и не делай также другому того, чего ты не хочешь, чтобы с тобою случилось". Этот принцип и предписывают строжайше каждый раз снова купеческие уставы. "Майнцский Полицейский Устав" (18-й пункт) гласит, что "никто не должен отвращать другого от покупки или более высокой надбавкой удорожать ему товар под страхом потери купленно­го товара; никто (не должен) вмешиваться в торговлю другого или вести свою собственную так широко, что другие граждане от этого разоряются". Саксонские торговые уставы 1672, 1682, 1692 гг. постановляют в пункте

18-м: "Никакой торговец не должен отзывать у другого его покупателей от его лавок или торговых заведений, ни удерживать от покупки кивка­ми или другими жестами и знаками, а тем более требовать с покупателей уплаты за лавки или склады другого, хотя бы они находились по отно­шению к нему в долговом обязательстве" (220).

Совершенно последовательно тогда были запрещены, каждая в отдель­ности и все вместе, те уловки, которые стремились к тому, чтобы увлечь свою клиентелу.

Еще в глубь XIX столетия у важнейших торговых домов остается от­вращение даже по отношению к простым деловым объявлениям: так, нам, например, известно как раз о нью-йорских фирмах, что они ощущали это отвращение еще в середине XIX столетия (221).

Но безусловно предосудительной считалась еще долгое время, в течение которого деловое объявление уже существовало, коммерческая реклама, т.е. восхваление, указание на особые преимущества, которыми одно предприятие якобы, по его же словам, обладает по сравнению с дру­гими. Как высшую же степень коммерческого неприличия рассматрива­ли объявление, что берут более дешевые цены, нежели конкурент.

"Сбивание цены" ("the underselling") считалось во всяком виде неприс­тойным: "Продавать во вред своему согражданину и чрезмерно выбрасы­вать товар не приносит успеха".

Но прямо-таки грязной уловкой считалось публичное указание на него. В пятом издании "The Complete English Tradesman" находится при­мечание издателей следующего содержания: "С тех пор как писал наш автор (Дефо умер в 1731 г.), дурной обычай сбивания цены развился до такого бесстыдства (this underselling practice is grown to such a shameful height), что известные лица публично объявляют, что они отдают свои товары дешевле остального купечества (that particular persons pablickly advertise that they undersell the rest of the trade)".

Особенно ценным документом обладаем мы относительно Франции, даже из второй половины XVIII в., из которого со всею очевидностью явствует, каким неслыханным делом еще было сбивание цен и публич­ное оповещение о нем в то время даже в Париже. В нем (в одном ордонан­се 1761 г.) значится, что подобные манипуляции должны рассматриваться только как последний отчаянный поступок несолидного коммерсанта. Ордонанс строжайше запрещает всем оптовым и розничным купцам в Па­риже и его предместьях "бегать одному за другим", чтобы доставлять сбыт своим товарам, в особенности же раздавать листки, на которых указаны их товары.

Но и другие способы обогащаться за счет других хозяйств, нарушать круг действий других хозяйствующих субъектов, чтобы доставить себе выгоду, считались предосудительными. Автор "Совершенного английско­го коммерсанта" высказывает о нецелесообразности и непозволительнос-ти подобной гибельной конкуренции следующие замечания, которые яв­ляются чрезвычайно поучительными для познания хозяйственных прин­ципов того времени и опять-таки дают нам ясное доказательство того, что все находилось еще в путах статических и, если хотите, традиционалисти-

ческих воззрений. Мы должны постоянно помнить, что автор знаменитой книги о коммерсанте был вполне передовым деловым человеком и в иных отношениях мыслил в безусловно капиталистическом духе.

Случай, который он нам приводит, заключается в следующем (222): в сбыте уильтширского сукна лавочнику в Нортсгемптоне принимают участие следующие лица:

1) извозчик, везущий сукна из Уорминстера в Лондон;

2) м-р А., комиссионер или фактор, предлагающий сукна на продажу в Блэкуэлль-Голле;

3) м-р В., the woolen-draper64, оптовик, который продает их м-ру С., владельцу лавки в Нортсгемптоне;

4) нортсгемптонский извозчик, привозящий их в Нортсгемптон. И вот есть некий Mr. F.G., другой розничный торговец в Нортсгемпто­не, богатый человек (an over-grown tradesman), имеющий больше денег, чем его соседи, и вследствие этого не нуждающийся в кредите. Он разуз­нает, где производятся сукна, и завязывает с уорминстерским суконным фабрикантом непосредственные сношения. Он покупает товар у произво­дителя и доставляет его на собственных вьючных животных непосредст­венно в Нортсгемптон. И так как он, возможно, платит наличными, су­конный фабрикант уступает ему сукна на пенни за локоть дешевле, чем он их продавал лондонскому оптовику.

Какие же будут последствия этого действия? Богатый сукноторговец в Нортсгемптоне получит следующие выгоды.

Он сберегает на издержках транспорта. Правда, он должен будет заплатить за перевозку из Уорминстера в Нортсгемптон несколько более, потому что путь дальше, чем в Лондон, и пролегает в стороне от обычно­го маршрута; но так как он, возможно, выписывает три-четыре вьюка за один раз, то он вернет обратно эту потерю. Если же он еще нагрузит лошадей шерстью, которую он поставит уорминстерскому суконному фабриканту, то перевозка сукон ему ничего не будет стоить. Он получит, таким образом, сукна в свою лавку на 2/6 дешевле, чем его сосед; и, про­давая их дешевле на эту цену D.E. Esg'y и остальным клиентам, он пере­тянет всех их от своего более бедного конкурента, который сможет продавать уже только таким клиентам, которые, возможно, задолжали ему по счетам и должны покупать у него, так как нуждаются в его день­гах.

Но это еще не все: из-за этого м-ра F.G. из Нортсгемптона, который те­перь покупает непосредственно у производителя, совершенно исклю­чаются уорминстерский извозчик, нортсгемптонский извозчик и м-р А., фактор из Блэкуэлль-Голля; а м-р В., суконщик-оптовик, имеющий большую семью и платящий высокую наемную плату, разоряется, так как теряет торговое посредничество. Таким образом, русло торговли отводит­ся в сторону; течение отрезывается, и все семьи, жившие ранее от тор­говли, лишаются куска хлеба и бродят по свету, чтобы искать своего про­питания где-нибудь в другом месте и, быть может, совсем не найти его.

И какова выгода, которая получается из всей этой грабительской сис­темы? Исключительно одна: обогащение жадного (covetous) человека, а

также и то, что господин Д.Е. из Нортегемптоншира покупает материю для своего платья на столько-то дешевле за локоть: совершенно не имею­щая значения для него выгода, которую он вовсе не чрезмерно высоко ценит и которая, несомненно, не стоит ни в каком соотношении к ранам, понесенным торговлей.

Это значит, заканчивает наш свидетель свое изображение, уничтожать циркуляцию товаров; это значит вести торговлю руками немногих (this is managing trade with a few hands), и если такого рода практика, так как она, по всей видимости, начала прививаться, станет всеобщей, то мил­лион людей в Англии, находящих теперь себе хорошее содержание в тор­говле, лишится занятий, и семьи их со временем должны будут пойти просить милостыню.

Эти фразы, кажется мне, говорят за целые тома. Каким непонятным должен представляться этот ход мыслей современному коммерсанту!

За производителем и торговцем не забывался, однако, и потребитель. В известном смысле он оставался даже главным лицом, так как еще не вполне исчезло из мира воззрение, что производство благ и торговля бла­гами, в конце концов, существуют для потребления благ, чтобы улуч­шать его.

Естественная ориентация, как бы это можно было назвать, господство­вала еще и здесь: добывание потребительных благ все еще составляет цель всей хозяйственной деятельности, содержанием ее еще не сделалось чистое товарное производство. Вследствие этого в течение всей раннека-питалистической эпохи все еще ясно проявляется стремление изготов­лять хорошие товары; товары, являющиеся тем, чем они кажутся, следо­вательно, также подлинные товары. Этим стремлением одушевлены все те бесчисленные регламентации производства товаров, которые напол­няют именно XVII и XVIII столетия, как никогда раньше. Одно уж то по­казательно, что государство взяло теперь в свои руки контроль и в своих учреждениях подвергало товары правительственному осмотру.

Тут могут, правда, сказать, что эта забота государства о доброкачест­венности товара есть как раз доказательство того, что хозяйственный образ мыслей эпохи не был более направлен на изготовление хороших потребительных благ. Но это возражение было бы необоснован.ю. Госу­дарственный контроль должен был ведь сделать невозможным проступ­ки отдельных немногих бессовестных производителей. В общем еще су­ществовало намерение доставлять доброкачественные и неподдельные товары — намерение, свойственное всякому настоящему ремеслу и частью перенятое и раннекапиталистической промышленностью.

Как медленно пробился чисто капиталистический принцип, что мено­вая ценность товаров одна имеет решающее значение для предпринима­теля, что, следовательно, капиталисту безразлично качество потреби­тельных благ, это мы можем, например, усмотреть из борьбы мнений, ко­торая по этому поводу происходила в Англии еще в течение XVIII столе­тия. Несомненно, Джоз. Чайльд находился в противоречии с огромным большинством своих современников и, пожалуй, также и своих товари­щей по профессии, как и во многих других отношениях, когда он защи-

щал ту точку зрения, что следует предоставить усмотрению предприни­мателя, какого сорта товары и какого качества он пожелает вывезти на рынок. Каким странным представляется нам это ныне, когда Чайльд еще борется за право фабриканта на производство дрянного товара! "Если мы, - восклицает он (223), - хотим завоевать мировой рынок, мы долж­ны подражать голландцам, которые производят самый дурной товар так же, как и самый лучший, чтобы быть в состоянии удовлетворять всем рынкам и всем вкусам".

Наконец, мне представляется показательным для духа, наполнявше­го буржуа старого стиля:

4) его отношение к технике. И здесь, как и везде, возвращается та же мысль: прогресс в технике желателен только тогда, когда он не разру­шает человеческого счастья. Та пара пфеннигов, на которую он, быть мо­жет, удешевляет продукт, не стоит тех слез, которые он причиняет семь­ям сделавшихся благодаря ему безработными рабочих. Значит, и здесь в центре интереса стоит человек, который на этот раз является даже "толь­ко" наемным рабочим. Но и о нем думали прежде, хотя, быть может, и по эгоистическим основаниям.

Мы обладаем массой свидетельств, из которых явствует с полной оче­видностью, что сильное отвращение возбуждало как раз введение "сбе­регающих труд" машин. Я приведу пару особенно поучительных случаев, в которых проявляется это отвращение.

Во второй год правления Елизаветы (английской) один венецианский "изобретатель" (одно из тех типических явлений, с которыми мы уже познакомились) представляет старшинам цеха суконщиков (в котором, од­нако, в то время уже сидели главным образом капиталистические "зак­ладчики") сберегающую труд машину для валяния широких сукон. По зрелом обсуждении старшины приходят к отрицательному ответу: маши­на лишила бы многочисленных рабочих куска хлеба (224).

До 1684 г. во Франции был воспрещен чулочный ткацкий станок (так­же и в уже капиталистически организованных промышленных заведени­ях) преимущественно из опасения, что он может уменьшить бедным лю­дям их заработок (225).

Даже такой профессиональный прожектор и "изобретатель", как Йог. Иоах. Бехер, полагает (226): "Хотя я не посоветую изобретать instrurnenta, чтобы обходиться без людей или сокращать им их пропитание, но все же я не отсоветую употреблять instrumenta, которые выгодны или полезны, и притом в таких местностях, где много работы и где нелегко получить ремесленников".

Кольбер видит в изобретателе сберегающих работу машин "врага тру­да"; Фридрих II заявляет: "Затем вовсе не является моим намерением, чтобы прядильная машина получила всеобщее употребление... Тогда очень большое количество людей, до сих пор кормившихся от прядения, лишились бы куска хлеба; это совершенно не может быть допущено" (22ба).

Что человек такого возвышенного образа мыслей и такого тонкого вкуса, как Монтескье, был предубежден против всякого технического

прогресса - он не считал безоговорочным благом употребление машин и даже водяных мельниц! (227), - не изумит нас.

Но даже такой истый business-man, как Постпетсуэйт, высказывается еще весьма сдержанно относительно новых изобретений (228). Сберегаю­щие труд машины в государствах без внешней торговли, во всяком слу­чае, гибельны; даже торговые государства должны были бы допускать только определенные машины и запретить все те, которые изготовляют блага для потребления внутри страны: "то, что мы выигрываем в быстро­те выполнения, мы теряем в силе" (what we gain in expedition, we lose in strength).

To, как мы видим, древняя идея пропитания, то традиционализм, то этические соображения, но всегда это что-нибудь стесняющее свободный расцвет инстинкта наживы, предпринимательского духа и экономичес­кого рационализма.

Это должно было теперь измениться приблизительно с началом XIX столетия; медленно и постепенно сначала, потом быстро и внезапно. Эти изменения капиталистического духа в наше время мы проследим в следующей главе.