3. Колонизация заморских стран

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 

Народные движения, созданные эмиграцией из Европы в течение пос­ледних двух столетий, превосходят по размерам и распространению до сих рассматривавшиеся массовые переселения в огромной степени. Уже к концу XVIII в. число людей, навсегда покинувших Европу, чтобы искать своего счастья в Новом Свете, достигает двухсот тысяч человек: одна только немецкая эмиграция XVIII столетия оценивается Каппом в 80-100 000. Но главный поток течет только начиная с 30-х годов: с 1820-1870 гг., по американской иммиграционной статистике, всего эмигрирова­ло в Соединенные Штаты 7 553 865 лиц. Этот итог распределяется по странам происхождения таким образом, что Великобритания и Германия вместе составляют около двух третей общего числа (3 857 850 и 2 368 483), тогда как на далеком расстоянии следует Франция (245 812), Швеция и Норвегия (153 928) и Китай (109 502), а остальные страны не достигают ста тысяч. В последующие десятилетия эмиграция в Соединенные Штаты еще усилилась: она составила с 1871-1900 гг. приблизительно 12 млн, так что мы можем обозначить число переселившихся в течение XIX в. из Европы в Соединенные Штаты круглой цифрой в 20 млн человек (397).

Как известно, за последнее поколение национальные состав эмигрант­ской массы коренным образом изменился: основное ядро составляют более не великобританцы и немцы, а итальянцы, славяне и евреи. Для разбираемой здесь проблемы эта новая эмиграция значения не имеет.

Остается теперь выяснить здесь, что "дух", которым исполнены обита­тели Нового Света (его мы можем считать показательным для всех ос­тальных областей колонизации), есть ярко выраженный капиталистичес­кий дух, так как я уже констатировал то, что, в сущности, знает каждый читатель, что американцы являются представителями этого духа в его высшей пока что законченности. Я замечу только еще, что душевный строй американского экономического человека является нам в его тепе­решнем виде уже в то время, когда в Европе еще сильно преобладал дух раннего капитализма. Все сообщения из третьего, четвертого и пятого десятилетий XIX в., целой уймой которых мы обладаем из самых досто­верных источников (Токвиль! Шевалье! Фр. Леже!) (398), согласно рисуют нам образ американца того времени в таких красках, что мы едва ли можем провести принципиальную разницу между хозяйственным обра­зом мыслей тогда и теперь: первенство приобретательских интересов -бессмысленный труд - безусловная, безграничная, беспощадная нажи­ва - величайший экономический рационализм: характерные черты высо-кокапиталистического духа, которые нам теперь достаточно знакомы, встречаются уже в образе американца перед гражданской войной.

---------------------------------

Если мы, таким образом, наблюдаем, что иноземец - пришелец -проявляет особенно ярко выраженный капиталистический дух, безраз­лично, в каком месте:, в старых ли культурных государствах Европы или в новых поселениях; безразлично до известной степени, какой религии и национальности, ибо мы видим, что евреи и европейцы, протестанты и

католики проявляют одинаковый дух, когда они являются иноземцами (французы в Лузиане в середине XIX столетия ни в чем не уступали анг­лосаксам штатов Новой Англии (399)), то мы должны прийти к предполо­жению, что это социальное обстоятельство - переселение или перемена родины - как таковое является основанием для более сильного разви­тия капиталистического духа. И отсюда возникает для нас задача объяс­нить переселение (в здесь описанном смысле) как источник этого духа.

Мне кажется, что гораздо легче объяснить влияние, оказываемое пе­реселениями, если дать себе отчет в процессах, ведущих к переселению. Тогда тотчас же становится заметным, что при всякой подобной перемене места дело идет о процессе отбора, в котором те или иные капиталисти­ческие разновидности переходят к эмиграци. Капиталистические разно­видности, т.е. либо уже развитые в капиталистических хозяйствующих субъектов, либо наиболее предрасположенные к тому (обладающие соответствующими задатками) личности. Те индивидуумы, которые ре­шаются на эмиграцию, являются - в особенности или, быть может, только в прежние времена, когда всякая перемена места и особенно всякое переселение в колонию еще было смелым предприятием, - наиболее энергичными, с сильной волей, наиболее отважными, хладнокровными, более всего расчетливыми, менее всего сентиментальными натурами; безразлично, решаются ли они на переселение вследствие религиозного или политического гнета или из стремления к наживе. Именно гнет на ро­дине, как мы уже могли констатировать, есть лучшая подготовительная школа к капиталистическому развитию. Посредством же эмиграции из этих угнетаемых опять-таки отбираются те, которым надоело путем прис­посабливания и унижения сохранять свое существование в родной стра­не. Что и в отношении их происходит "отбор" наиболее годных (в разу­меемом здесь смысле), мы усматриваем уже из того факта, что значитель­ная часть преследуемых по религиозным или политическим основаниям не решается эмигрировать, а старается лучше приспособиться дома: большая часть гугенотов (четыре пятых) осталась во Франции, равным образом много евреев оставалось на востоке в течение столетий,. пока не двинулось опять с места.

Быть может, можно также констатировать, что в общем те племена, в которых капиталистические разновидности сильно представлены, и сос­тавляют настоящие странствующие народы: этруски (ломбарды), евреи, шотландцы, другие германские племена (из которых образовывались во Франции гугеноты), алеманы (швейцарцы) и т.д.

Само собой разумеется, что высоко развитые еще до эмиграции капи­талистические типы, отравляясь в чужие страны, одним своим распрост­ранением мощно способствуют (экстенсивному) развитию капиталисти­ческого духа; каждый такой эмигрант действует там, куда он попадает, как бродило на окружающую среду. Тогда как, с другой стороны, те Страны, которые утрачивают этих капиталистически предрасположенных индивидуумов, по необходимости должны ощутить ослабление капита­листического напряжения: Испания и Франция! Но то, что нас прежде всего интересует, - это вопрос, способствует ли

и чем пребывание на новой родине - "чужбина" как таковая - расцвету и усилению капиталистического духа.

Если сводить это, без сомнения, имеющее место влияние к одной су­щественной причине, то можно сказать: переселение развивает капита­листический дух путем ломки всех старых жизненных навыков и жиз­ненных отношений, которая является его следствием. Действительно, нетрудно свести те душевные процессы, которые мы наблюдаем у чуже­земца, к одному этому решающему факту; к тому факту, следовательно, что для него родня, земля, народ, государство, в которых он до тех пор был заключен своим существом, перестали быть действительностью.

Если мы видим, что приобретательские интересы получают у него преобладание, то мы тотчас же должны понять, что это совершенно не может быть иначе, так как деятельность в других профессиях для ино­земца невозможна: в старом культурном государстве он исключен из участия в общественной жизни, колониальная страна вообще еще не имеет других профессий. И всякое уютное существование невозможно на чужбине: чужбина пуста. Она как бы лишена души для пришельца. Ок­ружающее не имеет для него никакого значения. Самое большее, он может использовать его как средство к цели - приобретательству. Этот факт представляется мне имеющим большое значение для выработки психики, стремящейся только к приобретению. Это в особенности дейст­вительно в отношении нового поселения на колониальной почве. "Наши ручьи и реки вертят мельничные колеса и сплавляют плоты в долины, как и шотландские; но никакая баллада, никакая самая простая песня не напоминает нам о том, что мужчины и женщины и на ее бегерах находи­ли друг друга, любили, расставались, что под каждой крышей в ее доли­нах переживались радость и горе жизни" (400) - эта жалоба американца раннего времени ясно выражает, что я имею в виду. Это наблюдение, что единственное отношение янки к окружающему есть отношение чисто практической оценки с точки зрения полезности (или по крайней мере было таким прежде), уже часто делалось, особенно теми, которые посеща­ли Америку в начале XIX столетия.

Они не смотрят на землю, говорит один, "как на мать людей, на очаг богов, на могилы отцов, но только как на орудие обогащения". Для янки, говорит Шевалье, не существует поэзии мест и материальных пред­метов, которой они ограждаются от торговли. Колокольня его деревни для него как всякая другая колокольня; самую новую, лучше выкрашен­ную он считает самой красивой. В водопаде он видит только водную силу для движения машины. Лёгер уверяет, что обычный возглас американ­цев, когда они в первый раз видят Ниагарский водопад, это: "О всемогу­щая водная сила!" И их высшая похвала сводится к тому, что он стоит наравне со всеми остальными водопадами на земле по двигательной си­ле.

Для переселенца - это в одинаковой мере действительно как для эмигранта, так и для колониста — не существует прошлого, нет для него и настоящего. Для него существует только будущее. И раз уже деньги поставлены в центр интересов, то представляется почти само собою разумоющимся, что для него единственный смысл сохраняет нажива денег как средство, с помощью которого он хочет построить себе будущее. На­живать деньги он может только путем расширения своей предпринима­тельской деятельности. И так как он является отборно годным, отваж­ным, то его безграничное влечение к наживе немедленно перейдет в неутомимую предпринимательскую деятельность. И эта последняя, таким образом, также непосредственно вытекает из отсутствия ценности у настоящего, переоценки будущего. Ведь и ныне основной чертой аме­риканской культуры является ее незаконченность, ее творимое станов­ление: все устремлено в будущее.

"И он не знает, как

Овладеть всеми сокровищами.

Счастье и горе становится фантазией.

Он голодает среди изобилия;

Будь то наслаждение, будь то мука -

Он откладывает все на следующий день,

Знает только будущее

И так никогда не кончает".

Иноземец не ограничен никакими рамками в развитии своего предпри­нимательского духа, никакими личными отношениями: в своем кругу, с которым он вступает в деловые отношения, он встречает опять только чужих. А как мы уже констатировали, приносящие выгоду дела вначале вообще совершались лишь между чужими, тогда как своему собрату по­могали; взаймы за проценты дают только чужому, говорит еще Анто-нио Шейлоку, так как только с чужого можно беспощадно требовать назад проценты и капитальную сумму, когда он их не уплачивает. Пра­вом иноземцев было, как мы видели, еврейское право свободной торгов­ли и промышленной свободы. Только "беспощадность", которую прояв­ляют к чужим, могла придать капиталистическому духу его современ­ный характер.

Но и никакие вещественные рамки не поставлены предприниматель­скому духу на чужбине. Никакой традиции! Никакого старого дела! Все должно быть вновь создано, как бы из ничего. Никакой связи с местом: на чужбине всякое место одинаково безразлично или, раз выбранное, его легко меняют на другое, когда оно дает больше шансов наживы. Это опять в особенности действительно в отношении поселений в колониаль­ных землях. "Если кто раз из-за наживы предпринял это необычайно рискованное дело: покинул свое отечество и переехал через океан... все, что принадлежит ему, поставил на карту; ну, тогда он из-за новой спекуляции сравнительно легко предпримет и новое переселение" (Рошер).

Вследствие этого мы уже рано встречаемся у американцев с этой лихо­радочной страстью к новообразованиям: "Если движение и быстрая смена ощущений и мыслей составляют жизнь, то здесь живут стократно. Все -круговорот, все - подвижность, вибрирующая живость. Попытка сменяет попытку, предприятие - предприятие" (Шевалье).

Эта лихорадочная тяга к предпринимательству испаряется в сильную страсть к спекуляции. И ее же констатируют в Америке прежние наблю­датели: "Все спекулируют, и спекулируют на всем; но не на тюльпанах, а на хлопке, на землях, на банках и на железных дорогах".

Из всего этого должна с необходимостью вытекать одна черта, которая присуща всей деятельности чужеземца, опять-таки будь он капиталист или эмигрант: это - решимость к законченной выработке экономико-тех­нического рационализма. Он должен его проводить, потому что нужда или свойственная ему жажда будущего его к тому принуждают; он может легче применять его, потому что на его пути не стоит препятствием ни­какая традиция. Таким образом получает естественное объяснение тот факт, наблюдавшийся нами, что эмигранты в Европе становились двига­телями коммерческого и индустриального прогресса, куда бы они ни попадали. Отсюда же не меньшей непринужденностью объясняется из­вестное явление, что нигде новые технические изобретения не получали такого решительного применения, как в Америке: постройка железных дорог, развитие машинизма двигалось вперед в Соединенных Штатах быстрее и шире, чем где бы то ни было еще. Совершенно верно указывает Фогельштейн на то, что только особенный характер этого развития может быть объяснен колониальными условиями страны: дальность расстояний! дороговизна рабочей силы! - но что воля к прогрессу может быть выве­дена из одной только заранее наличной духовной потенции. Этот душев­ный строй, который хочет прогресса, должен хотеть его, и присущ чуже­земцу, "знающему одно лишь будущее" и не связанному никакими цепями с традиционными методами.

Излишне говорить, что не одна только чужбина может вызывать та­кие последствия: если я негра посажу на чужбину, он не будет строить железных дорог и изобретать сберегающие труд машины. И здесь также необходимым условием является известное предрасположение крови, и здесь участвуют многочисленные иные силы: отбор из старых наций дает, как мы видели, нужные типы. Без работы нравственных сил и воздейст­вие остальной обстановки было бы безуспешным. Всему этому учит ведь именно настоящее исследование. Но оно показывает также, я надеюсь, что переселения послужили весьма важным поводом для развития капи­талистического духа, именно для его переработки в высококапиталисти-ческую форму. Но что этих источников, из которых проистек дух совре­менного экономического человека, существует еще больше, выяснить это составит задачу следующих глав.