4. Когерентность современных социологических теорий

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 
153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 
170 171 172 173 174 175 176 177 

Итак, западная теоретическая социология, как мы могли убедиться, развивается в рамках двух основных парадигм — макросо-циологической и микросоциологической. В обоих случаях мы наблю-

дали как доведение внутренней логики парадигмы до экстремальных пределов (например, в случае этнометодологии), так и поиски компромиссных решений — иногда более, иногда менее успешны.

В последнее десятилетие наиболее четко обозначилась общая тенденция к конвергенции противостоящих ранее друг другу парадигм, иначе говоря — к переходу от многовариантного к монопарадигматическому статусу социологической науки, от теоретического плюрализма к теоретическому монизму. Идея когерентности социологических теорий исходит из гипотетической возможности объединения структурных теорий и теорий социального действия в интегративную социологическую теорию.

Попытки раздвинуть рамки бихевиористского «догматизма» и выйти на социетальный уровень исследования мы могли наблюдать, например, в теории социального обмена П. Влау. Аналогичные встречные попытки имели место у структурных функционалистов (Т. Парсонс, Р. Мертон и др.). Особенно заметна эта тенденция макро-микроинтеграции у социологов более молодого поколения (Дж. Александер, Э. Гидденс, Р. Коллинз, К. Нор-Цетина, М. Хечтер), отвергающих макроэкстремизм структурных функционалистов и структуралистов и микроэкстремизм бихевиористов, феноменологов, этнометодологов. Эта тенденция обещает стать, по замечанию Р. Коллинза, областью значительного продвижения в ближайшем будущем [32, р. 1350]. С. Эйзенштадт и X. Хелле еще более категоричны: «Конфронтация между макро- и микротеорией принадлежат прошлому» [44, с. 3].

Тенденция интегративного понимания макро- и микроуровней социальной реальности проявились в 80-х годах в теории «структурации» Э. Гидденса [55], в идеях «интеграции теории действия и теории систем» Ю. Хабермаса [57, с. 343], интеграции социального действия и социального порядка Дж. Александера [11], «микрооснования явлений макроуровня» Р. Коллинза [34], «интеграции рационального выбора с более макросоциологическими проблемами» М. Хечтера [58, с. 59], интегративного подхода к социальному действию и поведению систем Дж. Коулмена [31], «взаимоотношения между действующими субъектами и социальными отношениями» Б. Хиндеса [60], «интегративного обмена» Р. Эмерсона [47], «структурной теории действия» Р. Берта [28], «методологического индивидуализма» Р. Вудона [26] и ряде других.

Наличие феномена когерентности микро- и макротеорий, микро- и макроуровней социальной реальности не означает, что проблема противостояния этих уровней полностью снята.

Перечисленные теории обосновывают когерентность микро- и макроуровней социальной реальности, идею интеграции микро- и макротеорий с весьма различных концептуальных позиций. Представители различных социологических школ акцентируют либо микро-, либо макроуровни, т. е. отдают известную дань микроили макроэкстремизму. Но, несмотря на это, анализ теоретических работ, опубликованных в 80-е годы, позволяет предположить, что проблема микро-макроинтеграции играет важную роль в современной социологической литературе, и ее решение, возможно, будет означать переход к качественно новому уровню социологического мышления.

Основным тезисом теории струюпурации Э. Гидденса является утверждение, что каждое исследование в социальных науках или истории имеет дело с взаимосвязью действия и структуры. (При этом неважно, структура ли определяет действие, или наоборот.)

Гидденс считает, что само различение микро- и макроуровней «не особенно полезно», что лучшим примером «интегративной социологической парадигмы» являются работы К.Маркса. Основной сферой исследования социальных наук, утверждает он, является не опыт индивидуального субъекта, не какая бы то ни было форма социальной тотальности, а «социальный опыт; упорядоченный во времени и пространстве» [55, с. 2].

Отправной точкой в теории Гидденса является человеческая деятельность, которую он рассматривает как «рекурсивную». «Это означает, что деятельность не привносится в бытие социальными субъектами, а непрерывно воссоздается ими с помощью тех же средств, которыми они выражают себя как деятельные субъекты. В процессе самой этой деятельности и через нее субъекты производят условия, которые делают эту деятельность возможной» [55, с. 2]. Онтологическим основанием концепции является не сознание («конструирование социальной реальности») и не социальная структура, а диалектическая взаимосвязь между деятельностью и обстоятельствами, в которых эта деятельность осуществляется во времени и пространстве. Человек как деятель является не просто осознающим себя, а еще и регулирующим непрерывный поток социальных действий и обстоятельств. Он способен к рационализации или к выработке стереотипов, посредством которых поддерживается непрерывное понимание им причин своей деятельности.

' Рационализацию действия Гидденс сопоставляет с его мотивацией: мотивация включает желание субъекта, побуждающее к действию, она в большей степени, чем рационализация, является стимулом, притом стимулом многоаспектным, более того — всеобъемлющим; но она часто не осознанна, хотя значима в социальном поведении.

Гидденса интересуют структура и функции сознания действующего субъекта. Он различает дискурсивное (способность облекать мысли в слова) и практическое (способность облекать мысли в действия) сознание. Последнее играет в теории структурации более важную роль, что сближает ее с микротеориями (символический интеракционизм, феноменологическая социология). Подчеркивая акциональный характер действия (действие не намерение, а

то, что стало реальным событием), Гидденс связывает действие с властью, т. е. со способностью субъекта сделать выбор и изменить ситуацию. Власть «логически первична по отношению к субъективности».

Теория структурации трактует структуру как двуединую сущность. Структура определяется как «структурирующее начало (правила и ресурсы), позволяющее осуществить «увязывание» времени и пространства в социальных системах». Благодаря этому структурному началу возможно существование сходных социальных практик в различных временных и пространственных рамках в «системной форме» [55, с. 17]. Социальные системы — это структурно организованная репродуцированная социальная практика или репродуцированные отношения между субъектами или коллективами, организованные как регулярная социальная практика [55, с. 17, 25]. Структурное начало проявляется и в социальных системах («репродуцированной практике»), и в «образах, сформированных памятью, ориентирующих поведение индивидов, способных к накоплению знания». Гидденс, таким образом, связывает структуру и с макро- (социальные системы) и с микроуровнями (память). Одно из основных положений теории структурации состоит в том, что «правила и ресурсы, выявляющиеся в процессе социального действия и его воспроизводства, служат одновременно средствами воспроизводства системы» [55, с. 19].

Таким образом, свойства социальных систем рассматриваются и как средство, и как результат практической деятельности индивидов; и эти системные свойства, в свою очередь, рекурсивно организуют практику индивидов.

Интегративная теория «социального действия и социальных систем» Ю. Хабермаса акцентирует дифференциацию между «жизненным миром» и более крупномасштабными социальными системами и подсистемами. Исследовать рационализацию этих двух категорий нужно, по Хабермасу, раздельно, иначе теория систем может поглотить теорию действия.

Социетальная рационализация означает институционализацию нормативной системы, рационализация «жизненного мира» предполагает «взаимодействия, направляемые не нормативно предписанным соглашением, а — прямо или косвенно — посредством коммуникативно достигнутого понимания» [57, с. 340]. Иначе говоря, рационализация жизненного мира заключается в свободном, не навязанном извне согласии.

Хабермас утверждает, что в современном мире рационализация (как действия, так и системы) происходит неравномерно. Социальная система рационализируется более редко, чем жизненный мир. В результате возникает социальное противоречие. Над обновленным жизненным миром начинает господствовать устаревшая социетальная система. Вследствие этого повседневная жизнь

человека становится все более убогой и бесцветной, жизненный мир — все более безлюдным.

Разрешение проблемы, с точки зрения Хабермаса, лежит в социетальной «деколонизации» жизненного мира, открывающей возможность рационализации в форме свободного коммуникативного согласия.

Хабермас исследовал проблемы интеграции социального действия и социальных систем и на теоретическом, и на онтологическом уровнях. В первом случае он стремился связать теорию действия и теорию систем. Во втором обосновать связь между жизненным миром и социальной системой.

Значительный интерес представляют в плане нашего обзора интегративных тенденций в социологии теоретические исследования Дж. Александера, известные под названием многомерной социологии. Он попытался сформулировать «новую теоретическую логику социологии». Она покоится на двух основаниях. Первое — проблема социального действия или особая природа норм и мотивации [11, с. 70]. Второе — проблема порядка («каким образом множество действий становится взаимосвязанным и упорядоченным» [11, с. 90]).

 Александер, как отмечает Дж. Ритцер [83, с. 491], предполагает существование макро-микроконтинуума (единства «индивидуального» и «коллективного» уровней анализа), отражающего социальный порядок в обществе. В плане макроконтинуума социальный порядок создается извне и носит коллективистский характер. В плане микроконтинуума он складывается из интериоризованных сил и носит характер индивидуалистический. Действие включает в себя «материалистическо-идеалистический» континуум, который также предполагает макро- и микроизмерения. В «идеалистическом» измерении континуума действие описывается как нормативное (макросубъективность), нерациональное и аффективное, в «материалистическом» оно является инструментальным (микрообъективность), рациональным и обусловленным.

Александер считает, что два континуума социального действия и социального порядка можно соединить. Однако, выступая за всеобъемлющий теоретический подход к пониманию социальной реальности и взаимодействию ее уровней, Александер в конечном счете резко ограничивает свою концепцию. Заключительный вывод ее гласит: «Общий абрис социальной теории может быть выведен только из коллективистской перспективы». Социальные теоретики, утверждает Александер, должны выбирать либо коллективистскую, либо индивидуалистическую перспективу. Если они выбирают первую, то они могут легко присоединить относительно небольшой элемент «индивидуального соглашения». Если же выбирают вторую, они обречены на «индивидуалистическую дилемму»: для объяснения феноменов беспорядочности им придется вводить в свою теорию сверхиндивидуальные сущности. Эта дилемма может быть разрешена только через преодоление индивидуализма.

Ритцер справедливо отмечает, что, несмотря на ряд обещающих ходов, Александер в конечном счете все-таки преувеличивает значение макро (субъективных) феноменов, что значительно снижает ценность его вклада в развитие теории макро-микроинтеграции.

Р. Коллинз предложил концепцию радикальной микросоциологии. Он пытается отойти от своего изначального этнометодоло-гического редукционизма, поднимая уровень анализа до изучения взаимодействия и арены взаимодействия: предметом исследования он избирает взаимодействие так называемых ритуальных цепей, или индивидуальных цепей интеракционального опыта, перекрещивающихся друг с другом в пространстве и времени [34, с. 998]. Однако, критикуя структурных функционалистов с их преимущественным интересом к микрообъективным и макросубъективным явлениям, он педалирует индивидуальный фактор: только люди способны что-либо реально сделать; структуры, организации, классы и общества принципиально неспособны к какому бы то ни было реальному действию. А отсюда любое причинное объяснение неизбежно сводится к действиям реальных индивидов [32, с. 12]. Таким образом, Коллинз стремится доказать, что все макрофеномены могут быть сведены к комбинации микрособытий. Он утверждает, что социальные структуры могут быть эмпирически переведены в модели повторяемых микроинтеракций [34, с. 985]. По замыслу, его теория является попыткой построить макросоциологию на радикально эмпирических микрооснованиях, что явилось бы, по его мнению, значительной подвижкой к более адекватной социологической науке.

В действительности, как видим, микротеории преобладают у Коллинза над макротеориями.

Аналогичной, хотя менее радикальной ориентации придерживается и К. Нор-Цетина [10]. Она пишет: «Я... верю в то, что кажется парадоксом, а именно в то, что через микросоциологические подходы мы узнаем больше всего о макропорядке, потому что именно эти подходы посредством своего откровенного эмпиризма предоставят нам хотя бы мимолетное впечатление о реальности, которую мы ищем. Конечно, мы не получим скорого понимания того, что является целью вопроса, микроскопически регистрируя непосредственное взаимодействие. Однако этого может быть достаточно для начала, на первое время, чтобы услышать пульс макропорядка» [10, с. 41—42].

Более интегративную позицию занимает А. Сикурел, утверждающий, что «ни микроструктуры, ни макроструктуры не являются изолированными уровнями анализа. Они всегда взаимодейст-

вуют друг с другом, несмотря на проблематическое удобство исследования только одного из двух уровней анализа» [30, с. 54].

М. Хечтер стремится объединить микро- и макроуровни исследования посредством концепции «рационального выбора». Он критикует «нормативный» и «структурный» подходы, ограничивающие субъекта в возможностях выбора способа достижения цели: с его точки зрения, любые структурные и нормативные принуждения оставляют индивиду возможность такого выбора. В сущности, основное внимание Хечтера направлено скорее на развитие концепции выбора, чем на обоснование интегративного подхода. Концепция «рационального выбора» — одна из модификаций микроуровневой теории социального действия.

Д. Коулмен, теоретик обмена, последовательно критиковавший структурный функционализм, формулирует еще один вариант интегративной теории социального действия: «оказывается, что центральных проблем две: каким образом целенаправленные действия субъектов складываются в поведение системного уровня и как, с другой стороны, эти целенаправленные действия формируются принуждениями, проистекающими из поведения системы» [31, с. 1312]. Коулмен полагает, что следует учитывать понятия «намерения», «целенаправленности» и «гомеостаза», но ограниченно, только на уровне действующих субъектов в социальной системе, а не на уровне самой системы.

Таким образом, американский социолог пытается реконструировать теорию социального действия, обращаясь к ее микрооснове: социальным действиям отдельных людей или «корпоративных субъектов».

Теория Коулмена представляет, на наш взгляд, попытку распространить концепцию «теоретического гуманизма» на интерпретацию социальной реальности и ее процессов. Это одна из разновидностей микротеоретического подхода к социальной реальности.

Избежать крайностей «теоретического гуманизма» и структурализма попытался Б. Хиндес. Согласно его интерпретации, теоретический гуманизм трактует социальную жизнь с точки зрения «конституирующих действий индивидов» [60, с. 113]. Тем самым Хиндес противопоставляет свою теорию структурализму, анализирующему социальную жизнь в плане функционирования социальных целостностей. В противовес микроэкстремизму теоретического гуманизма и структуралистскому макроэкстремизму Хиндес предлагает «всеобъемлющую» интегративную концепцию социальной реальности, состоящую в «радикально антиредукционистском подходе» — в допущении, что социальные феномены всегда зависят от определенных и определимых факторов. Эти факторы включают решения и действия субъектов, а также социальные условия, внешние по отношению к индивиду и несводимые к какому бы то ни было общему принципу объяснения. Действующие субъекты, по Хиндесу, одновременно и способны творить, и ограничены принуждением, они могут изменить социальную реальность, но не сразу и не в одиночку.

Р. Эмерсон и его ученики разработали вариант "теории обмена, акцентирующий макро- и микросвязь. Эмерсон формулирует основной принцип своей концепции как попытку расширить теорию и исследование обмена с микроуровня до макроуровня через изучение структур сети обмена. Его комментирует его последовательница К. Кук: использование понятия сетей обмена, отмечает она, способствует развитию теории, которая «закроет концептуальную брешь» между изолированными индивидами или диадами и более крупными агрегатами индивидов (например, формальные группы или ассоциации, организации, соседства, политические партии и т. д.). Эмерсон и Кук исходят из основных посылок микроуровневой теории обмена. «Обменный подход, — отмечает Эмерсон, — в первую очередь сосредоточивает внимание на выгодах, получаемых и привносимых людьми в процессе социального взаимодействия» [47, с. 31].

Эмерсон выделяет три основных аспекта теории обмена: во-первых, люди, которым события выгодны, стремятся «рационально» содействовать этим событиям; во-вторых, люди могут пресытиться, и тогда указанные события перестанут восприниматься как выгодные; в-третьих, выгоды, получаемые людьми через участие в социальных процессах, зависят от того, что они в состоянии предоставить в обмен. Поэтому теория обмена «фокусируется на потоке выгод от одних индивидов к другим через социальное взаимодействие» [47, с. 33].

Эмерсон различает экономическую и социальную теорию обмена. Первая сосредоточивается на изолированных, независимых сделках между людьми; вторая — на «повторяющихся сделках между взаимозависимыми субъектами» или «взаимозависимыми, более или менее связанными социальными отношениями» [47, с. 36]. Изложение своего варианта теории обмена Эмерсон начинает с психологии обмена, продвигаясь затем в направлении более макроуровневых феноменов. Он критикует Дж. Хоманса и других теоретиков обмена за слишком сильный акцент на взаимодействие и неадекватно малое внимание к психологической стороне обмена.

Анализируя диадический обмен, Эмерсон заключает, что такие важные социальные феномены, как власть или возможность эксплуатации других, не могут изучаться на примере изолированной пары: «Власть в любом социологически значимом смысле является социально-структурным феноменом» [47, с. 45—46].

Применение теории обмена к коллективному действующему субъекту предполагает исследование межорганизационного обмена. Идея «сетей обмена» связана с изучением обменных отношений между позициями внутри социальных сетей. Теория «обменных

сетей», или социальных структур, состоящих из двух или более взаимосвязанных обменных отношений (исторически сложившихся, устойчивых серий обменов) между действующими субъектами, имеет, по мнению Эмерсона и Кук, теоретические преимущества, так как позволяет применить хорошо разработанные категории диадического обмена к макроуровням анализа.

Эмерсонова теория обмена представляет собой шаг в сближении со структурализмом. Если Хоманс и Блау относят обмен к психологическим процессам, из которых складываются структурные модели взаимодействия, то для Эмерсона структурные модели заданы извне и индивид выбирает из наличных те формы или стереотипы поведения, которые обещают краткосрочные или долгосрочные выгоды. Теория обмена Эмерсона движется в макроструктуралистском направлении.

Макротеоретическая трактовка социальной реальности и ее процессов представлена и в работах Р. Берта [28]. Он был первым из теоретиков социальных сетей, стремившихся разработать интегративный макро-микроподход.

Берт развивает концепцию, которая, по его мнению, позволит, избежать разрыва между «атомистическим» (индивидуальным) и нормативным (включенным в структуру) действием, — концепцию, которая является не синтезом двух существующих перспектив, а третьей точкой зрения, призванной объединить обе. Он обозначил свою перспективу как структурную. Хотя действия индивидов целенаправленны (поиски выгод), их стереотипы поведения и восприятия, их деятельностный потенциал полностью определяются социальной структурой. Однако действия, вызванные структурными принуждениями, могут привести к изменению самой структуры, тогда возникнут новые принуждения.

Р. Будон назвал свою интегративную теорию «методологическим индивидуализмом». В качестве «логических атомов» исследования он рассматривает индивидов, включенных в систему взаимодействия. Он возражает против принятия в качестве простейшей единицы анализа агрегата (класс, группа, нация) .

В центре внимания Будона индивидуальный действующий субъект — как в микро-, так и в макроплане. Он описывает «человека социологического» (homo sociologicus), противопоставляя его «человеку экономическому» (homo economicus). «Человек социологический» делает не то, что он предпочитает, а то, что его заставляют делать привычка, интериоризованные ценности, а в более общем плане — этические, когнитивные и физические условия. При этом подчеркивается, что выбор субъектом поведения определяется, по крайней мере частично, структурой ситуации и его положением в ней. Резюмируя свою теоретическую позицию, французский социолог утверждает, что действующий субъект обладает некоторой автономией, варьирующей в зависимости от контекста.

Итак, нельзя не признать, что в. решении проблемы интеграции «действия» и «структуры» в западноевропейской и американской социологии сделан серьезный шаг. Обозначена тенденция когерентности социологических теорий. Но она пока остается лишь тенденцией, не приводя к окончательному решению проблемы.

Идея организации структуры социологического знания вокруг ее центральной проблемы, на наш взгляд, является плодотворной. Различные социологические парадигмы обосновали различные структурные элементы социальной реальности. Социологические теории дали интерпретацию взаимодействий различных комбинаций этих элементов и раскрыли (с большей или меньшей степенью обоснованности) их значение в жизнедеятельности общества. На основе этих теорий были проведены многочисленные конкретные исследования уровней социальной реальности: микро и макро, субъективного и объективного.

Социология, как любая научная дисциплина, самоопределяется по специфическому для нее относительно самостоятельному множеству сущностно взаимосвязанных проблем. Если между проблемами данной науки слабые связи, то следует отобрать одну или несколько центральных проблем, с которыми соотносятся другие. Рассмотрим две такие центральные проблемы, выдвинутые социологами.

Первая, обоснованная в исследованиях Р. Тернера [93], обозначена как проблема социального порядка. Вторая, проблема уровней социальной реальности, получила развитие в трудах Дж. Ритцера [83].

Проблема «социального порядка» первоначально была сформулирована еще Т. Гоббсом: как возможно существование общества, организованной общественной жизни? Избрание в качестве организующего звена социологии проблемы социального порядка можно оспаривать прежде всего по соображениям идеологическим, поскольку широко распространено (и не только среди советских ученых) мнение, будто стремление организовать социологическую теорию вокруг проблемы социального порядка свидетельствует о консервативных идеологических позициях исследователя. Учитывая это обстоятельство, можно признать несомненной заслугой Тернера четкое отделение логических и историко-социологических оснований выбора проблемы порядка центром теоретических исследований от идеологических соображений. В частности, он обращает внимание на ту простую мысль, что сама идея человеческого общества предполагает порядок и что его противоречия и изменения (в том числе революционные) можно представить только исходя из него же. Эта центральная проблема порядка ставится Тернером как вопрос об условиях, при которых формируются, поддерживаются, изменяются и разрушаются различные виды социальной организации.

Многообразные процессы, которые формируют организацию индивидов, групп и других социальных единиц, иными словами,

преобразуют их взаимодействие в социальную систему, Тернер обозначает общим термином «институционализация». Основная проблема социологической теории предстает как задача объяснения процессов институционализации и деинетитуционализации. С этой точки зрения комплексы понятий, объясняющие отношения внутри малой группы взаимодействующих индивидов, между группами, между большими организациями и т. д., составляют разные уровни анализа более общего процесса институционализации. И основная задача парадигмы «социального порядка» — выявить, на какие стороны и черты процесса институционализации в первую очередь указывают те или иные социологические теории, с тем чтобы, комбинируя их результаты, подготовить почву для комплексного решения теоретической проблемы порядка.

Идея Дж. Ритцера об организации социологического знания вокруг модели «уровней социальной реальности» предполагает исследование взаимодействия четырех уровней: макро—микро и объективного—субъективного. По его мнению, интегральная модель социальной реальности включает макрообъективные явления (например, бюрократия), макросубъективные структуры (например, ценности), микрообъективные феномены (например, типы взаимодействия) и микросубъективные факты (например, процесс конструирования субъектом социальной реальности).

Практическое значение интегральной модели социальной реальности заключается в том, что при подготовке и проведении любого значимого социологического исследования она позволяет, во-первых, установить реальные взаимосвязи между различными уровнями социальной реальности, во-вторых, Служит основанием классификации изучаемых явлений и, в-третьих, требует применения адекватной этим явлениям методики и техники.

Ритцер попытался интерпретировать интегральную модель социальной реальности в связи с основными парадигмами западноевропейской и американской социологии: макрообъективному и мак-росубъективному уровню соответствует так называемая парадигма «социальных фактов»; макросубъективному и частично микросубъективному (это касается ментальных процессов) уровням — парадигма «социальных дефиниций», а микросубъективному уровню — парадигма «социального поведения» (поскольку в последнем исключаются ментальные процессы).

Подход к социологическим парадигмам с точки зрения их связи с уровнями социальной реальности, согласно Ритцеру, создаст многообещающую перспективу выработки интегральной социологической парадигмы.

Ритцер установил или, вернее, выявил взаимосвязь социологических парадигм, каждая из которых, претендуя на универсальность, в то же время решает, и весьма основательно, ряд проблем, связанных с изучением и пониманием социальной реальности (например, роль символов и значений в детерминации социального поведения индивида и т. д.). Например, символический интеракционизм, акцентируя микросубъективный и микрообъективный уровни социальной реальности, в то же время обращается к анализу макроуровней этой реальности.

Предложенные Тернером и Ритцером теоретические модели имеют несомненное эвристическое и практическое значение для упрочения парадигматического статуса социологии. Но это лишь первый шаг в данном направлении. Изолированный «логико-социологический» подход к анализу современного состояния социологического знания, как правило, оказывается не в состоянии адекватно оценить систему теоретической мысли того или иного социолога либо социологической теории в целом. Дело в том, что вследствие «чисто» логико-социологического анализа системы мысли оказываются разъяты на отдельные утверждения, отвечающие произвольно избранным критериям «научности».

В действительности же внешне эквивалентные понятия и утверждения вовсе не равнозначны, если рассматривать их в составе соответствующих теоретических систем, в которых они выполняют различные функции. Подобную операцию разъятия Тернер произвел, в частности, с социологической концепцией К. Маркса, продемонстрировав в результате формальное тождество некоторых ее положений с тезисами современных теорий конфликта. Тернер игнорирует коренные различия содержательных аспектов сопоставляемых концепций. Целостный, истинно социологический подход к теории Маркса показал бы абсолютно разную социально-классовую направленность внешне аналогичных суждений. Общий логико-социологический подход не отменяет специального методологического анализа теорий, но вносит в него необходимые коррективы. Кроме оценок теоретических позиций с точки зрения универсально отвлеченных критериев научного знания об обществе в целом не меньшее значение приобретает анализ роли, которую эти позиции — являются ли они в свете позднейшего опыта «истинными» или «ложными», «научными» или «ненаучными» — играли и играют в жизни тех конкретных сообществ и групп, в которых они возникли, привились и функционировали в качестве адекватного общественного знания. Такой аспект анализа и у Д. Тернера, и у Дж. Ритцера, и у многих других представленных нами теоретиков отсутствует. И в свете того, что было сказано выше о почти неизбежной фрагментарности сравнительного логико-методологического анализа понятий и утверждений разных теорий, дальняя цель авторов не кажется такой уж ясной и бесспорной. Не обернется ли будущая комбинация из наследия рассматриваемых им «парадигматических перспектив» западной социологии вместо синтетического разрешения проблем социального порядка и построения модели уровней социальной реальности насильственной эклектикой понятий, суждений и примеров, вырванных из своего контекста? Такое вполне может случиться.

Однако, несмотря на эти критические замечания, анализ внутренней логической структуры основных парадигм западной социологии и попытки их синтеза представляют несомненный интерес. Более того, начали вырисовываться контуры второго плана в интеграции западной социологической мысли. Он состоит в выявлении внутренних связей двух главных проблем. А эти связи реально существуют. На различных уровнях социальной реальности в их различных комбинациях усиливается или ослабевает действие интеграционных или дезинтеграционных факторов, определяющих качество социального порядка, степень организации или дезорганизации социальной жизни общества.

Поиски в направлении единой теории («метатеории») продолжаются. Собственно, идея такой метатеории родилась с рождением социальной мысли. Вспомним Гоббса с его вопросом: как вообще возможно существование общества, организованной социальной жизни? Более специальный пример — теоретизирование Э. Дюркгейма («Социологический метод», 1899).

В конце XX столетия, после продолжительных дебатов социологических школ, каждая из которых, углубляясь в исследование какой-либо из сторон социальной реальности, могла абстрагироваться от других ее сторон, наука об обществе вновь возвращается к интегративной тенденции. Возвращается на качественно новом этапе, обогащенная изощренной методикой эмпирического исследования, использованием достижений многих наук — психологии и философии, истории и этнографии, а также других отраслей естественного и общественного знания.